Шарлотта Бронте. Шерли
страница №3
...ом, чтовсякое богохульство - это смертный грех и что наступит когда-нибудь день
Страшного суда.
Да, мистер Йорк тоже верит, что наступит когда-нибудь день Страшного
суда, иначе как же будет воздано по заслугам всем негодяям, которые
торжествуют в этом мире, безнаказанно разбивают невинные сердца,
злоупотребляют незаслуженными привилегиями, позорят свое высокое звание,
вырывают изо рта у бедняка кусок хлеба, подавляют своим высокомерием честных
людей и подло раболепствуют перед знатными господами. Когда же будет им
отплачено той же монетой?
- И вот, - говорил Йорк, - когда я готов был пасть духом при виде зла,
торжествующего на этой нечестивой, мерзкой планете, я брал в руки вон ту
книгу, - он указал на стоявшую в книжном шкафу библию, - наугад открывал ее,
и мне неизменно попадалось изречение, как бы светившееся сернистым голубым
пламенем. И мне становилось ясно, - утверждал Йорк, - что ожидает в будущей
жизни иных из нас, словно ангел с большими белыми крыльями появился на
пороге и возвестил мне это.
- Сэр, - ответил Хелстоун со всем достоинством, на какое был способен,
- высокая мудрость человека состоит в том, чтобы познавать самого себя и тот
предел, куда он направляет стопы свои.
- Да, да, но вспомните, мистер Хелстоун. Невежество было унесено от
самых врат небесных и брошено у врат ада на склоне горы.
- Но я помню также, мистер Йорк, что слепая Гордыня, не видя дороги,
рухнула в глубокую пропасть, вырытую князем тьмы, чтобы завлекать туда
тщеславных дураков, и разбилась вдребезги.
Тут Мур, который, не принимая участия в споре, давно прислушивался к
нему с любопытством беспристрастного свидетеля, - ибо его равнодушие к
политике, так же как и к досужей болтовне соседей, позволяло ему быть
беспристрастным судьей в подобного рода перепалках, - счел нужным вмешаться:
- Хватит вам оскорблять друг друга и доказывать, как искренне вы друг
друга ненавидите и презираете. Что касается меня, то вся моя ненависть
направлена против негодяев, переломавших мои машины, и ее не осталось ни для
моих приятелей, ни тем более для столь смутных понятий, как вера или
правительство. Но должен вам сказать, джентльмены, вы оба показали себя в
весьма невыгодном свете. Я не решаюсь провести ночь под крышей такого
бунтовщика и богохульника, как вы, мистер Йорк; боюсь я и возвращаться домой
вместе с таким жестоким, деспотичным священником, как вы, мистер Хелстоун.
- Я-то во всяком случае ухожу, - мрачно заявил священник. - Поедемте
вместе, если хотите, или оставайтесь - как вам угодно.
- Нет, совсем не "как угодно". Он тоже отправится с вами, - заявил
Йорк. - Уже за полночь; а у меня в доме никому не позволено засиживаться
позднее. Ступайте оба.
Он позвонил в колокольчик.
- Сара, - сказал он вошедшей служанке, - выпроводи людей из дома, запри
дверь и ложись спать. А вы, джентльмены, пожалуйте уходите, - добавил он,
обращаясь к гостям.
Он посветил им, пока они шли к выходу, и чуть ли не вытолкал их вон.
На дворе они увидели своих людей, тоже спешно выгнанных из кухни; у
ворот стояли их лошади; они сели верхом и поехали, Мур, посмеиваясь над тем,
как бесцеремонно их выставили за дверь, а Хелстоун - сердясь и негодуя.
ГЛАВА V
Домик в лощине
Когда Мур проснулся на следующее утро, хорошее настроение еще не
покинуло его. Он вместе с Джо Скоттом переночевал на фабрике, соорудив для
себя ложе из всех подходящих предметов, какие оказались под рукой в
различных уголках конторы. Хозяин - всегда ранняя пташка - на этот раз
поднялся раньше обычного; одеваясь, он даже принялся напевать французскую
песенку и разбудил Джо.
- Да вы, я вижу, не унываете, хозяин?
- Ничуть, mon garcon, что означает "дружище", - вставай-ка и ты
поживее, и пока мы с тобой будем обходить фабрику, до начала работы я успею
посвятить тебя в свои планы. У нас все-таки будут машины, Джозеф: слыхал ли
ты что-нибудь о Брюсе?{51}
- И о пауке? Слыхал, как же; я читал историю Шотландии и знаю ее небось
не хуже вашего; вы хотите сказать - не уступим?
- Вот именно.
- Любопытно, а много в ваших краях таких вот упорных, как вы? -
осведомился Джо, складывая и убирая в угол свою временную постель.
- В моих краях? А где же это - мои края?
- Как же! Франция - разве нет?
- Ну уж нет! Правда, Франция завладела Антверпеном, где я родился, но
это еще не делает меня французом!
- Значит, Голландия?
- Тоже нет. Я не голландец; ты путаешь Антверпен с Амстердамом.
- Так Фландрия?
- Что ты выдумываешь, Джо! Какой я фламандец! Разве у меня лицо
фламандца? Нескладный нос картошкой, низкий, словно срезанный, лоб,
водянистые глаза a fleur de tete*? Или я коротконогий толстяк, как все эти
фламандцы? Впрочем, ты и представления не имеешь, как они выглядят -
нидерландцы. Нет, Джо, я уроженец Антверпена, так же как и моя мать, но
родом она была из Франции, вот почему я и говорю по-французски.
______________
* Навыкате (франц.).
- Зато отец ваш был йоркширцем, - значит, и вы немного йоркширец; да
оно и видно, что вы нам сродни, вам только бы наживать денежки да идти в
гору!
- Джо, ты просто наглец! Правда, такой тон для меня не новость. И в
Бельгии рабочие держатся очень развязно с хозяевами, то есть я хочу сказать
brutalement, что, пожалуй, вернее всего перевести как "грубо".
- Что ж, у нас тут принято говорить, что думаешь, без обиняков! Молодые
священники и большие господа из Лондона иной раз поражаются на нашу
неотесанность, а мы и рады подразнить их; смешно смотреть, как они негодуют,
закрывают глаза и разводят руками, словно им выворачивает душу, да так и
сыплют словами: "Ужас! Вот дикари! До чего же грубы!"
- Вы и есть дикари, Джо. Что ты думаешь, вы здесь образованные?
- Не то чтобы очень, но кое-что знаем! Мне сдается, рабочий люд на
севере посмышленее, да и посметливее этих пахарей-южан. Ремесло отточило нам
мозги; а механикам вроде меня и подавно приходится шевелить мозгами; сами
знаете, что значит следить за машинами, - вот я уже и навострился; если мне
что не понятно, я стараюсь дойти своим умом, и бывает, соображу что к чему;
да и почитать я охотник - интересуюсь, что наши правители думают делать с
нами и для нас; а есть у нас и посмышленее меня! Среди тех же замасленных
парней и красильщиков, измазанных краской, найдется немало толковых, что и в
законах разбираются не хуже вас и старого Йорка и, уж конечно, лучше этого
слюнтяя, Кристофера Сайкса из Уинбери, или того же долговязого, хвастливого
болтуна - ирландского Питера, помощника Хелстоуна.
- Знаю, Джо, ты считаешь себя умником!
- Н-да, меня не проведешь, разберу что к чему, да и подходящего случая
не упущу; я половчее тех, кто считает меня за низшего. Что толковать, в
Йоркшире у нас много таких, как я, а есть и получше меня.
- Ну, разумеется - ты великий человек, ты просто самородок. Но вместе с
тем ты наглец и самодовольный болван; если ты понахватался кое-каких
начатков практической математики да, глядя в красильный чан, усвоил в химии
кое-какие азы, тебе еще не стоит считать себя каким-то непризнанным ученым.
Ни к чему также спешить с выводом, что если в торговом деле не всегда все
идет гладко и ваш брат, рабочий, остается иной раз без работы и куска хлеба,
то значит, все вы мученики и весь образ правления в нашей стране никуда не
годен. И незачем вбивать себе в голову, что добродетель ютится только в
хижинах и никогда не заглядывает в каменные дома; должен признаться, меня
раздражает эта ерунда, - уверяю тебя, род людской везде одинаков, будь то
под соломенной кровлей или черепичной крышей, в каждом живом существе
перемешаны и пороки и добродетели, а уж чего больше - это определяется
отнюдь не званием или положением; мне приходилось встречать негодяев среди
богатых, и бедных, и среди людей среднего достатка, которые умеют
довольствоваться малым. Но вот уже и шесть часов! Хватит болтать, Джо, пора
звонить в колокол!
Была середина февраля: в шесть часов заря едва занималась, под ее
бледными лучами плотный мрак ночи редел, переходя в полупрозрачную молочную
мглу. В это утро заря была особенно бледной: восток не заалел, розовое
сияние не согрело его. День медленно поднимал веки, мутным и скучным
взглядом окидывал холмы, и вам уже не верилось, что может выглянуть солнце,
что его не загасил ночной ливень. Дыхание утра было таким же холодным, как
его лик. Сырой ветер разгонял ночные тучи, и когда они разошлись, глазам
открылся тускло-серебристый круг, опоясавший горизонт, и застланный пеленой
тумана небосвод. Дождь перестал, но земля была еще совсем мокрая, лужи и
ручейки набухли от воды.
Окна фабрики засветились, колокол зазвонил - и вот уже начали сбегаться
детишки; будем надеяться, что в спешке они не успели очень прозябнуть в это
неприветливое утро; но, быть может, оно показалось им не особенно суровым -
они ходили на фабрику и в ливень, и в метели, и в трескучие морозы.
Мур стоял у ворот, считал их и пропускал во двор; тем, кто опаздывал,
он делал замечание, а Джо Скотт, со своей стороны, добавлял два-три словечка
покрепче, когда они входили в цех; однако ни хозяина, ни старшего мастера
нельзя было упрекнуть в излишней суровости; ни тот, ни другой не были
грубыми или жестокими людьми, хотя такое впечатление и могло создаться, ибо
один опоздавший рабочий был оштрафован; Мур тут же у ворот взял с него пенни
и предупредил, что в следующий раз взыщет вдвое.
В подобных случаях правила, разумеется, необходимы, и понятно, что
чересчур строгие и жестокие хозяева вводят у себя чересчур строгие и
жестокие правила, иногда даже и бесчеловечные, как это бывало в описываемое
время; но хоть я и показываю характеры, далекие от совершенства (каждое
лицо, выведенное в этом романе, будет страдать кое-какими недостатками, ибо
перо мое отказывается рисовать идеальные образы), однако я не ставлю своей
задачей показывать совсем уж скверных, порочных людей. Истязателей детей,
мучителей и тиранов я препоручаю ведению тюремщиков: романист же вправе не
пятнать страниц своей книги описанием их позорных деяний.
Итак, я не стану терзать моего читателя, поражая его воображение
рассказами о бичеваниях и побоях, но рада буду сообщить ему, что ни Мур, ни
его старший мастер ни разу не ударили ребенка, из числа работавших на
фабрике. Правда, Джо однажды высек собственного сына за ложь и упорство во
лжи; однако, будучи, как и его хозяин, человеком уравновешенным, спокойным и
благоразумным, предпочитал избегать телесных наказаний.
Мур бродил по фабрике, заходя то в красильню, то на фабричный двор, то
на товарный склад до тех пор, пока не рассвело. Но вот наконец взошло и
солнце, - бледное, бесцветное, словно ледяной шар, - оно показалось из-за
темного гребня холма, слегка посеребрило тускло-свинцовый край плывшего над
холмом облака к словно нехотя заглянуло во все концы той лощины, или узкой
долины, за которой мы с вами наблюдаем. Пробило восемь часов; огни на
фабрике погасли; прозвучал сигнал к завтраку; дети, освободясь на полчаса от
своего тяжкого труда, принялись за еду: в корзиночках у них был хлеб, а в
маленьких жестянках - кофе. Будем надеяться, что этот скудный завтрак утолит
их голод, и очень жаль, если это не так.
Теперь наконец Мур покинул фабричный двор и направился к своему жилищу.
Оно было расположено недалеко от фабрики, но живая изгородь и насыпь по обе
стороны дорожки придавали ему вид уединенного, тихого уголка. Это был
небольшой, чисто выбеленный домик с зеленым крыльцом; возле него, так же как
и под окнами, вытянулись тонкие коричневые стебли вьющихся растений, еще
совсем голые, но обещавшие одеться к лету пышной листвой и цветами. Перед
домом расстилалась лужайка, были разбиты цветочные грядки, на их темных
полосах кое-где в укромных уголках из земли уже пробивались первые ростки
подснежника и изумрудно-зеленого крокуса. Весна в этом году была поздняя;
зима была суровой и затяжной, последний снег сошел только перед ливнем
прошлой ночью, и отдельные его клочья еще тускло белели кое-где на склонах
холмов и на их вершинах; на лужайке, на пригорках и под живой изгородью
трава была не сочно-зеленой, но блекло-желтой. Позади домика возвышались три
стройных дерева, не особенно раскидистых, но так как у них не было
соперников, то и они радовали взгляд и хоть немного украшали садик. Таким
было жилье Мура; это уютное гнездышко, созданное для тихих радостей, для
созерцательной жизни, показалось бы тесным человеку энергичному и
честолюбивому.
Скромное, приятное жилье это, очевидно, не слишком привлекало к себе
владельца; не входя в дом, Мур взял из-под навеса лопату и принялся работать
в саду. С четверть часа он копал землю, когда вдруг отворилось окно и
женский голос окликнул его:
- Eh bien! Tu ne dejeunes pas ce matin?*
______________
* Ты что же, решил сегодня не завтракать? (франц.)
Мур ответил тоже по-французски, и дальнейшая беседа между ними
продолжалась на том же языке; однако я предпочитаю перевести тебе, читатель,
их разговор.
- А завтрак готов, Гортензия?
- Конечно, уже с полчаса, как он тебя ждет.
- И я тоже жду; я голоден как волк.
Бросив лопату, Мур поднялся на крыльцо и узким коридором прошел в
маленькую столовую, где был уже приготовлен завтрак - кофе, хлеб с маслом и
отнюдь не английское блюдо - пареные груши. За столом хозяйничала дама,
только что беседовавшая с ним. Я хочу описать ее, прежде чем продолжать
повествование.
Эта особа высокого роста, в меру полная, выглядела чуть постарше Мура -
ей было лет тридцать пять; у нее были очень темные волосы, накрученные на
папильотки, румяные щеки, короткий нос и черные глазки-бусинки. Нижняя часть
лица казалась тяжеловатой в сравнении с верхней, так как у нее был низкий
лоб, изрезанный морщинами; выражение лица не то чтобы злое, однако несколько
недовольное; в ее внешности было нечто забавное и вместе с тем раздражающее.
Особенно нелепым был ее костюм - полотняная кофта в полоску и короткая
шерстяная юбка, открывавшая до щиколоток не слишком изящные ноги.
Читатель, тебе, конечно, показалось, что я вывела перед тобой неряху?
Вовсе нет. Гортензия Мур (она приходилась Муру сестрой) была хозяйственной и
аккуратной женщиной; юбка, кофта и папильотки составляли ее домашний
утренний наряд, в котором она привыкла до полудня "заниматься хозяйством" на
родине. Она не считала обязательным для себя одеваться на английский лад
только потому, что вынуждена была жить в Англии; сохраняя верность старинным
бельгийским модам, она ставила себе это в заслугу.
Мадемуазель была самого высокого мнения о своей особе, и нельзя
утверждать, чтобы такое мнение было совершенно незаслуженным, - кое-какими
хорошими и даже ценными качествами она обладала. Однако она несколько
преувеличивала ценность этих качеств, не придавая никакого значения
сопровождавшим их недостаткам. Вам не удалось бы убедить ее в том, что она -
женщина ограниченная, не свободная от предрассудков, мелочно обидчивая,
слишком носится со своей собственной персоной, со своим достоинством, а ведь
это было именно так. Но когда никто не оспаривал ее притязаний на
изысканность и не оскорблял ее предрассудков, она становилась доброй и
дружелюбной. К обоим своим братьям (кроме Роберта, у нее был еще один брат)
она была очень привязана. Последние представители угасающего рода, оба они
были для нее почти священны; Луи, однако, она знала гораздо меньше, чем
старшего брата; еще совсем мальчиком он был отправлен в Англию и окончил там
английскую школу. Ни по образованию, ни по природным склонностям он не
годился в предприниматели, и когда рухнули его надежды на наследство и ему
пришлось подумать о заработке, он избрал суровый и скромный путь учителя.
Сперва он был репетитором в школе, а сейчас, по слухам, служил гувернером в
частном доме. О Луи мадемуазель отзывалась как о человеке, не лишенном
способностей, но чересчур робком и тихом; ее похвала Роберту звучала
по-иному, без всяких оговорок, она гордилась им и считала его величайшим
человеком в Европе: в ее глазах все его слова и поступки были достойны
похвалы, и весь мир должен был разделять ее мнение. Ничто не может быть
чудовищнее и постыднее, чем мешать Роберту в его делах, - разве не мешать ей
самой.
И вот едва лишь ее любимый Роберт сел за стол, как она, положив ему на
тарелку пареных груш и большой кусок сладкого пирога, принялась ахать и
изливать свое негодование по поводу ночного происшествия.
- Quelle idee! Ломать машины! Quelle action honteuse! On voyait Bien
que les ouvriers de ce pays etaient a la fois betes et mechants. C'etait
absolument comme les domestiques Anglais, les servantes surtout: rien
d'insupportable commme cette Sarah, par exemple!*.
______________
* Подумать только! Позорный поступок! Сразу видно, что рабочие в этой
стране глупы и злобны! Не лучше их и английские слуги, и в особенности
служанки! Что может быть, например, невыносимее нашей Сары! (франц.)
- Она производит впечатление опрятной и старательной девушки, - заметил
Мур.
- Не знаю уж, какое она производит впечатление! Да я и не говорю, что
она ленива или грязна, mais elle est d'une insolense!* Вчера, например,
спорила со мною целых четверть часа насчет приготовления говядины; говорит,
что я ее вывариваю и она становится как тряпка, что ни один англичанин не
стал бы есть такого блюда, как наша bouilli**, что мой бульон - просто
теплая, мутная вода, а что касается choucroute***, так ее и в рот не
возьмешь! Бочонок, который стоит у нас в погребе, отлично приготовленный
моими собственными руками, она называет свиным пойлом, помоями! Я измучилась
с этой девчонкой, а прогнать ее не решаюсь - вдруг попадется еще худшая.
Так-то вот и ты, мой бедный дорогой брат, бьешься со своими рабочими!
______________
* Но как она дерзка! (франц.)
** Вареная говядина (франц.).
*** Кислая капуста (франц.).
- Боюсь, что ты не очень хорошо чувствуешь себя в Англии, Гортензия.
- Мой долг, дорогой брат, чувствовать себя хорошо там, где находишься
ты; если бы не это, многое заставило бы меня пожалеть о нашем родном городе.
По-моему, люди здесь дурно воспитаны, они позволяют себе насмехаться над
моими привычками: если работница с твоей фабрики, зайдя иной раз к нам на
кухню, застает меня за стряпней (ты же знаешь, я не могу доверить Саре ни
одного блюда), она позволяет себе усмехаться при виде моей кофты и юбки. А
если я принимаю приглашение и еду в гости, как это было раза два-три, я
замечаю, что на меня не обращают внимания, мне не оказывают должного
уважения. Представительница таких достойных семей, как Жерары и Муры, вправе
требовать к себе уважения и, не видя его, чувствовать себя задетой. В
Антверпене ко мне относились почтительно! Здесь же стоит мне открыть рот в
обществе, как все начинают переглядываться, словно я скверно говорю
по-английски, а ведь я-то знаю, что мое произношение безупречно.
- Не забывай, Гортензия, что в Антверпене мы слыли богачами; в Англии
нас считают бедняками.
- Разумеется, но до чего же люди корыстолюбивы! Помнишь, мой друг, в
прошлое воскресенье лил дождь, и я, отправляясь в церковь, надела свои
опрятные черные сабо, - в них, конечно, неудобно выйти на улицу большого
города, но нет ничего предосудительного в том, чтобы шлепать в них по грязи
здесь, - и вот когда я спокойно и с достоинством, по своему обыкновению,
вошла в церковь, четыре дамы и четыре джентльмена фыркнули и уткнулись
носами в молитвенники.
- Ну что ж, не надевай больше сабо... Я и раньше говорил тебе, что
здесь это не принято.
- Но, брат, это не простые сабо, какие носят крестьяне. Это sabots
noirs, tres-propres, tres-convenables*. Весьма почтенные жители городов Монс
и Лез, расположенных неподалеку от такой элегантной столицы, как Брюссель, в
зимнюю пору чаще всего надевают именно такие башмаки. Пусть бы кто отважился
походить по грязи фламандских дорог в парижских ботинках, on m'en dirait des
nouvelles**.
______________
* Это черные башмаки, вполне приличные (франц.).
** Воображаю, как он будет выглядеть (франц.).
- Что нам теперь Монс и Лез и фламандские дороги! С волками жить -
по-волчьи выть, и мне кажется, тебе не следует носить здесь кофту и юбку. Я
что-то не видел, чтобы английские дамы так одевались. Спроси хотя бы
Каролину Хелстоун.
- Каролину? Мне спрашивать Каролину? Советоваться с ней насчет моих
платьев? Это она должна во всем со мной советоваться - она еще совсем
девочка.
- Ей восемнадцать или во всяком случае семнадцать лет. В этом возрасте
девушки уже знают, как надо одеваться.
- Нет уж, прошу тебя, брат, не балуй Каролину. Не нужно, чтобы она о
себе возомнила; сейчас она скромна и непритязательна, пусть такой и
останется.
- Это и мое желание. А сегодня ты ее ждешь?
- Да, как всегда к десяти часам, на урок французского языка.
- Она-то, надеюсь, не смеется над тобой?
- Нет, она уважает меня больше, чем кто бы то ни было; правда, у нее
была возможность ближе познакомиться со мной. Она убедилась, что я умна,
образованна, справедлива, обладаю хорошими манерами и всеми достоинствами
настоящей дамы из порядочной семьи.
- И ты ее любишь?
- Люблю? Этого я не могу сказать. Я не из тех, кто способен на пылкие
чувства, но зато на мою дружбу всегда можно положиться. Она мне
родственница, и я отношусь к ней с участием; как сирота, она вызывает мое
сострадание, да и поведение ее на уроках до сих пор было таково, что могло
только увеличить мою зародившуюся симпатию к ней.
- Она хорошо себя ведет на уроках?
- Очень хорошо. Ты знаешь, я умею пресекать фамильярность, внушать к
себе уважение и почтение! Но я проницательна и вижу, что Каролина отнюдь не
безупречна; характер ее оставляет желать лучшего.
- Налей мне еще кофе и, пока я буду пить, позабавь меня рассказом о ее
недостатках.
- Дорогой брат, как я рада, что ты завтракаешь с аппетитом после столь
утомительной ночи! Что и говорить, у Каролины есть недостатки, но при моей
чуть ли не материнской заботе и твердом руководстве она, надо надеяться,
исправится. Есть в ней какая-то скрытность, и это мне не нравится: девушке
подобает быть кроткой и покорной. И потом я замечаю в ней излишнюю
восторженность, и это тоже меня раздражает. Но чаще всего она тиха, даже
задумчива и печальна. Надеюсь, что со временем мне удастся выработать в ней
более ровный, степенный характер и искоренить эту непонятную задумчивость.
Все непонятное я не одобряю.
- Должен сказать, я ничего не понял. Что ты подразумеваешь под излишней
восторженностью?
- Лучше всего, пожалуй, объяснить примером: иногда, как тебе известно,
для улучшения произношения я заставляю ее декламировать французские стихи.
На таких уроках я познакомила ее с Корнелем и Расином, и она изучала их
вдумчиво, с похвальным благонравием, которое я постоянно стараюсь ей
привить; но иногда она вдруг делается вялой, на лице у нее появляется
скучающее выражение, а я не терплю равнодушия в тех, кому посчастливилось
учиться у меня; кроме того, неприлично выказывать скуку, изучая классические
произведения. На днях я вручила ей томик стихов малоизвестных поэтов и
предложила сесть у окна и выучить что-нибудь наизусть. Когда же я вскоре
взглянула на нее, она нетерпеливо листала книгу, пробегала глазами строчки,
и губы ее презрительно кривились. Я сделала ей выговор. "Ma cousine, -
ответила она, - tout cela m'ennuie a la mort"*. Я заметила, что так говорить
неприлично. "Dieu! Il n'y a donc pas deux lignes de poesie dans toute la
literature francaise?"** - воскликнула она. Я осведомилась, что она хочет
этим сказать. Она попросила прощения с должной скромностью, притихла и
продолжала читать, улыбаясь иногда своим мыслям. Спустя полчаса она подошла
ко мне, вернула книгу и, сложив руки, как я всегда ее учила, принялась
декламировать небольшое стихотворение из Шенье, "La Jeune Captive"***. Если
бы ты только слышал, с каким пылом она читала и какие невразумительные
суждения высказывала потом, тебе стало бы понятно, что я подразумеваю,
говоря об "излишней восторженности"; можно было подумать, что Шенье способен
волновать гораздо глубже, чем Корнель или Расин. Ты человек проницательный
и, конечно, согласишься, что такое нелепое предпочтение говорит о
неуравновешенности. К счастью, у нее есть хорошая наставница; я научу ее
понимать литературу, привью правильные взгляды и хороший вкус. Я научу ее
владеть своими чувствами и руководить ими.
______________
* Кузина, все это смертельно скучно (франц.).
** Господи! Неужели во всей французской литературе нет и двух строчек
настоящей поэзии? (франц.)
*** "Молодая узница" (франц.).
- Научи, Гортензия, непременно научи. Но вот как будто иона сама.
- Ты прав, - однако она пришла на полчаса раньше, чем всегда. Что это
ты так рано, дитя мое? Я еще не успела позавтракать.
Слова эти были обращены к девушке, появившейся в комнате; зимняя
накидка, падавшая изящными складками, скрывала ее стройную фигурку.
- Мне не терпелось узнать, как вы оба себя чувствуете. Вы, должно быть,
расстроены тем, что случилось ночью? Дядя сейчас за завтраком рассказал мне
обо всем.
- Не правда ли, какая неслыханная наглость! Так ты нам сочувствуешь? И
дядя твой тоже нам сочувствует?
- Дядя возмущен. Но ведь он ездил с вами, Роберт, на пустошь в Стилбро?
- Ну как же! Мы с ним отправились туда в самом воинственном настроении;
но пленники, которых мы собралась выручать, встретились нам по дороге.
- Никто не пострадал?
- Нет, только у Джо на руках были ссадины от веревок, которыми его
скрутили.
- А вас там не было? Вы не присутствовали при нападении?
- Увы! Человеку редко выпадает удача находиться там, где следовало бы!
- А куда вы едете сейчас? Мергатройд седлает вашу лошадь во дворе.
- В Уинбери. Сегодня базарный день.
- Мистер Йорк тоже отправился туда. Он проехал мимо меня в своей
двуколке. Вот бы вам и вернуться вместе!
- Почему?
- Вдвоем всегда лучше, чем одному; кроме того, никто не питает вражды к
мистеру Йорку; уж во всяком случае не бедняки.
- Следовательно, я буду как бы под охраной, я, которого все ненавидят?
- Скорее не понимают, это, пожалуй, будет вернее. Вы поздно вернетесь?
Он поздно приедет, Гортензия?
- По всей вероятности; у него всегда много деловых встреч в Уинбери;
ну, а ты, девочка, принесла свою тетрадь?
- Да. Когда же вы вернетесь, Роберт?
- Обычно я возвращаюсь часам к семи. А вам хочется, чтобы я вернулся
пораньше?
- Постарайтесь быть дома засветло - часам к шести; в семь уже темнеет.
- А чего я должен опасаться, Каролина? Что угрожает мне в темноте?
- Я и сама толком не знаю, но все мы сейчас тревожимся за друзей. Дядя
часто говорит, что сейчас время неспокойное, что фабрикантов здесь не любят.
- И я один из самых нелюбимых, не так ли? Вы не хотите говорить
открыто, а в глубине души опасаетесь, что я разделю участь Пирсона! Но ведь
он погиб у себя в доме - пуля влетела в окно в ту минуту, когда он
поднимался по лестнице в спальню.
- Энн Пирсон показывала мне пулю, застрявшую в двери, - печально
сказала Каролина, складывая на столике у стены свою накидку и муфту. - Не
забывайте, что вдоль всей дороги до Уинбери тянется живая изгородь, а возле
Филдхеда вам придется ехать через рощу. Возвращайтесь к шести часам или еще
раньше.
- Он вернется раньше, - заявила Гортензия. - Ну-с, девочка, теперь
повторяй свои уроки, а я тем временем замочу горох для супа.
И она вышла из комнаты.
- Так вы считаете, что я нажил себе много врагов, - заметил Мур, - и
уверены, что друзей у меня нет?
- Это неверно; у вас есть друзья, Роберт: ваша сестра, ваш брат Луи, -
еще не знакомый мне, - мистер Йорк, мой дядя, да и многие другие.
- Вам, наверное, трудно было бы назвать этих "многих других", - с
улыбкой возразил Мур. - Покажите-ка мне лучше свою тетрадь. Ого, да вы
старательны в чистописании! Вероятно, сестра моя требовательна и строга; она
старается сделать из вас примерную фламандскую школьницу. Что-то ждет вас в
жизни, Каролина? Пригодится ли вам французский язык, рисование, да и все,
чему вы еще обучитесь!
- Вы правильно сказали - чему я обучусь; что скрывать - пока Гортензия
со мной не занималась, мои знания были весьма скудными; а что ждет меня - не
знаю, наверное, буду хозяйничать в доме дяди до тех пор, пока...
Она замялась и умолкла.
- Пока что? Пока он не умрет?
- Ах, что вы! Нехорошо так говорить! У меня этого и в мыслях не было,
ведь ему всего пятьдесят пять лет. Нет, до тех пор, пока... пока у меня не
появятся другие обязанности.
- Весьма неопределенное будущее! И оно вас удовлетворяет?
- Прежде удовлетворяло. Дети, как известно, ни над чем не задумываются,
а живут только в своем особом фантастическом мирке. Но теперь мне этого уже
недостаточно.
- Почему?
- У меня нет денег, я ничего не зарабатываю.
- Ах вот оно что, Лина, и вам тоже хочется зарабатывать деньги?
- Да, мне хотелось бы работать; будь я мальчиком, все было бы проще, я
могла бы с легкостью научиться настоящему делу и проложить себе дорогу в
жизни.
- Любопытно - что же это за дорога?
- Я могла бы научиться вашему ремеслу, ведь вы все-таки мой родственник
и не отказались бы обучить меня кое-чему. Я бы вела конторские книги и
переписку во время ваших отлучек. Я знаю, вы стремитесь разбогатеть и
выплатить долги вашего отца, вот я и помогла бы вам нажить состояние.
- Помогли бы мне? Вам следовало бы думать о самой себе.
- Я так и делаю. Но неужели люди должны думать только о себе?
- О ком же еще думать? О ком я смею думать? Бедные не должны быть щедры
на чувства, им следует их ограничивать.
- Нет, Роберт...
- Да, Каролина. В бедности поневоле становишься эгоистичным, мелочным,
вечно недовольным. Бывает, правда, что сердце бедняка, согретое лучами
любви, готово пустить свежие побеги, подобно вешней зелени в саду; оно
чувствует, что для него настала пора одеться молодой листвой, может быть,
расцвести, но бедняк не смеет поддаваться обольщению, он обязан воззвать к
благоразумию, которое своим холодным, как северный ветер, дыханием заморозит
это цветение.
- Что же, в хижинах счастье невозможно?
- Видите ли, я имею в виду не привычную бедность рабочего, но
стесненное положение человека в долгах. Образ промышленника, живущего в
неослабной борьбе и напряжении, изнемогающего от забот, всегда стоит перед
моим взором.
- Забудьте о своих тревогах, надейтесь на удачу; вас слишком неотвязно
терзают одни и те же мысли. Не сердитесь на мою смелость, но мне кажется,
что ваше представление о счастье не совсем правильно, так же как не совсем
правильно, не совсем справедливо...
Она замялась.
- Я слушаю вас внимательно.
- Ваше обращение (смелее! Надо же сказать правду!), не отношение, а
именно обращение со здешними рабочими...
- Вам давно хочется поговорить со мной об этом, Каролина?
- Давно.
- Я, может быть, несколько суров с ними, но это оттого, что сам я
человек молчаливый, замкнутый, мрачный, а вовсе не от гордости. Да и мне ли
гордиться в моем положении?
- Но ваши рабочие - это живые люди, а не бездушные предметы, как ваши
станки и стригальные машины. Со своими вы ведь совсем другой.
- Для своих я не чужеземец, каким меня считают йоркширские мужланы. Я
мог бы, конечно, разыгрывать из себя доброжелателя, но притворство не мое
forte*. Я считаю их неразумными и тупыми; они чинят всевозможные препятствия
на моем пути к успеху. Я обращаюсь с ними по справедливости - как они того
заслуживают.
______________
* Сильная сторона (итал.).
- Тогда трудно рассчитывать, что вы завоюете их расположение!
- Я к этому и не стремлюсь.
- Увы!
Юная наставница тяжело вздохнула и покачала головой; видно было, что ей
очень хочется в чем-то убедить своего кузена, но она бессильна это сделать.
Склонив голову над грамматикой, она принялась искать урок, заданный ей на
сегодня.
- Боюсь, что я не особенно добрый и привязчивый человек, Каролина. Мне
достаточно привязанности немногих.
- Роберт, не будете ли вы так любезны очинить мне два-три перышка?
- Пожалуйста, и вдобавок разлиную вам тетрадку, а то у вас строчки
всегда ложатся косо... Вот так... теперь давайте перья. Вам очинить их
тонко?
- Как вы всегда чините для меня и Гортензии; не с широкими концами, как
для себя.
- Будь я учителем, как Луи, я остался бы дома и посвятил бы все утро
вам и вашим занятиям. А мне придется провести весь день на складе шерсти
Сайкса.
- Но вы заработаете много денег.
- Скорее потеряю их.
Когда он кончил чинить перья, к калитке подвели оседланную и
взнузданную лошадь.
- Вот и Фред уже меня ждет, пора идти; посмотрю только, как в нашем
садике хозяйничает весна.
Он вышел в сад. Там, у фабричной стены, на солнце расцветала ласкающая
взгляд полоса свежей зелени и цветов - подснежники, крокусы, даже примулы.
Мур нарвал букетик, вернулся в гостиную, достал из рабочей шкатулки сестры
шелковинку, перевязал его и положил на письменный стол перед Каролиной.
- Всего хорошего!
- Спасибо, Роберт, какая прелесть! На цветах словно сверкают еще
отблески солнца и лазурного неба! Всего хорошего!
Мур направился к выходу. Внезапно он остановился в дверях, как бы
собираясь что-то сказать, но так ничего и не сказал; потом вышел за калитку
и уже сел было на лошадь и вдруг соскочил с седла, бросил поводья
Мергатройду и вернулся в комнату.
- Я забыл взять перчатки, - заметил он, подойдя к столику у двери. -
Кстати, вас ждут сегодня вечером какие-нибудь неотложные дела, Каролина? -
добавил он как бы между прочим.
- У меня их не бывает; я обещала, правда, связать детские носочки для
благотворительной корзинки по просьбе миссис Рэмсден, но это может
подождать.
- Ох уж эта корзинка!.. Название, правда, ей дано подходящее, нельзя и
представить себе ничего более благотворительного, чем ее вещицы и цены; по
вашей лукавой улыбке я вижу, что вы и сами это понимаете. Итак, забудьте о
вашей корзинке и оставайтесь на весь день у нас. Это немного развлечет вас,
а дядюшка, надеюсь, не заплачет в одиночестве?
Каролина улыбнулась.
- Разумеется, нет.
- Что ему сделается, старому вояке! - пробормотал Мур. - Словом,
оставайтесь у нас; пообедаете с Гортензией, ей это будет приятно, а я
вернусь сегодня пораньше, и вечером мы почитаем вслух. Луна восходит в
половине девятого, и в девять я провожу вас домой. Согласны?
Она кивнула головой, и глаза ее вспыхнули радостью.
Мур помедлил еще немного. Он наклонился над письменным столом и
заглянул в грамматику Каролины, повертел в руках перо, затем букет; у ворот
лошадь от нетерпения била копытом; Мергатройд покашливал и крякал у калитки,
недоумевая, что могло задержать его хозяина.
- Всего хорошего, - повторил Мур и наконец ушел.
Минут десять спустя вошла Гортензия и очень удивилась, увидев, что
Каролина даже не раскрыла учебника.
ГЛАВА VI
Кориолан
Ученица Гортензии была в то утро на редкость рассеянной. Она поминутно
забывала объяснения своей наставницы и со смиренным видом выслушивала вполне
заслуженные выговоры. Она сидела у окна, залитая лучами солнца, которое,
казалось, дарило ей вместе с теплом и частицу светлой радости, - оттого-то
она и выглядела такой счастливой и кроткой. В эту минуту нельзя было не
залюбоваться ею.
Природа не обидела эту девушку красотой. Чтобы полюбить ее, не
требовалось долгое знакомство, она с первого взгляда располагала к себе.
Девически стройная, гибкая и легкая фигурка поражала изяществом и
соразмерностью линий; лицо было нежное и выразительное, тонко очерченный
рот, бархатистая кожа; прекрасные большие глаза излучали сияние, проникавшее
в душу человека и будившее теплое чувство. Она красиво причесывала свои
густые шелковистые каштановые волосы, - локоны рассыпались по плечам в
живописном беспорядке, что очень шло ей, - и одевалась со вкусом. Каролина
не гналась за модой, но ее непритязательные, сшитые из недорогих тканей
платья хорошо сидели на ее тонкой фигурке и по тонам гармонировали с нежным
цветом лица. Сейчас на ней было зимнее шерстяное платье того же оттенка, что
и каштановые волосы; его украшала только розовая лента, подложенная под
небольшой круглый воротничок и спереди завязанная бантом.
Вот вам портрет Каролины Хелстоун. Что касается свойств ее ума и
характера, то они проявятся в свое время.
Историю ее жизни можно рассказать в двух словах. Родители Каролины
вскоре после рождения дочери расстались из-за несходства характеров. Мать ее
приходилась сводной сестрой отцу Мура, так что Каролина считалась
родственницей Роберта, Луи и Гортензии, хотя кровного родства между ними не
было. Отец ее, брат Хелстоуна, был из тех людей, о которых их близкие
предпочитают не вспоминать, после того как смерть разрешит все земные споры.
Жена была несчастлива с ним. Слухи о его семейной жизни, вполне правдивые,
придали вид достоверности ложным слухам, ходившим о его брате, - человеке
куда более добропорядочном. Каролина совсем не знала своей матери, она была
увезена от нее в младенчестве и с тех пор ни разу ее не видала. Отец ее умер
сравнительно молодым, и вот уже несколько лет ее единственным опекуном был
дядя, мистер Хелстоун. Однако ни по складу характера, ни по привычкам он не
годился в воспитатели юной девушке; он мало заботился об ее образовании, да,
пожалуй, и вовсе не позаботился бы, если бы она сама, видя, что никто ею не
занимается, не встревожилась и не попросила дядю дать ей возможность
приобрести хоть какие-нибудь знания... Каролине было грустно сознавать, что
она невежественна, менее образованна, чем девушки ее круга, и когда приехала
ее родственница Гортензия Мур, она с радостью воспользовалась любезным
предложением научить ее французскому языку и рукоделию. Мадемуазель Мур тоже
была довольна - эти занятия придавали ей вес; кроме того, ей нравилось
командовать послушной и понятливой ученицей. Мнение Каролины о себе самой
как о неразвитой и даже невежественной девушке она полностью разделяла и
потому, видя, что ученица ее делает большие успехи, приписала это отнюдь не
ее способностям и усердию, а только своему умению преподавать; даже
обнаружив, что Каролина, не получившая систематического образования, все же
обладает довольно разнообразными, хотя и случайными познаниями, она не
удивилась, ибо решила, что девушка, сама того не замечая, почерпнула эти
ценные крупицы знания от нее же - из бесед; она продолжала так думать даже
после того, как обнаружилось, что ученице известно о некоторых предметах
много больше, чем самой наставнице; это было уже совсем не логично, но
разуверить Гортензию никому бы не удалось.
Мадемуазель гордилась своим esprit positif* и питала пристрастие к
сухому методу обучения, который она неукоснительно применяла, занимаясь со
своей юной кузиной. Она заставляла ее усердно зубрить французскую грамматику
и заниматься бесконечными analyses logiques**, самым полезным, по ее мнению,
упражнением в языке. Все эти "analyses" основательно докучали Каролине; ей
казалось, что отлично можно было бы изучить французский язык, не тратя
столько времени на propositions principales, et incidentes*** и прочие
тонкости французского синтаксиса. Иногда, совсем запутавшись, она
отправлялась за советом к Роберту (без ведома Гортензии, которая нередко
чуть не полдня просиживала у себя наверху, неизвестно зачем роясь в комодах,
раскладывая, укладывая и перекладывая свои вещи), и все непонятное сразу
становилось ясным. Мур обладал ясным логическим умом; стоило ему заглянуть в
книгу - и маленьких трудностей как не бывало; в одну минуту он все объяснял,
в двух словах разрешал все загадки. "Вот если бы Гортензия так преподавала,
- думала Каролина, - насколько быстрее можно было бы все узнать!"
Поблагодарив кузена улыбкой, полной восхищения и благодарности, и, как
всегда, не поднимая глаз, Каролина неохотно возвращалась в белый домик и,
заканчивая упражнение или решая задачу (мадемуазель Мур преподавала ей и
арифметику), досадовала, что не родилась мальчиком, - Роберт взял бы ее
тогда в помощники и сидела бы она около него в конторе, вместо того чтобы
сидеть с Гортензией в гостиной.
______________
* Положительный ум (франц.).
** Логический разбор (франц.).
*** Предложения главные и придаточные (франц.).
Иногда, правда, очень редко, она проводила в домике целый вечер. Однако
Мур не всегда бывал с ними: он уезжал на базар или к мистеру Йорку или сидел
в соседней комнате, занятый деловым разговором с посетителем; но когда он
бывал свободен, то посвящал свой досуг Каролине. Тогда вечерние часы
пролетали быстро, словно на светлых крыльях, увы, слишком быстро.
Во всей Англии не найти было уголка приятнее этой гостиной, когда в ней
собирались Каролина, Гортензия и ее брат. Гортензию в те минуты, когда она
не преподавала, не сердилась, не стряпала, нельзя было назвать женщиной
неприятной. К вечеру она обычно становилась добрее и обращалась ласковее со
своей молоденькой родственницей-англичанкой; если же ее просили спеть
что-нибудь под аккомпанемент гитары, она и совсем смягчалась и приходила в
прекрасное расположение духа; к тому же играла она неплохо и обладала
приятным голосом, так что слушать ее можно было с некоторым удовольствием, -
именно некоторым, ибо присущий ей церемонный и натянутый вид и тут не
оставлял ее и портил впечатление.
Мур, отдыхая от обычных забот, хотя и не казался особенно оживленным,
но с удовольствием смотрел на Каролину, слушал ее болтовню, охотно отвечал
на ее вопросы. Каролине доставляло удовольствие быть около него, сидеть
рядом с ним, говорить и даже просто смотреть на него; а если ему случалось
развеселиться, то он становился почти приветливым, внимательным и любезным.
К сожалению, на следующее же утро он снова замыкался в себе.
По-видимому, эти тихие семейные вечера были ему по душе, но он почти никогда
не высказывал желания повторить их. Это очень озадачивало его неискушенную
кузину. "Если бы у меня была возможность доставлять себе радость, я бы
делала это как можно чаще, пользуясь любым случаем", - говорила она себе.
Однако сама она не решалась следовать этому правилу; как ни радовали ее
вечера, проведенные в белом домике, она никогда не ходила туда без
приглашения. И даже если ее приглашала Гортензия, а Роберт не поддерживал
сестру или поддерживал, но не очень настойчиво, девушка отказывалась.
Сегодня же утром он впервые сам предложил ей остаться; вдобавок он так
ласково говорил с ней, что Каролина почувствовала себя счастливой, и это
счастливое настроение не покидало ее весь день.
Утро прошло как обычно: Гортензия хлопотливо бегала из кухни в столовую
и обратно, то отчитывая Сару, то проверяя упражнения, заданные Каролине. Но
даже если девушка безупречно знала урок, она никогда ее не хвалила,
придерживаясь правила, что уважающей себя учительнице не подобает хвалить
ученицу и что необходимо всегда бранить ее; мадемуазель Мур полагала, что
бесконечные замечания только укрепляют авторитет преподавателя; и если в
ответе ученицы нельзя было обнаружить ни одной ошибки, она находила изъяны в
ее манере держаться, наружности, одежде или выражении лица.
Обычная сцена разразилась по поводу обеда, когда Сара, внеся наконец
суповую миску, в сердцах чуть не бросила ее на стол, всем своим видом как бы
говоря: "В жизни не подавала такой гадости! Собаки и те есть не станут!"
Однако обед, столь презираемый Сарой, был довольно вкусен; на первое
суп-пюре из сушеного гороха, который мадемуазель готовила, непрерывно сетуя
на то, что в этой разнесчастной Англии не найти белых бобов. На второе мясо,
неизвестно какое - вероятно, смесь, перемешанное с кусочками хлеба,
запеченное в тесте и своеобразно, но вкусно и остро приправленное; это
замысловатое блюдо, поданное с гарниром мелко нарубленной зелени, отнюдь не
было несъедобным. Обед завершал пирог с вареньем, приготовленный на патоке
вместо сахара по особому рецепту, унаследованному госпожой Жерар Мур от ее
бабушки.
Каролина охотно ела эту бельгийскую стряпню, столь непохожую на ее
обычный стол; и хорошо, что это было так, - выкажи она неодобрение, она
навсегда лишилась бы благосклонности Гортензии, которая простила бы что
угодно, только не отвращение к своему национальному блюду.
После обеда Каролине удалось уговорить свою наставницу подняться наверх
и переодеться, однако это потребовало умелого подхода. Намекнуть, что
папильотки, юбка и блуза отнюдь не украшают женщину и что их нужно снять,
было бы непростительной ошибкой и только привело бы к обратному: Гортензия
из упрямства не снимала бы их весь день. Осторожно обходя все подводные
камни и водовороты, Каролина под благовидным предлогом увела свою наставницу
наверх, в спальню, и убедила ее переодеться, чтобы не подниматься вторично;
и пока мадемуазель произносила торжественную проповедь в осуждение женских
прихотей по части нарядов, ставя себе в заслугу свое пренебрежение к
капризам моды, Каролина сняла с нее блузу, облачила ее в приличное платье,
прикрепила воротничок, пригладила волосы и превратила в довольно
благообразную женщину. Однако Гортензия настойчиво пожелала сделать
завершающие штрихи сама, а эти завершающие штрихи в виде плотной косынки,
завязанной под самым горлом, и большого черного, как у служанки, фартука
сразу все испортили. Мадемуазель ни под каким видом не соглашалась
показываться в своем собственном доме без этой плотной косынки и широченного
фартука: первая была атрибутом строгой нравственности, - она считала
неприличным ходить с открытой шеей; второй - отличительным признаком хорошей
хозяйки, - она как будто и вправду верила, что, нося фартук, экономит деньги
своего брата. Гортензия преподнесла Каролине косынку и фартук, сшитые своими
руками; и единственная серьезная ссора между кузинами, оставившая
неизгладимую обиду в душе старшей, возникла из-за того, что младшая отвергла
эти изысканные подарки.
- Я ношу закрытые платья с воротничками и совсем задохнусь, если надену
еще и косынку; а мои короткие фартучки ничуть не хуже, чем этот длинный, и
мне не хочется их менять.
Упрямая мадемуазель Мур безусловно настояла бы на своем, заставив
Каролину одеваться по своему вкусу, если бы ее брат, случайно услыхав их
разговор, не вмешался, заявив, что, по его мнению, Каролине вполне подходят
ее короткие фартуки и что ей, совсем еще девочке, незачем носить косынку,
тем более что ее длинные локоны закрывают плечи.
Мнение Роберта было законом, и сестра уступила скрепя сердце; но втайне
она не одобряла кокетливые, опрятные платья Каролины, так же как и
женственное изящество ее облика; побольше простоты, побольше степенности -
вот что было, по ее мнению, beaucoup plus convenable*.
______________
* Гораздо приличнее (франц.).
После обеда дамы занялись шитьем. Мадемуазель, как и большинство
бельгийских дам, была искусной рукодельницей. Бесчисленные часы, посвященные
тонким вышивкам, утомительному для глаз плетению кружев, затейливой вязке
или больше всего искусной штопке чулок, не представлялись ей потерей
времени. Она могла просидеть целый день за штопкой двух-трех дырочек и,
заштопав их, чувствовать, что ее миссия достойно выполнена. Для Каролины же
было сущей мукой обучаться этой сложной манере штопания и аккуратно класть
стежок за стежком, подражая ткани чулка; это утомительнейшее занятие
считалось как самой Гортензией, так и всеми ее предками по женской линии
одной из первых обязанностей женщины. Ей и самой еще в ту пору, когда она
носила детскую coif* на темной головке, дали в руки изорванный чулок,
штопальную иглу и нитки; когда ей было всего лишь шесть лет, ее мать с
гордостью показывала дамам hauts faits** дочери по части штопки, и,
естественно, что, обнаружив полное невежество Каролины в столь важном
искусстве, она готова была заплакать от жалости к несчастной девушке,
воспитанием которой столь преступно пренебрегали.
______________
* Шапочку (франц.).
** Искусство (франц.).
Не теряя времени, она извлекла никуда не годную пару чулок с начисто
сношенными пятками и засадила свою родственницу за починку; но хотя с того
знаменательного дня прошло уже целых два года, эта пара чулок все еще не
покинула рабочей сумочки Каролины. Делая по нескольку рядов каждый день, она
видела в этом занятии наказание за свои грехи и не раз уже готова была
бросить чулки в огонь; однажды Мур увидел, как она томится и вздыхает над
ними, и предложил тайно предать их сожжению у себя в конторе, но Каролина
понимала, что это не поможет, - Гортензия тотчас же найдет новую, быть может
еще более сношенную пару, а потому лучше из двух зол выбрать меньшее.
Обе женщины просидели за шитьем немало часов; наконец у младшей устали
глаза и пальцы и она вся поникла. Небо во второй половине дня заметно
потемнело; пошел проливной дождь. Каролину втайне терзала тревога, что Сайкс
или Йорк уговорят Мура подождать в Уинбери, пока не пройдет дождь, а он лил
все сильнее. Вот уже пробило пять часов, стрелка двинулась дальше, а дождь
все не переставал; в ветвях деревьев, осенявших крышу дома, шелестел ветер.
Сгущались сумерки, огонь в камине горел багровым пламенем.
- Теперь не прояснится, пока не взойдет луна, - заметила мадемуазель
Мур, - значит, брат...
