Шарлотта Бронте. Городок
страница №10
...ались у него прежними, например,великолепно изваянный подбородок и изящный рот. Я быстро разгадала, кто он.
Впервые догадка осенила меня, когда в описанном в одной из предшествующих
глав случае я испытала стыд, получив завуалированный выговор за то, что
неосторожно приглядывалась к доктору Джону с излишним вниманием. Последующие
наблюдения подтвердили мою догадку. В его движениях, осанке и манерах я
узнавала особенности, присущие ему в ранней юности. В низком грудном тембре
его голоса слышала прежние интонации. Сохранились и привычные для него в
прошлом обороты речи, а также манера щурить глаза, улыбаться и бросать
внезапный лучистый взгляд из-под изящно вылепленного лба. Мой образ мышления
и склад характера не допускали, чтобы я промолвила хоть слово по поводу
сделанного мною открытия или даже намекнула на прежнее знакомство. Напротив,
я предпочла сохранить все в тайне. Мне нравилось, что я прикрыта завесой,
сквозь которую он ничего не может увидеть, а сам стоит передо мной,
освещенный с головы до ног яркими лучами.
Я отлично понимала, что его не очень взволновало бы, если бы я вдруг
вышла вперед и объявила: "Я - Люси Сноу!" Поэтому я вела себя, как подобает
скромной учительнице, и поскольку он не интересовался моей фамилией, я ее и
не называла, он только знал, что все зовут меня "мисс" или "мисс Люси". Хотя
я, вероятно, изменилась за прошедшие годы меньше, чем он, ему и в голову не
приходило, что он некогда знал меня, а мне-то зачем нужно было напоминать
ему об этом?
Во время чаепития доктор Джон был, как обычно, очень мил и любезен, а
когда убрали со стола, он уютно разложил в углу дивана подушки и усадил меня
в это теплое гнездышко. Он с матерью тоже устроился у камина. Не прошло и
десяти минут, как я заприметила, что миссис Бреттон пристально вглядывается
в меня. Известно, что женщины наблюдательнее, чем мужчины.
- Послушайте, - воскликнула она, - в жизни не встречала такого
сходства! Грэм, ты не обратил внимания?
- На что? Чем теперь встревожена милая матушка? Мама, вы уставились в
одну точку, как ясновидица!
- Грэм, кого тебе напоминает эта юная леди? - И она указала на меня.
- Мама, вы смущаете ее. Я не раз уже повторял, что ваш главный
недостаток - порывистость. Не забывайте, для нее вы чужой человек и ей
неведомы особенности вашей натуры.
- Ну посмотри, вот когда она опускает глаза или поворачивается в
профиль, на кого она похожа?
- Знаете, мама, раз уж вы предлагаете эту загадку, то сами ее и
разгадывайте!
- Значит, ты знаком с ней с тех пор, как стал бывать в пансионе на
улице Фоссет, и ни разу даже не упомянул об этом сходстве!
- Не мог же я говорить о том, чего я не замечал, да и сейчас не
замечаю. Ну, а что же вы обнаружили?
- Глупыш! Да посмотри же на нее внимательнее!
Грэм устремил на меня настойчивый взгляд, но этого я уже не могла
вынести: мне было ясно, чем все кончится, и я решила предварить события.
- Доктор Джон, - произнесла я, - был так занят после того, как мы
попрощались с ним на улице св. Анны, что, хотя я в нем без труда узнала
мистера Грэма Бреттона еще несколько месяцев тому назад, мне и в голову не
могло прийти, что он может обнаружить, кто я такая. А я - Люси Сноу.
- Люси Сноу! Я так и чувствовала! Так и знала! - вскрикнула миссис
Бреттон и, перешагнув через коврик, тотчас подошла расцеловать меня. Другие
дамы, наверное, подняли бы по такому случаю суматоху, на самом деле не
испытывая особой радости, но не таков был характер у моей крестной - она
избегала громогласного выражения чувств, поэтому мы ограничились несколькими
словами и поцелуем, но зато я не сомневаюсь, что она искренне радовалась
встрече, а уж как мне было приятно, и говорить нечего. Молча наблюдавший за
этой сценой Грэм наконец пришел в себя.
- Мама не зря назвала меня глупым, - заявил он, - но, честное слово, ни
разу, хоть мы встречались так часто, я не заподозрил, кто вы такая, а вот
теперь все вспомнил. Ну конечно, это Люси Сноу! Я отлично ее помню - передо
мной не кто иной, как она собственной персоной. Но ведь и вы не признали во
мне старого знакомого?
- Я давно узнала вас, - кратко ответила я.
Доктор Джон промолчал. Думаю, он счел мое поведение странным, но
тактично воздержался от критических замечаний. Следует добавить, что он,
по-видимому, полагал неуместным расспрашивать меня о причинах моей
скрытности, и хотя ему, вероятно, было бы любопытно узнать кое-что, эта
история не имела такого значения, чтобы нарушить границы сдержанности.
Что до меня, то я осмелилась лишь спросить, помнит ли он, как однажды я
долго и пристально смотрела на него, а заговорила я об этом потому, что меня
все еще угнетало воспоминание о том несколько раздраженном тоне, которым он
тогда говорил со мной.
Он ответил на мой вопрос утвердительно и присовокупил:
- Кажется, я даже рассердился на вас.
- Мое поведение, верно, показалось вам дерзким?
- Отнюдь. Просто мне было интересно, какой нравственный или физический
порок во мне может привлечь столь неотступное внимание со стороны человека,
отличающегося такой робостью и скрытностью, как вы.
- Теперь вы поняли, в чем дело?
- Разумеется.
Тут в разговор вмешалась миссис Бреттон и засыпала меня вопросами о
прошлом, а мне, чтобы ублаготворить ее, пришлось вернуться к минувшим
горестям, объяснить причины кажущегося отчуждения, упомянуть, как я, один на
один, боролась с Жизнью, Смертью, Скорбью, Роком. Доктор Джон слушал, лишь
изредка вставляя слово. Потом они рассказали мне о том, что выпало на их
долю: у них тоже не все шло гладко, и дары Фортуны оскудели. Но столь
отважная женщина, как миссис Бреттон, да еще имевшая защитника - сына, была
хорошо приспособлена к ратоборству с жизнью, из которого всегда выходила
победительницей. Да и сам доктор Джон принадлежал к тем, кто родился под
счастливой звездой, и какие бы невзгоды ни вставали у него на пути, он с
легкостью сметал их. Сильный и веселый, непоколебимый и добрый, не
опрометчивый, но храбрый, он осмелился искать расположения самой Судьбы,
чтобы увидеть в ее бесчувственных глазах хотя бы подобие милосердия.
Он, без сомнения, преуспел в избранной профессии. Три месяца назад он
приобрел этот дом (небольшой замок, объяснили они, примерно в полулиге от
Порт-де-Креси), выбрав сельскую местность потому, что городской воздух был
вреден для здоровья матери. Сюда он и пригласил миссис Бреттон, а она,
покидая Англию, привезла с собой ту часть мебели из своего дома на улице св.
Анны, которую не сочла нужным продать. Вот откуда взялись те некогда
знакомые стулья, зеркала, чайники и чашки, которые я, в замешательстве,
приняла за призраки.
Когда часы пробили одиннадцать, доктор Джон заметил матери:
- Мисс Сноу совсем бледная, ей пора лечь. Завтра я возьму на себя
смелость задать ей несколько вопросов о причине ее недомогания. Признаюсь,
она сильно изменилась с июля, когда я видел, как она, с немалым
воодушевлением, исполняла роль умопомрачительного красавца. Не сомневаюсь,
что за вчерашними событиями кроется целая история, но сейчас мы не будем об
этом говорить. Спокойной ночи, мисс Сноу.
Он учтиво проводил меня до двери и осветил пламенем свечи лестницу,
ведущую в спальню.
Когда я прочла молитву, разделась и легла в постель, меня охватило
чувство, что я все же имею друзей. Друзей, не притворяющихся безумно
любящими, не обещающих навсегда сохранить нежную преданность, друзей, от
которых можно поэтому ожидать лишь сдержанного проявления чувств, но к
которым инстинктивно устремилась моя душа, полная столь безграничной
благодарности, что я умоляла собственный Разум помочь мне преодолеть это
состояние духа.
- Помоги мне, - молила я, - не думать о них слишком часто, слишком
много и слишком нежно. Сделай так, чтобы я довольствовалась лишь ручейком из
живительного источника, чтобы не томила меня жажда прильнуть к его манящим
водам, чтобы он не казался мне сладостнее всех родников земли. Дай-то бог,
чтобы я обрела силы от нечаянных дружеских встреч - редких, кратких,
ненавязчивых и безмятежных, совершенно безмятежных!
Повторяя эти слова, я положила голову на подушку, и, продолжая твердить
их, зарыдала.
Глава XVII
"ТЕРРАСА"
Подобная борьба с собственной натурой, с врожденными свойствами души
может показаться пустой и бесплодной, но в конечном счете она приносит
пользу. Она, пусть в незначительной мере, но придает действиям и поведению
человека характер, одобряемый Разумом, но часто отвергаемый Чувством. Борьба
эта несомненно меняет привычное течение жизни, дает возможность исправить
ее, сделать более уравновешенной, во всяком случае, во внешних проявлениях,
а ведь обычно видно лишь то, что лежит снаружи, все же, что таится внутри,
предоставим богу. В эту сферу не должно допускать подобного вам слабого
смертного, не способного быть вашим судией; то, что внутри вас, вознесите к
создателю, откройте перед ним тайны души, которой он наделил вас, спросите у
него, как выдержать страдания, кои он уготовал вам, опуститесь перед ним на
колени и молите его, чтобы тьму озарил свет, чтобы жалкую слабость сменила
сила, чтобы терпение умеряло желание. И вот наступит час, может быть, еще не
вам предназначенный, когда всколыхнутся доселе недвижные воды, и низойдет в
некоем облике, возможно не в том, о котором вы грезили, к которому пылало
любовью ваше кровоточащее сердце, вестник-исцелитель, и поведет калек и
слепых, немых и одержимых бесами окунуться в эти животворные воды. О
вестник, гряди скорее! Долгие годы тысячи людей лежат вокруг этого
источника, рыдая и отчаиваясь, но воды его - стоячие воды. Сколь медленно
тянется время в царстве небесном: для смертного орбиты, по которым парят
ангелы-вестники, необозримо велики, целые века могут потребоваться, чтобы
облететь их, один круг равен жизни бесчисленных поколений, и родившиеся из
праха для короткой скорбной жизни вновь обращаются в прах и забываются
навсегда. Для скольких же миллионов страждущих и обремененных первым и
единственным посланцем неба оказывается тот, кого на Востоке называют
Азраил{189}!
На следующее утро я попыталась встать, и как раз когда я одевалась,
время от времени отдыхая и делая глоток холодной воды из стоявшего на
умывальнике графина, чтобы унять дрожь и избавиться от слабости, в комнату
вошла миссис Бреттон.
- Ну, это уж никуда не годится, - было ее утреннее приветствие. - Так
нельзя! - добавила она и тут же уложила меня в постель со свойственной ей
решительностью и энергией, а мне вспомнилось, как она, к моему удовольствию,
таким же образом поступала со своим сыном, чему он оказывал яростное
сопротивление.
- Вот так вы будете лежать до вечера, - объявила она. - Мой сын, он
мастер своего дела, и его нужно слушаться, оставил такое распоряжение, уходя
из дому. Сейчас вы позавтракаете.
Она сама, собственными руками, принесла мне завтрак, не пожелав
оставить меня на попечение прислуги. Пока я ела, она сидела у меня в ногах.
Следует отметить, что нам не всегда приятно, чтобы любой из наших, даже
самых уважаемых, друзей или знакомых находился у нашей постели, подавал нам
еду, ухаживал за нами, как сиделка. Не всякий друг освещает своим
присутствием комнату больного и приносит ему облегчение, но вот миссис
Бреттон всегда умела утешить меня. Не было еды или питья вкуснее, чем то,
которое она давала мне из своих рук. Когда она входила, в комнате
становилось веселее. Людям присущи в равной мере необъяснимые симпатии и
антипатии. Один человек, который, как нам подсказывает разум, отличается
порядочностью, внушает почему-то неприязненное чувство и мы избегаем его, а
другой, известный тяжелым характером и другими недостатками, притягивает нас
к себе, как будто самый воздух вокруг него несет нам благо. Живые черные
глаза моей крестной, ее смуглые бархатистые щеки, ловкие руки, постоянство
характера, решительный вид - все это действовало на меня как целительный
бальзам. Сын обычно называл ее "старушка", и меня всегда приятно удивляло,
что она подвижна и проворна, как двадцатилетняя.
- Я бы принесла сюда вязание и просидела бы с вами хоть целый день, -
говорила она, принимая от меня пустую чашку, - если бы этот деспот - Джон
Грэм - не наложил запрет на подобное времяпрепровождение. "Послушайте, мама,
- заявил он уходя, - не забивайте вашей крестнице голову болтовней", - и
добавил, что советует мне держаться поближе к собственной комнате, лишив
таким образом вас моего общества. Он говорит, Люси, что, судя по вашему
виду, вы, наверное, перенесли нервное потрясение, - это правда?
Я ответила, что и сама не ведаю, что со мной стряслось, но
действительно на мою долю выпало немало страданий, особенно душевных. Я
сочла излишним останавливаться на этом предмете более подробно, так как
пережитое имело отношение к той сфере моего существования, которой моей
крестной не следовало касаться. В какие неизведанные края завела бы моя
откровенность эту здоровую, безмятежную натуру! Мы были столь же различны,
сколь несхожи меж собой величавый корабль, крейсирующий по безбурным морям,
имея на борту экипаж в полном составе и веселого, отважного, смелого,
искусного капитана, и спасательная лодка, которая долгие месяцы валяется в
пустом и темном шлюпочном сарае и выходит в море лишь в бурю, когда волны
сталкиваются с тучами и великой пучиной правят опасность и смерть. Нет,
корабль "Луиза Бреттон" никогда не покидал гавани в такую ночь, при такой
погоде, ибо его экипаж не может и вообразить ничего подобного, а вот гребец
на спасательной лодке, затерявшейся в волнах, помалкивает и делает свое
дело.
Миссис Бреттон пошла к себе; я лежала и с удовлетворением думала о том,
что Грэм перед уходом не забыл про меня.
Радостное ожидание вечера скрасило и сократило проведенный в
одиночестве день. Правда, я ощущала слабость, и возможность отдохнуть была
очень кстати; поэтому, когда миновали утренние часы - а они вселяют даже в
довольно праздных людей чувство, что необходимо заняться каким-то делом, что
нужно решить какие-то задачи и выполнить определенные обязательства, - так
вот, когда миновало это беспокойное время, наступила послеполуденная тишина
и в доме затихли шаги горничной, я погрузилась в приятную дрему.
Моя уютная комнатка чем-то напоминала морской грот. Цвет стен - белый и
бледно-зеленый - вызывал в памяти представление о пенящихся волнах и морских
глубинах, побеленный карниз был отделан орнаментом в форме ракушек, а под
потолком в углах виднелись белые лепные дельфины. Единственное яркое пятно -
алая атласная подушечка для булавок - имела сходство с кораллом, а в темном,
сверкающем зеркале, казалось, мелькало отражение русалки. Закрыв глаза, я
услышала, как наконец-то затихающий штормовой ветер, то слабея, то
усиливаясь, бил о фасад дома, словно о скалу. Я слышала, как он приближается
и удаляется подобно приливу и отливу, а когда он уносился в свой далекий,
расположенный на недосягаемых высотах мир, самые яростные удары его волн
звучали в этом подводном приюте не громче, чем шепот или колыбельная.
В подобных грезах дождалась я вечера - Марта внесла зажженную лампу,
помогла мне одеться побыстрее, и я, окрепшая, самостоятельно спустилась в
синюю гостиную.
Доктор Джон, по-видимому, закончил обход больных раньше чем обычно, и,
когда я вошла в комнату, он уже был там. Он стоял у окна, напротив двери, и
читал напечатанную убористым шрифтом газету при тусклом свете уходящего дня.
В камине жарко горел огонь, но лампу на столе еще не зажгли, и чай еще не
был подан.
Моя деятельная крестная, которая, как я потом узнала, весь день провела
на свежем воздухе, сидела в глубоком кресле, откинувшись на подушки, и
дремала. Ее сын, увидев, что я вошла, направился ко мне. Я заметила, как
бесшумно он ступает, чтобы не разбудить мать; говорил он со мной тихо: у
него вообще был мягкий голос, а теперь шепот его скорее мог бы убаюкать, чем
потревожить спящую.
Предложив мне сесть у окна, он заметил:
- Дом наш, как видите, - тихий маленький замок. Не знаю, добирались ли
вы сюда в своих прогулках, да его и не видно с дороги. Чтобы попасть к нам,
нужно пройти милю от Порт-де-Креси, повернуть направо по тропинке, которая
вскоре переходит в широкую дорогу, ведущую, через луг и рощицу, прямо к
нашей двери. Дом наш построен не в современном духе, а в старом
архитектурном стиле Нижнего города. Это скорее вилла, чем замок, и называют
ее "Терраса", потому что ее фасад возвышается на выстланной дерном площадке,
откуда по поросшему травой склону спускаются ступеньки до аллеи, ведущей к
воротам. Глядите! Меж стволов деревьев видно, как прекрасна восходящая луна.
А где же луна не выглядит прекрасной? Разве бывает такой пейзаж,
раскинувшийся рядом с вами или уходящий вдаль, который не благословляло бы
своим появлением это светило? Огненно-красная вставала сейчас луна над
видневшимся невдалеке берегом, стремительно поднимаясь вверх, она на наших
глазах превратилась в золотой диск и вскоре, сверкая чистотой, появилась в
безоблачном небе. Что же произошло - умилил лунный свет доктора Бреттона или
опечалил? Растрогал его своей романтичностью? Думаю, что да. Казалось бы, он
не был грустен, а тут, глядя на луну, вдруг тихо вздохнул. Причина вздоха не
вызвала у меня сомнений: красота ночи пробудила в нем думы о Джиневре. Поняв
это, я рассудила, что мне следует произнести имя той, о ком он сейчас
грезит. Я чувствовала, что он ждет этого; у него на лице я прочла
неудержимое желание засыпать меня вопросами о ней; слова и чувства буквально
душили его, но он был, видела я, в затруднении, как начать разговор. Только
я могла помочь ему избавиться от ощущения неловкости, для этого мне нужно
было лишь упомянуть имя его богини, и молитва любви вырвется из его уст. Мне
пришла в голову подобающая случаю фраза, и я собралась было произнести: "Вы
знаете, что мисс Фэншо отправилась в путешествие с супругами Чамли?" - как
он расстроил мои планы, неожиданно заговорив на другую тему.
- Сегодня утром, - сказал он и, спрятав свои чувства поглубже,
отвернулся от луны и уселся на стул, - я прежде всего отправился на улицу
Фоссет и сообщил кухарке, что вы живы и находитесь в надежных руках. Как ни
странно, она ни о чем не подозревала и пребывала в уверенности, что вы все
еще в дортуаре. Представляю себе, как там за вами ухаживали!
- Ну почему же, все совершенно понятно - Готоп ничего не могла для меня
сделать, кроме как принести немного ячменного отвара и корочку хлеба, но
последнее время я только часто отказывалась и от того и от другого, что
доброй женщине незачем было по нескольку раз в день совершать утомительные
переходы из кухни в дортуар, ведь они в разных помещениях, и она стала
приходить каждое утро, чтобы перестелить мне постель. Однако я убеждена, что
она очень сердечная женщина и с радостью готовила бы мне бараньи отбивные,
если бы я могла их есть.
- Как же мадам Бек оставила вас совсем одну?
- Она не могла предвидеть, что я заболею.
- Ваша нервная система, видимо, сильно пострадала?
- Не знаю, но настроение у меня было ужасное.
- Тогда я не смогу помочь вам пилюлями или микстурой. Медицина не в
силах улучшать расположение духа, она не в состоянии вторгнуться в мир
ипохондрии, а может лишь заглянуть туда и увидеть там обитель страданий, но
не способна оказать помощь ни словом, ни делом. Вам следует пореже
оставаться в одиночестве, общаться с жизнерадостными людьми и много гулять.
Я не откликнулась на его советы, ибо, при всей своей разумности, они
показались мне шаблонными и старомодными.
- Мисс Сноу, - доктор Джон прервал паузу, завершившую, к моей радости,
разговор о моем здоровье и нервной системе, - дозволено ли мне будет
спросить у вас, какую религию вы исповедуете? Вы католичка?
Я взглянула на него с удивлением:
- Католичка? Отнюдь. Почему вы так решили?
- Меня натолкнули на эту мысль обстоятельства, при которых я нашел вас
позавчера вечером.
- Какие обстоятельства? Совсем забыла, ведь мне еще нужно разузнать,
как я попала к вам.
- Обстоятельства, которые поразили меня. Позавчера я весь день
занимался чрезвычайно интересным, хотя и тяжелым случаем. Заболевание очень
редкое, и способы его лечения еще мало изучены. Подобный, но, пожалуй, еще
более примечательный случай я видел в одной из парижских больниц, но едва ли
вам это интересно. Когда у моего пациента несколько утихли боли (а они -
непременный симптом болезни), я счел возможным отправиться домой. Кратчайший
путь к дому проходит через Нижний город, ночь же была ужасно темная,
ветренная и дождливая, и я выбрал именно его. Проезжая мимо старинной
церкви, принадлежащей общине бегинок{193}, я увидел при свете висевшей над
входом лампы, что какой-то священник держит что-то на вытянутых руках. Свет
лампы был настолько ярок, что я узнал священника в лицо - мне доводилось
нередко встречать его у постели больных, как богатых, так и бедных, причем
чаще у последних. Полагаю, он добросердечный человек, гораздо более
отзывчивый, чем прочие духовные пастыри в Лабаскуре, он стоит выше них во
всех отношениях - много образованнее и преданнее своему долгу. Наши взгляды
встретились, и он позвал меня, на руках у него лежала не то потерявшая
сознание, не то умирающая женщина. Я вышел из экипажа.
- Это ваша соотечественница, - сказал он, - спасите ее, если она еще
жива.
Моей соотечественницей оказалась учительница английского языка из
пансиона мадам Бек. Она была в глубоком обмороке, страшно бледная и почти
холодная.
- Что здесь произошло? - спросил я.
Он поведал мне странную историю: вы пришли в тот вечер к нему в
исповедальню, ваш истощенный и измученный вид в сочетании с тем, что вы ему
рассказали...
- С тем, что я ему рассказала? Что же это могло быть?!
- Разумеется, кошмарные преступления, но он не открыл мне, какие
именно, ибо тайна исповеди не допускала словоохотливости с его стороны и
любопытства с моей. Однако ваша откровенность не породила в милосердном
святом отце неприязни к вам, он, по-видимому, был так потрясен случившимся и
встревожен тем, почему вам пришлось в одиночестве покинуть дом в грозовую
ночь, что счел своим христианским долгом следовать за вами, пока вы не
вернетесь к себе домой. Возможно, достойный старец, не сознавая того, вложил
в свои действия некоторую долю хитрости, присущей его профессии, то есть
решил проведать, где вы живете; кстати, вы что-нибудь сказали об этом,
исповедуясь?
- Нет, наоборот, я тщательно избегала даже намека на подобные сведения.
Что же касается исповеди, доктор Джон, то вы, верно, считаете этот поступок
безумием, но я ничего не могла с собой поделать - вероятно, причина кроется
в том, что вы называете моей "нервной системой". Мне трудно выразить
словами, в каком я была состоянии, но жизнь становилась все более
невыносимой: безысходное отчаяние терзало мне душу, оно должно было либо
вырваться наружу, либо убить меня, подобно (и это вы поймете лучше других,
доктор Джон) потоку крови, который, если ему мешает пройти через сердце
аневризма или другое препятствие, ищет иного, противоестественного, выхода.
Я нуждалась в общении с людьми, в дружбе и совете, но не могла обрести их в
чулане или пустой комнате, и поэтому отправилась за ними в церковь, в
исповедальню. То, что я говорила, не было ни исповедью, ни подробным
рассказом о себе. Я никогда никому не причинила зла; в моей жизни не было
места для дурных мыслей или поступков. Перед священником я излила свои
горькие жалобы, свое отчаяние.
- Люси, вам необходимо отправиться в путешествие месяцев на шесть: вы
теряете присущее вам самообладание! Ах, мадам Бек! Как же безжалостна эта
пышная вдовушка, если смогла приговорить свою лучшую учительницу к
одиночному заключению!
- Мадам Бек ни в чем не виновата, и вообще никто не виноват, даже и
говорить об этом не следует.
- Тогда чья же здесь вина? Ваша?
- Само собой, доктор Джон, только моя. Я возлагаю всю тяжесть
ответственности за случившееся на себя самое и на Судьбу, если можно
воспользоваться столь отвлеченным понятием.
- "Само собой", - заметил доктор Джон с улыбкой, посмеиваясь, видно,
над моим стилем, - вы должны впредь быть к себе повнимательнее. Путешествие,
перемена обстановки - вот мои врачебные назначения, - продолжал настойчивый
доктор, - однако не будем отвлекаться от главной темы нашей беседы, Люси.
Отец Силас, несмотря на всю его сметливость (говорят, он иезуит), проявил не
больше предусмотрительности, чем вам хотелось бы, ведь вместо того чтобы
вернуться в пансион, вы в своих лихорадочных скитаниях, а у вас несомненно
была высокая температура...
- Вы ошибаетесь, доктор Джон, лихорадка началась у меня позже, ночью; и
не пытайтесь доказать, что я бредила, я-то знаю, что этого не было.
- Ладно, согласен! Вы в тот момент были не менее спокойны и
хладнокровны, чем я. В своих странствиях вы почему-то пошли в сторону,
противоположную пансиону. Около приюта бегинок, одолеваемая яростными
порывами ветра, проливным дождем и кромешной тьмой, вы потеряли сознание и
упали. Вам на помощь пришел священник, а потом, как известно, и врач. Мы
наняли фиакр и доставили вас сюда. Отец Силас, невзирая на свой возраст, сам
отнес вас наверх и уложил вот на эту кушетку. Он несомненно оставался бы
около вас до тех пор, пока вы оживете, и я сделал бы то же самое, то тут
прибыл срочный гонец от умирающего больного, от которого я только что
приехал, и долгом врача было нанести последний визит, а долгом священника -
совершить последний обряд: нельзя же откладывать соборование. Мы с отцом
Силасом уехали, матушки моей в тот вечер не было дома, и вы остались на
попечении Марты, которая, как видно, точно выполнила оставленные ей
распоряжения. Ну, а теперь скажите, вы католичка?
- Пока нет, - ответила я улыбаясь. - И ни в коем случае нельзя
допустить, чтобы отец Силас узнал, где я живу, иначе он непременно обратит
меня в свою веру. Однако когда увидите его, передайте мою самую искреннюю
благодарность, и если я когда-нибудь разбогатею, то непременно буду посылать
ему деньги на благотворительные цели. Глядите, доктор Джон, ваша матушка
просыпается; звоните, чтобы подали чай.
Он так и поступил, а когда миссис Бреттон выпрямилась в своем кресле,
и, пораженная и возмущенная тем, что позволила себе проявить подобную
слабость, приготовилась полностью отрицать случившееся, ее сын радостно
бросился в атаку.
- Баю-бай, мамочка! Спи-усни. Во сне вы выглядите такой милой.
- Что вы сказали, Джон Грэм? Во сне? Ты отлично знаешь, что я никогда
не сплю днем, я просто чуть-чуть соснула.
- Ну, разумеется! Прикосновение серафима, грезы феи! В таких случаях,
матушка, вы всегда напоминаете мне Титанию{195}.
- Это потому, что ты сам очень похож на Основу.
- Мисс Сноу, встречали вы когда-нибудь более остроумную даму, чем моя
матушка? Она самая бойкая из всех женщин ее объема и возраста.
- Ваши комплименты можете оставить при себе, сэр! Обратите лучше
внимание на свой объем, который, по-моему, заметно увеличивается. Люси,
разве он не похож на начинающего расплываться Джона Булля? Ведь он был
гибок, как угорь, а теперь, мне кажется, у него появилась грузная осанка
драгуна, эдакого ненасытного лейб-гвардейца. Грэм, поостерегись! Если ты
растолстеешь, я отрекусь от тебя.
- Скорее вы отречетесь от себя самой! Без меня эта достойная дама не
получала бы от жизни никакого удовольствия, я незаменим, Люси. Она бы
зачахла в тоске и печали, если бы не существовало верзилы, которого можно
непрерывно награждать взбучками и нагоняями, что помогает ей сохранять
живость и бодрость духа.
Мать и сын стояли по обе стороны камина друг против друга, и, хотя они
обменивались отнюдь не любезными словами, их любящие взгляды говорили совсем
иное. Во всяком случае, не приходится сомневаться, что для миссис Бреттон
самым драгоценным сокровищем на свете был ее сын, ради которого билось ее
сердце; что же касается Джона Грэма, то рядом с сыновней любовью в его душе
возникло новое нежное чувство, которое, как младшее дитя, заняло главное
место. Джиневра! Джиневра! Знала ли уже миссис Бреттон, пред кем благоговеет
ее юное божество? Отнеслась ли бы она к этому выбору с одобрением? Этого я
не знала, но была убеждена, что если бы ей стало известно отношение мисс
Фэншо к Грэму - ее переходы от равнодушия к приветливости, от неприязни к
кокетству, если бы она лишь заподозрила, каким мукам Джиневра подвергает
его, если бы она могла, подобно мне, видеть, как терзают и попирают его
благородную душу, как ему предпочитают недостойного, превращая это
ничтожество в орудие его унижения, - то миссис Бреттон назвала бы Джиневру
глупой или испорченной, а может быть, и тем и другим вместе. Ну, а я
держалась того же мнения.
Второй вечер прошел, пожалуй, даже более приятно, чем первый: нам еще
легче удалось найти общий язык, мы не возвращались к разговорам о минувших
бедах, и дружба наша крепла. Той ночью не слезы, а отрадные мысли
сопровождали меня в страну грез.
Глава XVIII
ССОРА
В течение первых дней моего пребывания в "Террасе" Грэм ни разу не
присел около меня, а, расхаживая, как он любил, по комнате, избегал того
места, где находилась я; у него был то озабоченный, то печальный вид. Я же
думала о мисс Фэншо и ждала, когда это имя сорвется с его уст. Все мои
чувства были напряжены в предвидении разговора на эту деликатную тему,
терпению моему было приказано сохранять стойкость, а чувство сострадания
стремилось выплеснуться наружу. И вот после недолгой внутренней борьбы,
которую я заметила и оценила, он наконец обратился к этому предмету. Начал
он осторожно, так сказать, не упоминая имен.
- Ваша подруга, я слышал, проводит каникулы в путешествии?
"Подруга - ну и ну! - подумала я. - Но противоречить ему не следует,
пусть поступает, как ему заблагорассудится, нужно относиться к нему мягко -
подруга так подруга". Все же я не удержалась и спросила, кого он имеет в
виду.
Он сидел у моего рабочего столика и, начав разговор, взял в руки клубок
ниток и стал его, сам того не замечая, разматывать.
- Джиневра... мисс Фэншо... ведь она сопровождает чету Чамли в поездке
по югу Франции?
- Да.
- Вы с ней переписываетесь?
- Вас, может быть, и удивит, но я никогда не претендовала на подобную
привилегию.
- А вам приходилось видеть письма, написанные ее рукой?
- Да, несколько - к дяде.
- Они, конечно, не страдают отсутствием остроумия и простодушия, ведь у
нее такой живой ум и при этом на редкость открытая душа, не правда ли?
- Да, когда она пишет господину де Бассомпьеру, письма ее достаточно
вразумительны и понятны всякому. (И действительно, послания Джиневры к
богатому родственнику носили обычно чисто деловой характер, ибо в них она
просто просила у него денег.)
- А какой у нее почерк? Наверное, изящный, четкий, истинно женский?
Так оно и было в самом деле, и поэтому я ответила на его вопрос
утвердительно.
- Я искренне убежден, что она все делает хорошо, - заметил доктор Джон
и, поскольку я не спешила разделить его восторг, добавил: - Вот вы, зная ее
довольно близко, заметили в ней хоть одну слабость?
- Она многое умеет делать отлично. ("В том числе флиртовать", -
мысленно добавила я.)
- Как вы полагаете, когда она вернется? - спросил он после короткой
паузы.
- Простите, доктор Джон, но я должна внести некоторую ясность в наш
разговор. Вы удостаиваете меня слишком большой чести, приписывая мне ту
степень близости с мисс Фэншо, коей я не имею удовольствия пользоваться. Она
никогда не поверяла мне своих намерений или тайн. Ее друзья принадлежат не к
моему кругу - вы можете встретить их в доме супругов Чамли, например.
Он, разумеется, подумал, что меня, как и его, гложет ревность.
- Не осуждайте ее, - промолвил он, - будьте снисходительны. Ее сбивает
с пути истинного обманчивый блеск великосветского общества, но она скоро
поймет, сколь легковесны эти люди, и с окрепшей привязанностью и глубоким
доверием возвратится к вам. Я знаком с Чамли и знаю, что это люди суетные и
себялюбивые; поверьте, в душе Джиневра ставит вас гораздо выше их.
- Вы очень любезны, - сдержанно ответила я.
Я с трудом подавила в себе желание объяснить ему, что не испытываю тех
чувств, которые он мне приписывает, и продолжала играть роль униженной,
отверженной и тоскующей наперсницы досточтимой мисс Фэншо; должна
признаться, читатель, что роль эта давалась мне нелегко.
- Однако, - продолжал Грэм, - успокаивая вас, я не могу утешить себя, у
меня нет оснований надеяться, что она обратит на меня благосклонное
внимание. Де Амаль - человек крайне непорядочный, но, к сожалению, ей он
нравится - какое горестное заблуждение!
Внезапно, без всякого предупреждения, терпение у меня лопнуло;
наверное, болезнь и упадок сил ослабили и истощили его.
- Доктор Бреттон, - выпалила я, - сильнее всех заблуждаетесь вы сами.
Решительно во всем вы являете собой человека открытого, здравомыслящего,
разумного и проницательного, но когда дело касается одного предмета, вы
превращаетесь в раба. Я считаю нужным заявить, что ваше отношение к мисс
Фэншо не заслуживает уважения, в частности и моего.
Я встала и, крайне взволнованная, удалилась.
Этот эпизод произошел утром, а вечером мне предстояло вновь встретиться
с ним, и, подумав об этом, я поняла, что совершила дурной поступок. Доктор
Джон был скроен иначе, чем люди заурядные: хотя природа наградила его
внушительной и сильной внешностью, она сотворила его душевный мир таким
тонким и почти по-женски нежным, что это было трудно уловить даже при
многолетнем знакомстве. И действительно, его внутренняя деликатность
проявлялась в форме острой чувствительности, только когда нервы его
подвергались чрезвычайно резкому раздражению. Дело в том, что его
способность сочувствовать не проявлялась явно, а ведь чувствовать самому и
быстро отзываться на чужие переживания - разные свойства, лишь немногие
натуры обладают обоими, некоторые же - ни одним. У доктора Джона первое из
них было весьма развито, но пусть читатель не делает из моих слов вывода,
что в нем отсутствовала способность сочувствовать и сострадать, напротив, он
был добр и великодушен. Откройте ему свою беду, и он немедля протянет вам
руку помощи; расскажите о своем горе, и он будет слушать вас с глубоким
вниманием; но понадейтесь на тонкую проницательность, на чудеса интуиции, и
вас постигнет разочарование. Когда вечером он вошел в комнату, я сразу же
уловила на его освещенном лампой лице отражение всего, что происходило у
него в душе.
Несомненно чувства, которые он испытывал к человеку, назвавшему его
"рабом" и выразившему свое к нему неуважение по какому бы то ни было поводу,
должны были носить несколько своеобразный характер. Вполне вероятно, что
употребленное мною слово было справедливо, мой отказ уважать его был
достаточно обоснованным - во всяком случае, он не пытался защитить себя и,
очевидно, все время размышлял над справедливостью столь огорчительной
характеристики. В этих обвинениях он искал причину той неудачи, которая так
болезненно нарушила его душевный покой. Внутренне терзаясь самоосуждением,
он вел себя, как казалось и мне и его матери, сдержанно, даже холодно.
Однако несмотря на подавленное состояние его души, на этом прекраснейшем
мужественном лице не было и следа недовольства, озлобления или мелочной
мстительности. Когда я пододвинула его стул к столу, поспешив опередить
прислугу, и дрожащей рукой осторожно протянула чашку чая, он произнес своим
мягким, сочным голосом "Благодарю вас, Люси" так ласково, как только можно
себе представить.
Дабы избежать бессонной ночи, мне оставалось лишь одно: искупить мою
возмутительную несдержанность. Иначе поступить я не могла, терпеть подобное
положение было выше моих сил, и я была не в состоянии вести борьбу на таких
условиях. Все что угодно - одиночество в пансионе, монастырскую тишину,
унылое существование - я предпочла бы натянутым отношениям с доктором
Джоном. Что касается Джиневры, то пусть она на серебристых крыльях голубки
или любой другой пташки взлетит к неприступным высотам, к недосягаемым
звездам - в те края, куда безудержное воображение ее поклонника поместило
созвездие ее чар; никогда более не стану я спорить на эту тему. Долгое время
я старалась встретиться с ним глазами, но, когда мне это удавалось, он
быстро отводил ничего не говорящий взгляд и мои надежды рушились. После чая
он печально и безмолвно читал книгу. Как хотелось мне набраться смелости и
сесть с ним рядом, но мне казалось, что, сделай я этот шаг, он непременно
выкажет враждебность и негодование. Я страстно желала излить свои чувства
вслух, но не решалась изъясниться даже шепотом. Когда его мать вышла из
комнаты, я, мучимая жгучим раскаянием, почти неслышно пробормотала: "Доктор
Бреттон".
Он поднял голову - ни холодности или озлобления во взгляде, ни
язвительной улыбки на устах. Он был явно расположен выслушать меня; душа его
была подобна доброму вину, достаточно выдержанному и крепкому, чтобы не
скиснуть от одного удара молнии.
- Доктор Бреттон, простите меня за резкость, умоляю вас, забудьте мои
слова.
Он улыбнулся, как только я заговорила:
- Возможно, я заслужил их, Люси. Раз вы меня не уважаете, значит, мне
думается, я не достоин уважения. Наверное, я изрядный глупец и неудачник, у
меня кое-что не получается - стремлюсь быть приятным кому-нибудь, да ничего
не выходит.
- В этом нельзя быть уверенным, но, даже если дело обстоит именно так,
кто, по-вашему, виноват - ваша натура или неспособность другого человека
воспринять ее? Однако разрешите мне опровергнуть мои собственные гневные
слова. Прежде всего я глубоко уважаю вас во всех отношениях. Ведь разве одно
то, что вы столь невысокого мнения о себе и столь лестного мнения о других,
не указывает на ваше нравственное совершенство?
- Неужели я слишком высокого мнения о Джиневре?
- Я считаю так, вы иначе. Пусть мы держимся разных точек зрения. Я
прошу лишь одного - простите меня.
- Вы думаете, что я затаил против вас злобу за одно резкое слово?
- Конечно, нет; да вы на такое и не способны. Но прошу вас, скажите:
"Люси, я прощаю вас!" Произнесите эти слова, чтобы освободить меня от
душевных страданий.
- Забудьте о ваших страданиях, а я забуду о моих, ведь и вы ранили
меня, Люси. Теперь, когда легкая боль прошла, я не только простил вас, но
питаю к вам чувство благодарности, как к искреннему доброжелателю.
- Вы не ошибаетесь - я действительно ваш искренний доброжелатель.
Так мы помирились.
Читатель, если вы обнаружите, что мое мнение о докторе Джоне слишком
изменчиво, простите мне эту кажущуюся непоследовательность: я передаю то
впечатление, которое складывалось у меня в тот или иной момент, и описываю
его характер таким, каким он мне представлялся.
Его душевная деликатность проявилась и в том, что он после этой
размолвки стал относиться ко мне еще приветливее, чем раньше. Более того,
все это недоразумение, которое должно было, согласно с моей теорией, в
какой-то мере оттолкнуть нас друг от друга, действительно повлияло на наши
отношения, но совсем не так, как я, находясь в мрачном расположении духа,
предвидела. Прежде нас всегда разделяло нечто невидимое, едва ощутимое, но
цепенящее: всю жизнь между нами стояла преграда, покрытая тонкой корочкой
льда. Несколько сказанных в гневе горячих слов коснулись этого хрупкого
ледяного слоя, и он начал таять. Мне кажется, что с того дня на протяжении
всей нашей дружбы Грэм никогда больше не стеснялся беседовать со мной на
любые темы. Он, по-видимому, чувствовал, что, говоря только о себе и своих
заботах, удовлетворит мои чаяния и желания. Само собой разумеется, что слово
"Джиневра" мне приходилось слышать очень часто.
Джиневра! Он считал ее такой чистой, такой доброй: он говорил о ее
очаровании, мягкости и невинности с такой любовью, что, несмотря на то что я
знала, какова она в действительности, ее облик засиял отраженным светом даже
в моем воображении. Должна признаться, читатель, что он нередко говорил
нелепые вещи, но я неизменно старалась хранить терпение и не противоречить
ему. Из полученного мною урока я поняла, сколь острую боль я испытываю, если
говорю ему резкости, огорчаю или разочаровываю его. В некотором смысле я
стала чрезвычайно эгоистична: я не могла отказать себе в удовольствии
потакать его настроениям и уступать его желаниям. Мне казалось несуразным,
что он теряет надежду в конце концов завоевать расположение мисс Фэншо и
впадает от этого в отчаяние. Я крепко вбила себе в голову мысль, что она
своим кокетством просто подстрекает его, а в душе дорожит каждым его словом
и взглядом. Иногда он раздражал меня, несмотря на всю мою решимость
проявлять терпение и выдержку; как раз когда я испытывала неописуемое
горькое наслаждение от собственного долготерпения, он наносил такие удары
моей неколебимости, что нет-нет да расшатывал ее. Однажды, желая умерить его
беспокойство, я выразила уверенность, что в конце концов мисс Фэншо
непременно проявит к нему благосклонность.
- Это вы уверены! Вам легко говорить, а вот есть ли у меня основания
для подобной уверенности?
- Самые надежные.
- Ну, пожалуйста, Люси, скажите, какие!
- Вам они известны не хуже, чем мне, поэтому, доктор Джон, меня
удивляет, что вы сомневаетесь в ее верности. В таких вопросах сомнение почти
равносильно оскорблению.
- Вы так быстро говорите, что стали задыхаться, но, если можно,
говорите еще быстрей, только растолкуйте мне все до конца, мне это
необходимо.
- Так я и сделаю, доктор Джон. В некоторых случаях вы проявляете себя
как человек щедрый, даже расточительный: по своему складу вы идолопоклонник,
готовый в любую минуту совершить жертвоприношение. Если бы отец Силас
обратил вас в свою веру, вы бы осыпали его пожертвованиями для бедных,
уставили бы его алтарь свечами, не пожалели бы ничего, чтобы роскошно
украсить храм вашего любимого святого. Джиневра, доктор Джон...
- Молчите! - воскликнул он. - Не продолжайте!
- Нет, не замолчу и буду продолжать. Так вот, Джиневра принимала от вас
несчетные дары. Вы находили для нее самые дорогие цветы, придумывали такие
изысканные подарки, о каких женщина может только мечтать; кроме того, мисс
Фэншо стала обладательницей таких драгоценностей, для приобретения которых
щедрости пришлось уступить место мотовству.
Смущение, которого Джиневра отнюдь не ощущала, когда дело касалось
подарков, окрасило румянцем лицо ее обожателя.
- Вздор! - произнес он, бесцельно кромсая ножницами моток шелка. - Я
делал эти подарки для собственного удовольствия. Я считал, что, принимая их,
она делает мне одолжение.
- Нет, она не только делала вам одолжение, доктор Джон, но и брала на
себя обязательство вознаградить вас: если она не может ответить чувством
привязанности, пусть вручит вам что-нибудь земное, скажем, стопку золотых
монет.
- Вы, оказывается, плохо ее знаете: она слишком бескорыстна, чтобы
интересоваться моими подарками, слишком простодушна, чтобы знать им цену.
Мне стало смешно: не раз я слышала, как она определяет стоимость каждой
драгоценности, я прекрасно знала, что, несмотря на молодость, голова у нее
непрестанно занята мыслями о денежных затруднениях, финансовых проектах, о
заманчивости богатства и о том, как обратить в деньги не нужные ей запасы
добра.
Между тем доктор Джон продолжал:
- Посмотрели бы вы на нее, когда я вручаю ей какую-нибудь безделицу, -
как равнодушно она держится, не стремится рассмотреть подарок или взять его
в руки. Только не желая, по доброте своей, огорчить меня, разрешает она
положить около нее букет и снисходит до того, чтобы взять его себе. Если же
я удостаиваюсь чести надеть браслет на ее белоснежную ручку, как бы хорош он
ни был (а я всегда тщательно выбираю те украшения, которые, во всяком случае
мне, кажутся красивыми и, разумеется, стоят недешево), его блеск не слепит
ее ясных глаз, и она бросает на него лишь мимолетный взгляд.
- Значит, поскольку она безразлична к подарку, она снимает браслет и
возвращает вам?
- Нет, что вы, она слишком добра, чтобы так обидеть меня. Она
удовлетворяется тем, что делает вид, будто забыла о моем поступке, и
оставляет вещицу у себя с подобающей истинной леди небрежностью. Разве может
мужчина считать такое отношение к его подаркам благоприятным симптомом? Что
касается меня, то, если бы я предложил ей все, чем владею, а она бы это
приняла, я бы не смел поверить, что приблизился к цели хоть на один шаг, ибо
она неподвластна корыстным соображениям.
- Доктор Джон, - промолвила я, - любовь слепа... - Как вдруг яркий
синий огонек сверкнул у него в глазах и напомнил мне давние дни и его
портрет, и мне померещилось, что по меньшей мере часть провозглашенного им
убеждения в naivete* мисс Фэншо не что иное, как притворство. Мне пришло в
голову, что, возможно, несмотря на преклонение перед ее красотой, он гораздо
глубже разбирается в ее недостатках, чем можно было предположить, слушая его
речи. Впрочем, может быть, тот острый взгляд был случайным или просто
привиделся мне. Нечаянный он был или намеренный, действительный или
воображаемый, но им завершилась наша беседа.
______________
* Простодушии, наивности (фр.).
Глава XIX
КЛЕОПАТРА
После окончания каникул я еще две недели провела в "Терассе". Эту
отсрочку я получила благодаря вмешательству миссис Бреттон. Когда ее сын
категорически заявил, что "Люси еще не так здорова, чтобы вернуться в этот
неуютный пансион", она тотчас поехала на улицу Фоссет, побеседовала с
директрисой и добилась этой милости, убедив ее, что для полного
выздоровления мне необходимы продолжительный отдых и перемена обстановки. А
затем был оказан такой знак внимания, без которого я могла бы легко
обойтись, - мадам Бек любезно посетила меня.
В один прекрасный день эта дама прикатила собственной персоной к вилле
Бреттонов. Полагаю, что на самом деле она решила посмотреть, как выглядит
жилище доктора Джона. По всей вероятности, живописные окрестности и изящное
внутреннее убранство дома превзошли ее ожидания; она расхваливала все, что
видела, голубую гостиную назвала "une piece magnifique"*, не переставала
поздравлять меня с приобретением новых друзей, "tellement dignes, aimables
et respectables"**, не обошла и меня любезным комплиментом, а когда вошел
доктор Джон, с весьма оживленным видом направилась к нему, осыпая его градом
слов, выражающих всяческие поздравления и восторги по поводу "замка",
"madame sa mere, la digne chatelaine"***, а также - его отличного вида, и
вправду цветущего, к тому же лицо его украсила добродушная и чуть
насмешливая улыбка, которая появлялась всегда, когда он слушал быструю и
витиеватую французскую речь мадам. Короче говоря, в тот день мадам пустила в
ход все свое обаяние, и визит ее уподобился фейерверку комплиментов,
восторгов и любезностей. Как из любопытства, так и из желания разузнать, как
дела в пансионе, я проводила ее к фиакру и заглянула в окошко, когда она уже
сидела внутри. Какая же перемена произошла в ней за столь краткое мгновение!
Только что искрившаяся смехом и шутками, она теперь обрела суровый и угрюмый
вид судьи или ученой дамы. Странная особа!
______________
* Великолепной (фр.).
** Таких достойных, милых и почтенных (фр.).
*** Его матушки - хозяйки замка (фр.).
Я вернулась в дом и стала поддразнивать доктора Джона по поводу нежных
чувств, которые мадам питает к нему. Как искренне он смеялся! Каким весельем
светились его глаза, когда он вспоминал ее любезные речи и, повторяя их,
подражал ее многословной болтовне! Он обладал острым чувством смешного и,
когда не думал о мисс Фэншо, становился самым изумительным собеседником на
свете.
Говорят, что людям со слабым здоровьем очень полезно греться на
нежарком солнышке; от этого к ним возвращаются силы. Я бывало, брала
маленькую Жоржетту Бек, только оправившуюся от болезни, на руки и целый час
гуляла с ней по саду вдоль стены, увитой виноградом, зревшим под южным
солнцем. Под этим солнцем не только разрастались и наливались соком
виноградные гроздья, но и покрывалось румянцем бледное личико ребенка.
Есть на свете ласковые, пылкие и доброжелательные люди, воздействие
которых на падших духом столь же благотворно, сколь полезно солнечное тепло
тем, кто слаб телом. К таким натурам несомненно принадлежали доктор Бреттон
и его мать. Им нравилось дарить людям радость не меньше, чем другим нравится
приносить ближним своим горе; они делали добро безотчетно, не поднимая шума
и не размышляя: они доставляли людям удовольствие как-то непроизвольно,
ничего заранее не обдумывая. Пока я жила у них, мне каждый день устраивали
какое-нибудь развлечение, непременно приятное. Как ни занят был доктор Джон,
он взял себе за правило сопровождать нас во всех прогулках. Трудно сказать,
каким образом он справлялся со всеми делами, которых было великое множество,
но, пользуясь некоей системой, он распределял их так, что каждый день у него
оставалось свободное время. Я часто видела его усталым, но переутомленным он
бывал редко, а раздраженным, взволнованным или подавленным - никогда. Все
его действия отличались спокойствием, изяществом и надежностью, при этом он
всегда был в бодром, веселом нас...
