Курт Воннегут. Колыбель для кошки
страница №6
...девять_, таким близоруким детям, а ведь из них состоит почти все
человечество?"
И я вспомнил Четырнадцатый том сочинений Боконона - прошлой
ночью я его прочел весь целиком. Четырнадцатый том озаглавлен
так:
"Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков,
питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?"
Прочесть Четырнадцатый том недолго. Он состоит всего из
одного слова и точки: "Нет".
111. ВРЕМЯ ИСТЕКЛО
Фрэнк вернулся с метлами, совками, с автогеном и примусом, с
добрым старым ведром и резиновыми перчатками.
Мы надели перчатки, чтобы не касаться руками _льда-девять_.
Фрэнк поставил примус на ксилофон божественной Моны, а наверх
водрузил честное старое ведро.
И мы стали подбирать самые крупные осколки _льда-девять_, и
мы их бросали в наше скромное ведро, и они таяли. Они
становились доброй старой, милой старой, честной нашей старой
водичкой.
Мы с Анджелой подметали пол, крошка Ньют заглядывал под
мебель, ища осколки _льда-девять_: мы могли их прозевать. А
Фрэнк шел за нами, поливая все очистительным пламенем автогена.
Бездумное спокойствие сторожей и уборщиц, работающих поздними
ночами, сошло на нас В загаженном мире мы по крайней мере
очищали хоть один наш маленький уголок.
И я поймал себя на том, что самым будничным тоном
расспрашиваю Ньюта, и Анджелу, и Фрэнка о том сочельнике, когда
умер их отец, и прошу рассказать мне про ту собаку.
И в детской уверенности, что они все исправят, очистив эту
комнату, Хониккеры рассказали мне эту историю.
Вот их рассказ.
В тот памятный сочельник Анджела пошла в деревню за
лампочками для елки, а Ньют с Фрэнком вышли пройтись по
пустынному зимнему пляжу, где и повстречали черного пса. Пес был
ласковый, как все охотничьи псы, и пошел за Фрэнком и крошкой
Ньютом к ним домой.
Феликс Хониккер умер - умер в своей белой качалке, пока детей
не было дома. Весь день старик дразнил детей намеками на _лед-
девять_, показывая им небольшую бутылочку, на которую он
приклеил ярлычок с надписью:
"_Опасно!_Лед-девять!_Беречь_от_влаги!_"
Весь день старик надоедал своим детям такими разговорами:
-Ну же, пошевелите мозгами!-говорил он весело.- Я вам уже
сказал: точка таяния у него сто четырнадцать, запятая, четыре
десятых по Фаренгейту, и еще я вам сказал, что состоит он только
из водорода и кислорода. Как же это объяснить? Ну подумайте же!
Не бойтесь поднапрячь мозги! Они от этого не лопнут.
- Он нам всегда говорил "напрягите мозги",- сказал Фрэнк,
вспоминая прежние времена.
- А я и не пыталась напрягать мозги уже не помню с каких
лет,- созналась Анджела, опираясь на метлу.- Я даже слушать не
могла, когда он начинал говорить про научное. Только кивала
головой и притворялась, что пытаюсь напрячь мозги, но бедные мои
мозги потеряли всякую эластичность, все равно что старая резина
на поясе.
Очевидно, прежде чем усесться в свою плетеную качалку, старик
возился на кухне - играл с водой и _льдом-девять_ в кастрюльках
и плошках. Наверно, он превращал воду в _лед-девять_, а потом
снова лед превращал в воду, потому что с полок были сняты все
кастрюльки и миски. Там же валялся термометр - должно быть,
старик измерял какую-то температуру.
Наверно, он собирался только немного посидеть в кресле,
потому что оставил на кухне ужасный беспорядок. Посреди этого
беспорядка стояла чашка, наполненная до краев _льдом-девять_.
Несомненно, он собирался растопить и этот лед, чтобы оставить на
земле только осколок этого сине-белого вещества, закупоренного в
бутылке, но сделал перерыв.
Однако, как говорит Боконон, "каждый человек может объявить
перерыв, но ни один человек не может сказать, когда этот перерыв
окончится".
112. СУМОЧКА МАТЕРИ НЬЮТА
- Надо бы мне сразу, как только я вошла, понять, что отец
умер,- сказала Анджела, опершись на метлу.- Качалка ни звука не
издавала. А она всегда разговаривала, поскрипывала, даже когда
отец спал.
Но Анджела все же решила, что он уснул, и ушла убирать елку.
Ньют и Фрэнк вернулись с черным ретривером. Они зашли на
кухню - дать собаке поесть. И увидали, что всюду разлита вода.
На полу стояли лужи, и крошка Ньют взял тряпку для посуды и
вытер пол. А мокрую тряпку бросил на шкафчик.
Но тряпка случайно попала в чашку со _льдом-девять_, Фрэнк
решил, что в чашке приготовлена глазурь для торта, и, сняв
чашку, ткнул ее под нос Ньюту - посмотри, что ты наделал.
Ньют оторвал тряпку от льда и увидел, что она приобрела
какой-то странный металлический змеистый блеск, как будто она
была сплетена из тонкой золотой сетки.
- Знаете, почему я говорю "золотая сетка"?- рассказывал Ньют
в спальне "Папы" Монзано.- Потому что мне эта тряпка напомнила
мамину сумочку, особенно на ощупь.
Анджела прочувствованно объяснила, что Ньют в детстве обожал
золотую сумочку матери. Я понял, что это была вечерняя сумочка.
- До того она была необычная на ощупь, я ничего лучшего на
свете не знал,- сказал Ньют, вспоминая свою детскую любовь к
сумочке.- Интересно, куда она девалась?
- Интересно, куда многое девалось,- сказала Анджела. Ее слова
эхом отозвались в прошлом - грустные, растерянные.
А с тряпкой, напоминавшей на ощупь золотую сумочку, случилось
вот что: Ньют протянул ее собаке, та лизнула - и сразу
окоченела. Ньют пошел к отцу - рассказать ему про собаку - и
увидел, что отец тоже окоченел.
113. ИСТОРИЯ
Наконец мы убрали спальню "Папы" Монзано.
Но трупы надо было еще вынести на погребальный костер. Мы
решили, что сделать это нужно с помпой и что мы отложим эту
церемонию до окончания торжеств в честь "Ста мучеников за
демократию".
Напоследок мы поставили фон Кенигсвальда на ноги, чтобы
обезвредить то место на полу, где он лежал. А потом мы спрятали
его в стоячем положении в платяной шкаф "Папы".
Сам не знаю, зачем мы его спрятали. Наверно, для того, чтобы
упростить картину.
Что же касается рассказа Анджелы, Фрэнка и Ньюта, того, как
они в тот сочельник разделили между собой весь земной запас
_льда-девять_, то, когда они подошли к рассказу об этом
преступлении, они как-то выдохлись. Никто из них не мог
припомнить, на каком основании они присвоили себе право взять
_лед-девять_. Они рассказывали, какое это вещество, вспоминали,
как отец требовал, чтобы они напрягли мозги, но о моральной
стороне дела ни слова не было сказано.
- А кто его разделил?- спросил я.
Но у всех троих так основательно выпало из памяти все
событие, что им даже трудно было восстановить эту подробность.
- Как будто не Ньют,- наконец сказала Анджела.~ В этом я
уверена.
- Наверно, либо ты, либо я,- раздумчиво сказал Фрэнк,
напрягая память.
- Я сняла три стеклянные банки с полки,- вспомнила Анджела.-
А три маленьких термоса мы достали только назавтра.
- Правильно,- согласился Фрэнк.- А потом ты взяла щипчики для
льда и наколола _лед-девять_ в миску.
- Верно,- сказала Анджела.- Наколола. А потом кто-то принес
из ванной пинцет.
Ньют поднял ручонку:
- Это я принес.
Анджела и Ньют сейчас сами удивлялись, до чего малыш Ньют
оказался предприимчив.
- Это я брал пинцетом кусочки и клал их в стеклянные
баночки,- продолжал Ньют. Он не скрывал, что немного хвастает
этим делом.
- А что же вы сделали с собакой? - спросил я унылым голосом.
- Сунули в печку,- объяснил мне Фрэнк.- Больше ничего нельзя
было сделать.
"История!- пишет Боконон.- Читай и плачь!,"
114. "КОГДА МНЕ В СЕРДЦЕ ПУЛЯ ЗАЛЕТЕЛА"
И вот я снова поднялся по винтовой лестнице на _свою_ башню,
снова вышел на самую верхнюю площадку _своего_ замка и снова
посмотрел на _своих_ гостей, _своих_ слуг, _свою_ скалу и _свое_
тепловатое море.
Все Хониккеры поднялись со мной. Мы заперли спальню "Папы", а
среди челяди пустили слух, что "Папе" гораздо лучше.
Солдаты уже складывали похоронный костер у крюка. Они не
знали, зачем его складывают.
Много, много тайн было у нас в тот день.
Дела, дела, дела.
Я подумал, что торжественную часть уже можно начинать, и
велел Фрэнку подсказать послу Минтону, что пора произнести речь.
Посол Минтон подошел к балюстраде, нависшей над морем, неся с
собой венок в футляре. И он сказал поразительную речь в честь
"Ста мучеников за демократию". Он восславил павших, их родину,
жизнь, из которой они ушли, произнося слова "Сто мучеников за
демократию" на местном наречии. Этот обрывок диалекта прозвучал
в его устах легко и грациозно.
Всю остальную речь он произнес на американо-английском языке.
Речь была записана у него на бумажке - наверно, подумал я, будет
говорить напыщенно и ходульно. Но когда он увидел, что придется
говорить с немногими людьми, да к тому же по большей части с
соотечественниками - американцами, он оставил официальный тон.
Легкий ветер с моря трепал его поредевшие волосы.
- Я буду говорить очень непосольские слова,- объявил он,- я
собираюсь рассказать вам, что я испытываю на самом деле.
Может быть, Минтон вдохнул слишком много ацетоновых паров, а
может, он предчувствовал, что случится со всеми, кроме меня. Во
всяком случае, он произнес удивительно боконистскую речь.
- Мы собрались здесь, друзья мои,- сказал он,- чтобы почтить
память "Сита мусеники за зимокарацию", память детей, всех детей,
убиенных на войне. Обычно в такие дни этих детей называют
мужчинами. Но я не могу назвать их _мужчинами_ по той простой
причине, что в той же войне, в которой погибли "Сито мусенкки за
зимокарацию", погиб и мой сын.
И душа моя требует, чтобы я горевал не по мужчине, а по
своему ребенку.
Я вовсе не хочу сказать, что дети на войне, если им
приходится умирать, умирают хуже мужчин. К их вечной славе и
нашему вечному стыду, они умирают именно как мужчины, тем самым
оправдывая мужественное ликование патриотических празднеств.
Но все равно все они - убитые дети.
И я предлагаю вам: если уж мы хотим проявить искреннее
уважение к памяти ста погибших детей Сан-Лоренцо, то будет лучше
всего, если мы проявим презрение к тому, что их убило, иначе
говоря - к глупости и злобности рода человеческого.
Может быть, вспоминая о войнах, мы должны были бы снять с
себя одежду и выкраситься в синий цвет, встать на четвереньки и
хрюкать, как свиньи. Несомненно, это больше соответствовало бы
случаю, чем пышные речи, и реяние знамен, и пальба хорошо
смазанных пушек.
Я не хотел бы показаться неблагодарным - ведь нам сейчас
покажут отличный военный парад, а это и в самом деле будет
увлекательное зрелище.
Он посмотрел всем нам прямо в глаза и добавил очень тихо,
словно невзначай:
- И ура всем увлекательным зрелищам!
Нам пришлось напрячь слух, чтобы уловить то, что Минтон
добавил дальше:
- Но если сегодня и в самом деле день памяти ста детей,
убитых на войне,- сказал он,- то разве в такой день уместны
увлекательные зрелища?
"Да",- ответим мы, но при одном условии: чтобы мы,
празднующие этот день, сознательно и неутомимо трудились над
тем, чтобы убавить и глупость, и злобу в себе самих и во всем
человечестве.
- Видите, что я привез?-спросил он нас.
Он открыл футляр и показал нам алую подкладку и золотой
венок. Венок был сплетен из проволоки и искусственных лавровых
листьев, обрызганных серебряной автомобильной краской.
Поперек венка шла кремовая атласная лента с надписью "Pro
patria!"*.
/* "За Родину!" (лат)/
Тут Минтон продекламировал строфы из книги Эдгара Ли Мастерса
"Антология Спун-рйвер". Стихи, вероятно, были совсем непонятны
присутствовавшим тут гражданам Сан-Лоренцо, а впрочем, их,
наверно, не поняли и Лоу Кросби, и его Хэзел, и Фрэнк с Анджелой
тоже.
Я первым пал в бою под Мишенери-Ридж.
Когда мне в сердце пуля залетела,
Я пожалел, что не ^тался дома,
Не сел в тюрьму за то, что крал свиней
У Карла Теннери, а взял да убежал
На фронт сражаться.
Уж лучше тыщу дней сидеть у нас в тюрьме,
Чем спать под мраморным крылатым истуканом,
Спать под плитой гранитной, где стоят
Слова "Pro patria!".
Да что же они значат?
- Да что же они значат? - повторил посол Хорлик Минтон.- Эти
слова значат: "За родину!" За чью угодно родину,- как бы
невзначай добавил он.
- Этот венок я приношу в дар от родины одного народа родине
другого народа. Неважно, чья это родина. Думайте о народе...
И о детях, убитых на войне.
И обо всех странах.
Думайте о мире.
И о братской любви.
Подумайте о благоденствии.
Подумайте, каким раем могла бы стать земля, если бы люди были
добрыми и мудрыми.
И хотя люди глупы и жестоки, смотрите, какой прекрасный нынче
день,- сказал посол Хорлик Минтон.- И я от всего сердца и от
имени миролюбивых людей Америки жалею, что "Сито мусеники за
зимокарацию" мертвы в такой прекрасный день.
И он метнул венок вниз с парапета.
В воздухе послышалось жужжание. Шесть самолетов военно-
воздушного флота Сан-Лоренцо приближались, паря над моим
тепловатым морем.
Сейчас они возьмут под обстрел чучела тех, про кого Лоу
Кросби сказал, что это "фактически все, кто был врагом свободы".
115. СЛУЧИЛОСЬ ТАК
Мы подошли к парапету над морем - поглядеть на это зрелище.
Самолеты казались зернышками черного перца. Мы их разглядели
потому, что случилось так, что за одним из них тянулся хвост
дыма.
Мы решили, что дым пустили нарочно, для вида.
Я стоял рядом с Лоу Кросби, и случилось так, что он ел
бутерброд с альбатросом и запивал местным ромом. Он причмокивал
губами, лоснящимися от жира альбатроса, от его дыхания пахло
ацетоновым клеем. У меня к горлу снова подступила тошнота.
Я отошел и, стоя в одиночестве у другого парапета, хватал
воздух ртом. Между мной и остальными оказалось шестьдесят футов
старого каменного помоста.
Я сообразил, что самолеты спустятся низко, ниже подножия
замка, и что я пропущу представление. Но тошнота отбила у меня
все любопытство. Я повернул голову туда, откуда уже шел воющий
гул. И в ту минуту, как застучали пулеметы, один из самолетов,
тот, за которым тянулся хвост дыма, вдруг перевернулся брюхом
кверху, объятый пламенем.
Он снова исчез из моего поля зрения, сразу грохнувшись об
скалу. Его бомбы и горючее взорвались.
Остальные целые самолеты с воем улетели, и вскоре их гул
доносился словно комариный писк.
И тут послышался грохот обвала - одна из огромных башен
"Папиного" замка, подорванная взрывом, рухнула в море.
Люди у парапета над морем в изумлении смотрели на пустой
цоколь, где только что стояла башня. И тут я услыхал гул обвалов
в перекличке, похожей на оркестр.
Перекличка шла торопливо, в нее вплелись новые голоса. Это
заголосили подпоры замка, жалуясь на непосильную тяжесть
нагрузки.
И вдруг трещина молнией прорезала пол у меня под ногами, в
десяти футах от моих судорожно скрючившихся пальцев.
Трещина отделила меня от моих спутников.
Весь замок застонал и громко завыл.
Те, остальные, поняли, что им грозит гибель. Вместе с тоннами
камня они сейчас рухнут вниз, в море. И хотя трещина была не
шире фута, они стали героически перескакивать через нее
огромными прыжками.
И только моя безмятежная Мона спокойно перешагнула трещину.
Трещина со скрежетом закрылась и снова оскалилась еще шире.
На смертельном выступе еще стояли Лоу Кросби со своей Хэзел и
посол Хорлик Минтон со своей Клэр.
Мы с Франком и Филиппом Каслом, потянувшись через пропасть,
перетащили. Кросби к себе, подальше от опасности. И снова
умоляюще протянули руки к Минтонам.
Их лица были невозмутимы. Могу только догадываться, о чем они
думали. Предполагаю, что больше всего они думали о собственном
достоинстве, о соответствующем выражении своих чувств.
Паника была не в их духе. Сомневаюсь, было ли в их духе
самоубийство. Но их убила воспитанность, потому что обреченный
сектор замка отошел от нас, как океанский пароход отходит от
пристани.
Вероятно, Минтонам - путешественникам тоже пришел на ум этот
образ, потому что они приветливо помахали нам оттуда.
Они взялись за руки.
Они повернулись лицом к морю.
Вот они двинулись, вот они рухнули вниз в громовом обвале и
исчезли навеки!
116. ВЕЛИКИЙ А-БУММ!
Рваная рана погибели теперь разверзлась в нескольких дюймах
от моих судорожно скрюченных пальцев. Мое тепловатое море
поглотило все. Ленивое облако пыли плыло к морю - единственный
след рухнувших стен.
Весь замок, сбросив с себя тяжелую маску портала, ухмылялся
ухмылкой прокаженного, оскаленной и беззубой. Щетинились
расщепленные концы балок. Прямо подо мной открылся огромный зал.
Пол этого зала выдавался в пустоту, без опор, словно вышка для
прыжков в воду.
На миг мелькнула мысль - спрыгнуть на эту площадку, взлететь
с нее ласточкой и в отчаянном прыжке, скрестив руки, без единого
всплеска, врезаться в теплую, как кровь, вечность.
Меня вывел из раздумья крик птицы над головой. Она словно
спрашивала меня, что случилось. "Пьюти-фьют?"- спрашивала она.
Мы взглянули на птицу, потом друг на друга.
Мы отпрянули от пропасти в диком страхе. И как только я сошел
с камня, на котором стоял, камень зашатался. Он был не
устойчивей волчка. И он тут же покатился по полу.
Камень рухнул.на площадку, и площадка обвалилась. И по этому
обвалу покатилась мебель из комнаты внизу. Сначала вылетел
ксилофон, быстро прыгая на крошечных колесиках. За ним -
тумбочка, наперегонки с автогеном. В лихорадочной спешке за ним
гнались стулья.
И где-то в глубине комнаты что-то неведомое, упорно
не желающее двигаться, поддалось и пошло.
Оно поползло по обвалу. Показался золоченый нос. Это была
шлюпка, где лежал мертвый "Папа".
Шлюпка ползла по обвалу. Нос накренился. Шлюпка перевесилась
над пропастью. И полетела вверх тормашками.
"Папу" выбросило, и он летел отдельно.
Я зажмурился.
Послышался звук, словно медленно закрылись громадные врата
величиной с небо, как будто тихо затворили райские врата.
Раздался великий _А-бумм_...
Я открыл глаза - все море превратилось в _лед-девять_.
Влажная зеленая земля стала синевато-белой жемчужиной.
Небо потемнело. _Борасизи_- Солнце - превратилось в
болезненно-желтый шар, маленький и злой.
Небо наполнилось червями. Это закрутились смерчи.
117. УБЕЖИЩЕ
Я взглянул на небо, туда, где только что пролетела птица.
Огромный червяк с фиолетовой пастью плыл над головой. Он жужжал,
как пчела. Он качался. Непристойно сжимаясь и разжимаясь, он пе-
реваривал воздух.
Мы, люди, разбежались, мы бросились с моей разрушенной
крепости, шатаясь, сбежали по лестнице поближе к суше.
Только Лоу Кросби и его Хэзел закричали. "Мы американцы! Мы
американцы!"- орали они, словно смерчи интересовались, к какому
именно _гранфаллону_ принадлежат их жертвы.
Я потерял чету Кросби из виду. Они спустились по другой
лестнице. Откуда-то из коридора замка до меня донеслись их
вопли, тяжелый топот и пыхтенье всех беглецов. Моей единственной
спутницей была моя божественная Мона, неслышно последовавшая за
мной.
Когда я остановился, она проскользнула мимо меня и открыла
дверь в приемную перед апартаментами "Папы". Ни стен, ни крыши
там не было. Оставался лишь каменный пол. И посреди него была
крышка люка, закрывавшая вход в подземелье. Под кишащим червями
небом, в фиолетовом мелькании смерчей, разинувших пасти, чтобы
нас поглотить, я поднял эту крышку.
В стенку каменной кишки, ведущей в подземелье, были вделаны
железные скобы. Я закрыл крышку изнутри. И мы стали спускаться
по железным скобам.
И внизу мы открыли государственную тайну. "Папа" Монзано
велел оборудовать там уютное бомбоубежище. В нем была
вентиляционная шахта с велосипедным механизмом, приводящим в
движение вентилятор. В одну из стен был вмурован бак для воды.
Вода была пресная, мокрая, еще не зараженная _льдом-девять_. Был
там и химический туалет, и коротковолновый приемник, и каталог
Сирса и Роубека, и ящики с деликатесами и спиртным, и свечи. А
кроме того, там были переплетенные номера "Национального
географического вестника" за последние двадцать лет.
И было там полное собрание сочинений Боконона.
И стояли там две кровати.
Я зажег свечу. Я открыл банку куриного супа и поставил на
плитку. И я налил два бокала виргинского рома.
Мона присела на одну постель. Я присел на другую.
- Сейчас я скажу то, что уже много раз говорил мужчина
женщине,- сообщил я ей.- Однако не думаю, чтобы эти слова когда-
нибудь были так полны смысла, как сейчас.
Я развел руками.
- Что?
- Наконец мы одни,- сказал я.
118. ЖЕЛЕЗНАЯ ДЕВА И КАМЕННЫЙ МЕШОК
Шестая книга Боконона посвящена боли, и в частности пыткам и
мукам, которым люди подвергают людей. "Если меня когда-нибудь
сразу казнят на крюке,- предупреждает нас Боконон,- то это,
можно сказать, будет очень гуманный способ".
Потом он рассказывает о дыбе, об "испанском сапоге", о
железной деве, о колесе и о каменном мешке.
Ты перед всякой смертью слезами изойдешь.
Но только в каменном мешке для дум ты время обретешь.
Так оно и было в каменном чреве, где оказались мы с Моной.
Времени для дум у нас хватало. И прежде всего я подумал о том,
что бытовые удобства никак не смягчают ощущение полной
заброшенности.
В первый день и в первую ночь нашего пребывания под землей
ураган тряс крышку нашего люка почти непрестанно. При каждом
порыве давление в нашей норе внезапно падало, в ушах стоял шум и
звенело в голове.
Из приемника слышался только треск разрядов, и все. По всему
коротковолновому диапазону ни слова, ни одного телеграфного
сигнала я не слыхал. Если мир еще где-то жил, то он ничего не
передавал по радио.
И мир молчит до сегодняшнего дня.
И вот что я предположил: вихри повсюду разносят ядовитый
_лед-девять_, рвут на куски все, что находится на земле. Все,
что еще живо, скоро погибнет от жажды, от голода, от бешенства
или от полной апатии.
Я обратился к книгам Боконона, все еще думая в своем
невежестве, что найду в них утешение. Я торопливо пропустил
предостережение на титульной странице первого тома:
"Не будь глупцом! Сейчас же закрой эту книгу! Тут все -
сплошная фо'ма!"
Фо'ма, конечно, значит ложь.
А потом я прочел вот что:
"Вначале бог создал землю и посмотрел на нее из своего
космического одиночества.
И бог сказал: "Создадим живые существа из глины, пусть глина
взглянет, что сотворено нами".
И бог создал все живые существа, какие до сих пор двигаются
по земле, и одно из них былo человеком. И только этот ком глины,
ставший человеком, умел говорить. И бог наклонился поближе,
когда созданный из глины человек привстал, оглянулся и
заговорил. Человек подмигнул и вежливо спросил: "А в чем смысл
всего этого?"
- Разве у всего должен быть смысл?- спросил бог.
- Конечно,- сказал человек.
- Тогда предоставляю тебе найти этот смысл!- сказал бог и
удалился".
Я подумал: что за чушь?
"Конечно, чушь",- пишет Боконон.
И я обратился к моей божественной Моне, ища утешений в
тайнах, гораздо более глубоких.
Влюбленно глядя на нее через проход, разделявший наши
постели, я вообразил, что в глубине ее дивных глаз таится тайна,
древняя, как праматерь Ева.
Не стану описывать мрачную любовную сцену, которая
разыгралась между нами.
Достаточно сказать, что я вел себя отталкивающе и был
оттолкнут.
Эта девушка не интересовалась продолжением рода человеческого
- ей претила даже мысль об этом.
Под конец этой бессмысленной возни и ей, и мне самому
показалось, что я во всем виноват, что это я выдумал нелепый
способ, задыхаясь и потея, создавать новые человеческие
существа.
Скрипя зубами, я вернулся на свою кровать и подумал, что Мона
честно не имеет ни малейшего представления, зачем люди
занимаются любовью. Но тут она сказала мне очень ласково:
- Так грустно было бы завести сейчас ребеночка! Ты согласен?
- Да,- мрачно сказал я.
- Может быть, ты не знаешь, что именно от этого и бывают
дети,- сказала она.
119. МОНА БЛАГОДАРИТ МЕНЯ
"Сегодня я - министр народного образования,- пишет Боконон,-
а завтра буду Еленой Прекрасной". Смысл этих слов яснее ясного:
каждому из нас надо быть самим собой. Об этом я и думал в
каменном мешке подземелья, и творения Боконона мне помогли.
Боконон просит меня петь вместе с ним:
Ра-ра-ра, работать пора,
Ла-ла-ла, делай дела,
Но-но-но - как суждено,
Пых-пах-пох, пока не издох.
Я сочинил на эти слова мелодию и потихоньку насвистывал ее,
крутя велосипед, который в свою очередь крутил вентилятор,
дававший нам воздух добрый старый воздух.
- Человек вдыхает кислород и выдыхает углекислоту,- сказал я
Моне.
- Как?
- Наука!
- А-а...
- Это одна из тайн жизни, которую человек долго не мог
понять. Животные вдыхают то, что другие животные выдыхают, и
наоборот.
- А я не знала.
- Теперь знаешь.
- Благодарю тебя.
- Не за что.
Когда я допедалировал нашу атмосферу до свежести и прохлады,
я слез с велосипеда и взобрался по железным скобам - взглянуть,
какая там, наверху, погода. Я лазил наверх несколько раз в день.
В этот четвертый день я увидел сквозь узкую щелку приподнятой
крышки люка, что погода стабилизировалась.
Но стабильность эта была сплошным диким движением, потому что
смерчи бушевали, дя и по сей день бушуют. Но их пасти уже не
сжирали все на земле. Смерчи поднялись на почтительное
расстояние, мили на полторы. И это расстояние так мало менялось,
- будто Сан-Лоренцо был защищен от этих смерчей непроницаемой
стеклянной крышей.
Мы переждали еще три дня, удостоверившись, что смерчи стали
безобидными не только с виду. И тогда мы наполнили водой фляжки
и поднялись наверх.
Воздух был сух и мертвенно-тих.
Как-то я слыхал мнение, что в умеренном климате должно быть
шесть времен года, а не четыре: лето, осень, замыкание, зима,
размыкание, весна. И я об этом вспомнил, встав во весь рост
рядом с люком, приглядываясь, прислушиваясь, принюхиваясь.
Запахов не было. Движения не было. От каждого моего шага сухо
трещал сине-белый лед. И каждый треск будил громкое эхо.
Кончилась пора замыкания. Земля была замкнута накрепко. Настала
зима, вечная и бесконечная. Я помог моей Моне выйти из нашего
подземелья. Я предупредил ее, что нельзя трогать руками сине-
белый лед, нельзя подносить руки ко рту.
- Никогда смерть не была так доступна,- объяснил я ей.-
Достаточно коснуться земли, а потом - губ, и конец.
Она покачала головой, вздохнула.
- Очень злая мать,-сказала она.
- Кто?
- Мать-земля, она уже не та добрая мать.
- Алло! Алло!- закричал я в развалины замка. Страшная буря
проложила огромные ходы сквозь гигантскую груду камней. Мы с
Моной довольно машинально попытались поискать, не остался ли кто
в живых, я говорю "машинально", потому что никакой жизни мы не
чувствовали. Даже ни одна суетливо шмыгающая носом крыса не
мелькнула мимо нас.
Из всего, что понастроил человек, сохранилась лишь арка
замковых ворот. Мы с Моной подошли к ней. У подножья белой
краской было написано бокононовское калипсо. Буквы были
аккуратные. Краска свежая - доказательство, что кто-то еще,
кроме нас, пережил бурю.
Калипсо звучало так:
Настанет день, настанет час,
Придет земле конец.
И нам придется все вернуть,
Что дал нам в долг творец.
Но если мы, его кляня, подымем шум и вой,
Он только усмехнется, качая головой.
120. ВСЕМ, КОГО ЭТО КАСАЕТСЯ
Как-то мне попалась реклама детской книжки под названием
"Книга знаний". В рекламе мальчик и девочка, доверчиво глядя на
своего папу, спрашивали: "Папочка, а отчего небо синее?" Ответ,
очевидно, можно было найти в "Книге знаний".
Если бы мой папочка был рядом, когда мы с Моной вышли из
дворца на дорогу, я бы задал ему не один, а уйму вопросиков,
доверчиво цепляясь за его руку: "Папочка, почему все деревья
сломаны? Папочка, почему все птички умерли? Папочка, почему небо
такое скучное, почему на нем какие-то червяки? Папочка, почему
море такое твердое и тихое?"
Но мне пришло в голову, что я-то смог бы ответить на эти
заковыристые вопросы лучше любого человека на свете, если только
на свете остался в живых хоть один человек. Если бы кто-нибудь
захотел узнать, я бы рассказал, что стряслось, и где, и каким
образом.
А какой толк?
Я подумал: где же мертвецы? Мы с Моной отважились отойти от
нашего подземелья чуть ли не на милю и ни одного мертвеца не
увидали.
Меня меньше интересовали живые, так как я понимал, что
сначала наткнусь на груду мертвых. Нигде ни дымка от костров,
но, может, их трудно было разглядеть на червивом небе.
И вдруг я увидел: вершина горы Маккэйб была окружена
сиреневым ореолом.
Казалось, он манил меня, и глупая кинематографическая картина
встала передо мной: мы с Моной взбираемся на эту вершину. Но
какой в этом смысл?
Мы дошли до предгорья у подножия горы. И Мона как-то бездумно
выпустила мою руку и поднялась на один из холмов. Я последовал
за ней.
Я догнал ее на верхушке холма. Она как зачарованная смотрела
вниз, в широкую естественную воронку. Она не плакала.
А плакать было отчего.
В воронке лежали тысячи тысяч мертвецов. На губах каждого
покойника синеватой пеной застыл _лед-девять_.
Так как тела лежали не врассыпную, не как попало, было ясно,
что люди там собрались, когда стихли жуткие смерчи. И так как
каждый покойник держал палец у губ или во рту, я понял, что все
они сознательно собрались в этом печальном месте и отравились
_льдом-девять_.
Там были и мужчины, и женщины, и дети, многие в позе _боко-
мару_. И лица у всех были обращены к центру воронки, как у
зрителей в амфитеатре.
Мы с Моной посмотрели, куда глядят эти застывшие глаза,
перевели взгляд на центр воронки. Он представлял собой круглую
площадку, где мог бы поместиться один оратор.
Мы с Моной осторожно подошли к этой площадке, стараясь не
касаться страшных статуй. Там мы йашли камень. А под камнем
лежала нацарапанная карандашом записка:
"Всем, кого это касается: эти люди вокруг вас - почти все,
кто оставался в живых на острове Сан-Лоренцо после страшных
вихрей, возникших от замерзания моря. Люди эти поймали
лжесвятого по имени Боконон. Они привели его сюда, поставили в
середину круга и потребовали, чтобы он им точно объяснил, что
затеял господь бог и что им теперь делать. Этот шут сказал им,
что бог явно хочет их убить - вероятно, потому, что они ему
надоели и что им из вежливости надо самим умереть. Что, как вы
видите, они и сделали".
Записка была подписана Бокононом.
121. Я ОТВЕЧАЮ НЕ СРАЗУ
- Какой циник! - ахнул я. Прочитав записку, я обвел глазами
мертвецкую в воронке.- Он где-нибудь тут?
- Я его не вижу,- мягко сказала Мона. Она не огорчилась, не
рассердилась.- Он всегда говорил, что своих советов слушаться не
будет, потому что знает нм цену.
- Пусть только покажется тут! - сказал я с горечью.- Только
представить себе эту наглость - посоветовать всем этим людям
покончить жизнь самоубийством!
И тут Мона рассмеялась. Я еще ни разу не слышал ее смеха.
Страшный это был смех, неожиданно низкий и резкий.
- По-твоему, это _смешно_?
Она лениво развела руками:
- Это очень просто, вот и все. Для многих это выход, и такой
простой.
И она прошла по склону между окаменевшими телами. Посреди
склона она остановилась и обернулась ко мне. И крикнула мне
оттуда, сверху:
- А ты бы захотел воскресить хоть кого-нибудь из них, если бы
мог? Отвечай сразу!
- Вот ты сразу и не ответил!- весело крикнула она через
полминуты. И, все еще посмеиваясь, она прикоснулась пальцем к
земле, выпрямилась, поднесла палец к губам - и умерла.
Плакал ли я? Говорят, плакал. Таким меня встретили на дороге
Лоу Кросби с супругой и малютка Ньют. Они ехали в единственном
боливарском такси, его пощадил ураган. Они-то и сказали, что я
плакал. И Хэзел расплакалась от радости.
Они силком посадили меня в такси.
Хэзел обняла меня за плечи:
- Ничего, теперь ты возле своей мамули. Не надо так
расстраиваться.
Я постарался забыться. Я закрыл глаза. И с глубочайшим
идиотическим облегчением я прислонился к этой рыхлой, сырой
деревенской дуре.
122. СЕМЕЙСТВО РОБИНЗОНОВ
Меня отвезли на место у самого водопада, где был дом
Фрэнклина Хониккера. Осталась от него только пещера под
водопадом, похожая теперь на _и'глу_- ледяную хижину под
прозрачным сине-белым колпаком _льда-девять_.
Семья состояла из Фрэнка, крошки Ньюта и четы Кросби. Они
выжили, попав в темницу при замке, куда более тесную и
неприятную, чем наш каменный мешок. Как только улеглись смерчи,
они оттуда вышли, в то время как мы с Моной просидели под землей
еще три дня.
И надо же было случиться, что такси каким-то чудом ждало их у
въезда в замок.
Они нашли банку белой краски, и Фрэнк нарисовал на кузове
машины белые звезды, а на крыше - буквы, обозначающие
_гранфаллон_: США.
- И оставили банку краски под аркой?- сказал я.
- Откуда вы знаете?- спросил Кросби.
- Потом пришел один человек и написал стишок.
Я не стал спрашивать как погибла Анджела Хониккер-Коннерс,
Филипп и Джулиан Каслы, потому что пришлось бы заговорить о
Моне, а на это у меня еще не было сил.
Мне особенно не хотелось говорить о смерти Моны, потому что,
пока мы ехали в такси, чета Кросби и крошка Ньют были как-то
неестественно веселы.
Хэзел открыла мне секрет их хорошего настроения:
- Вот погоди, увидишь, как мы живем. У нас и еды хорошей
много. А понадобится вода - мы просто разводим костер и
растапливаем лед. Настоящее семейство робинзонов, вот мы кто.
123. О МЫШАХ И ЛЮДЯХ
Прошло полгода - странные полгода, когда я писал эту книгу.
Хэзел совершенно точно назвала нашу небольшую компанию
семейством робинзонов - мы пережили ураган, были отрезаны от
всего мира, а потом жизнь для нас стала действительно очень
легкой. В ней даже было какое-то очарование диснеевского фильма.
Правда, ни растений, ни животных в живых не осталось. Но
благодаря _льду-девять_ отлично сохранились туши свиней и коров
и мелкая лесная дичь, сохранились выводки птиц и ягоды, ожидая,
когда мы дадим им оттаять и сварим их. Кроме того, в развалинах
Боливара можно было откопать целые тонны консервов. И мы были
единственными людьми на всем Сан-Лоренцо. Ни о еде, ни о жилье и
одежде заботиться не приходилось, потому что погода все время
стояла сухая, мертвая и жаркая. И здоровье наше было до
однообразия ровным. Наверно, все вирусы вымерли или же дремали.
Мы так ко всему приспособились, так приладились, что никто не
удивился и не возразил, когда Хэзел сказала:
- Хорошо хоть комаров нету.
Она сидела на трехногой табуретке на той лужайке, где раньше
стоял дом Фрэнка. Она сшивала полосы красной, белой и синей
материи. Как Бетси Росс*, она шила американский флаг. И ни у
кого не хватило духу сказать ей, что красная материя больше
отдает оранжевым, синяя - цветом морской волны и что вместо
пятидесяти пятиконечных американских звезд она вырезала
пятьдесят шестиконечных звезд Давида.
/* Бетси Росс (1752-1836)-легендарная создательница
американского флага./
Ее муж, всегда хорошо стряпавший, теперь тушил рагу в
чугунном котелке над костром. Он нам все готовил, он очень любил
это занятие.
- Вид приятный, и пахнет славно,- заметил я. Он подмигнул
мне:
- В повара не стрелять! Старается как может! Нашему уютному
разговору аккомпанировало издали тиканье автоматического
передатчика, сконструированного Фрэнком и беспрерывно
выстукивающего "SOS". День и ночь передатчик взывал о помощи.
- Спаси-ии-те наши ду-ууу-ши!- замурлыкала Хэзел в такт
передатчику:- Спа-аси-те на-ши дуу-ши!
- Ну, как писанье? - спросила она меня.
- Славно, мамуля, славно.
- Когда вы нам почитаете?
- Когда будет готово, мамуля, как будет готово.
- Много знаменитых писателей вышло из хужеров.
- Знаю.
- И вы будете одним из многих и многих.- Она улыбнулась с
надеждой.- А книжка смешная?
- Надеюсь, что да, мамуля.
- Люблю посмеяться.
- Знаю, что любите.
- Тут у каждого своя специальность, каждый что-то дает
остальным. Вы пишете для нас смешные книжки, Фрэнк делает свои
научные штуки, крошка Ньют - тот картинки рисует, я шью, а Лоу
стряпает.
- Чем больше рук, тем работа легче. Старая китайская
пословица.
- А они были умные, эти китайцы.
- Да, царство им небесное.
- Жаль, что я их так мало изучала.
- Это было трудно, даже в самых идеальных условиях.
- Вообще, мне жалко, что я так мало чему-то училась.
- Всем нам чего-то жаль, мамуля.
- Да, что теперь горевать над пролитым молоком!
- Да, как сказал поэт: "Мышам и людям не забыть печальных
слов: "Могло бы быть "*
/* Перифраз строки из стихотворения Р. Бернса "Полевой мыши"./
- Как это красиво сказано-и как верно!
124. МУРАВЬИНЫЙ ПИТОМНИК ФРЭНКА
Я с ужасом ждал, когда Хэзел закончит шитье флага, потому что
она меня безнадежно впутала в свои планы. Она решила, что я
согласился воздвигнуть эту идиотскую штуку на вершине горы Мак-
кэйб.
- Будь мы с Лоу помоложе, мы бы сами туда полезли. А теперь
можем только отдать вам флаг и пожелать успеха.
- Не знаю, мамуля, подходящее ли это место для флага.
- А куда же его еще?
- Придется пораскинуть мозгами,- сказал я. Попросив
разрешения уйти, я спустился в пещеру посмотреть, что там затеял
Фрэнк.
Ничего нового он не затевал. Он наблюдал за муравьиным
питомником, который сделал сам. Он откопал несколько выживших
муравьев в трехмерных развалинах Боливара и создал свой
двухмерный мир, зажав сандвич из муравьев и земли между двумя
стеклами. Муравьи не могли ничего сделать без ведома Фрэнкаон
все видел и все комментировал.
Опыт вскоре показал, каким образом муравьи смогли выжить в
мире, лишенном воды. Насколько я знаю, это были единственные
насекомые, оставшиеся в живых, и выжили они потому, что
скоплялись в виде плотных шариков вокруг зернышек _льда-девять_.
В центре шарика их тела выделяли достаточно тепла, чтобы
превратить лед в капельку росы, хотя при этом половина из них
погибала. Росу можно было пить. Трупики можно было есть.
- Ешь, пей, веселись, завтра все равно умрешь! - сказал я
Фрэнку и его крохотным каннибалам.
Но он повторял одно и то же. Он раздраженно объяснял мне,
чему именно люди могут научиться у муравьев.
И я тоже отвечал как положено:
- Природа - великое дело, Фрэнк. Великое дело.
- Знаете, почему муравьям все удается?- спрашивал он меня в
сотый раз.- Потому что они со-труд-ни-чают.
- Отличное слово, черт побери, "со-труд-ниче-ство".
- Кто научил их делать воду?
- А меня кто научил делать лужи?
- Дурацкий ответ, и вы это знаете.
- Виноват.
- Было время, когд а я все дурацкие ответы принимал всерьез.
Прошло это время.
- Это шаг вперед.
- Я стал куда взрослее.
- За счет некоторых потерь в мировом масштабе.- Я мог
говорить что угодно, в полной уверенности, что он все равно не
слушает.
- Было время, когда каждый мог меня обставить, оттого что я
не очень-то был в себе уверен.
- Ваши сложные отношения с обществом чрезвычайно упростились
хотя бы потому, что число людей на земле значительно
сократилось,- подсказал я ему. И снова он пропустил мои слова
мимо ушей, как глухой.
- Нет, вы мне скажите, вы мне объясните: кто научил муравьев
делать воду? - настаивал он без конца.
Несколько раз я предлагал обычное решение - все от бога, он
их и научил. Но, к сожалению, из разговора стало ясно, что эту
теорию он и не принимает, и не отвергает. Просто он злился все
больше и больше и упрямо повторял свой вопрос.
И я отошел от Фрэнка, как учили меня _Книги_Боконона_.
"Берегись человека, который упорно трудится, чтобы получить
знания, а получив их, обнаруживает, что не стал ничуть умнее,-
пишет Боконон.- И он начинает смертельно ненавидеть тех людей,
которые так же невежественны, как он, но никакого труда к этому
не приложили".
И я пошел искать нашего художника, нашего маленького Ньюта.
125. ТАСМАНИЙЦЫ
Крошка Ньют писал развороченный пейзаж неподалеку от нашей
пещеры, и, когда я к нему подошел, он меня попросил подъехать с
ним в Боливар, поискать там краски. Сам он вести машину не мог.
Ноги не доставали до педалей.
И мы поехали, а по дороге я его спросил, осталось ли у него
хоть какое-нибудь сексуальное влечение. С грустью я ему поведал,
что у меня ничего такого не осталось - ни снов на эту тему,
ничего.
- Мне раньше снились великанши двадцати, тридцати, сорока
футов ростом,- сказал мне Ньют.- А теперь? Господи, да я даже не
могу вспомнить, как выглядела моя лилипуточка.
Я вспомнил, что когда-то я читал про туземцев Тасмании,
ходивших всегда голышом. В семнадцатом веке, когда их: открыли
белые люди, они не знали ни земледелия, ни скотоводства, ни
строительства, даже огня как будто не знали. И в глазам белых
людей они были такими ничтожествами, что те первые колонисты,
бывшие английские каторжники, охотились на них для забавы. И
туземцам жизнь показалась такой непривлекательной, что они
совсем перестали размножаться.
Я сказал Ньюту, что именно от безнадежности нашего положения
мы стали бессильными.
Ньют высказал неглупое предположение
- Мне кажется, что все любовные радости гораздо больше, чем
полагают, связаны с радостной мыслью, что продолжаешь род
человеческий.
- Конечно, будь с нами женщина, способная рожать, положение
изменилось бы самым коренным образом. Но наша старушка Хэзел уже
давным-давно не способна родить даже идиота-дауна.
Оказалось, что Ньют очень хорошо знает, что такое идиоты-
дауны. Когда-то он учился в специальной школе для неполноценных
детей, и среди его одноклассников было несколько даунов.
- Одна девочка-даун, звали ее Мирна, писала лучше всех - я
хочу сказать, почерк у нее был самый лучший, а вовсе не то, что
она писала. Господи, сколько лет я о ней и не вспоминал!
- А школа была хорошая?
- Я только помню слова нашего директора - он их повторял
постоянно. Вечно он на нас кричал по громкоговорителю за какие-
нибудь провинности и всегда начинал одинаково: "Мне до смерти
надоело..."
- Довольно точно соответствует моему теперешнему настроению.
- У вас такое настроение?
- Вы рассуждаете как боконист, Ньют.
- А почему бы и нет? Насколько мне известно, боконизм-
единственная религия, уделившая внимание лилипутам.
Когда я не писал свою книгу, я изучал _Книги_Боконона_, но
как-то пропустил упоминание о лилипутах. Я был очень благодарен
Ньюту за то, что он обратил внимание на это место, потому что
тут, в короткое четверостишие, Боконон вложил парадоксальную
мысль, что существует печальная необходимость лгать о реальной
жизни и еще более печальная невозможность солгать о ней.
Важничает карлик.
Он выше всех людей.
Не мешает малый рост
Величию идей.
126. ИГРАЙТЕ, ТИХИЕ ФЛЕЙТЫ!
- Все-таки удивительно мрачная религия! - воскликнул я.
И я перевел разговор в область утопий и стал рассуждать о
том, что могло бы быть и что еще может быть, если мир вдруг
оттает.
Но Боконон и об этом подумал, он даже целый том посвятил
утопиям.
_Седьмой_том_ своих сочинений он назвал: "Республика
Боконона".
В этой книге много жутких афоризмов:
"Рука, снабжающая товарами кафе и лавки, правит миром".
"Сначала организуем в нашей республике кафе, продуктовые лавки,
газовые камеры и национальный спорт. После этого можно написать
нашу конституцию".
Я обругал Боконона черномазым жуликом и снова переменил тему.
Я заговорил о выдающихся, героических поступках отдельных людей.
Особенно я хвалил Джулиана Касла и его сына за то, как они пошли
навстречу смерти. Еще бушевали смерчи, а они уже ушли пешком в
джунгли, в Обитель Милосердия и Надежды, чтобы проявить
милосердие и подать надежду, насколько это было возможно. И я
видел не меньше величия в смерти бедной Анджелы. Она нашла свой
кларнет среди развалин Боливара и тут же стала на нем играть,
пренебрегая тем, что на мундштук могли попасть крупинки _льда-
девять_.
- Играйте, тихие флейты!- глухо пробормотал я.
- Ну что ж, может быть, вы тоже найдете хороший способ
умереть,- сказал Ньют.
Так мог говорить только боконист.
Я выболтал ему свою мечту - взобраться на вершину горы
Маккэйб с каким-нибудь великолепным символом в руках и водрузить
его там.
На миг я даже бросил руль и развел руками-никакого символа у
меня не было.
- А какой, к черту, символ можно найти, Ньют? Какой, к черту,
символ?- Я снова взялся за руль:- Вот он, конец света, и вот он
я, один из последних людей на свете, а вот она, самая высокая
гора в этом краю. И я понял, к чему вел меня мой _карасс_, Ньют.
Он день и ночь - может, полмиллиона лет подряд - работал на то,
чтобы загнать меня на эту гору.- Я покрутил головой, чуть не
плача:- Но что, скажите, бога ради, что я должен там водрузить?
Я поглядел вокруг из машины невидящими глазами, настолько
невидящими, что, лишь проехав больше мили, я понял, что взглянул
прямо в глаза старому негру, живому старику, сидевшему у
обочины.
И тут я затормозил. И остановился. И закрыл глаза рукой.
- Что с вами? - спросил Ньют.
- Я видел Боконона.
127. КОНЕЦ
Он сидел на камне. Он был бос.
Ноги его были покрыты изморозью _льда-девять_. Единственной
его одеждой было белое одеяло с синими помпонами. На одеяле было
вышито "Каса-Мона". Он не обратил на нас внимания. В одной руке
он держал карандаш, в другой - лист бумаги.
- Боконон?
- Да.
- Можно спросить, о чем вы думаете?
- Я думал, молодой человек, о заключительной фразе _Книг_
_Боконона_. Пришло время дописать последнюю фразу.
- Ну и как, удалось?
Он пожал плечами и подал мне листок бумаги.
Вот что я прочитал:
_Будь_я_помоложе,_я_написал_бы_историю_человеческой_глупости,
взобрался_бы_на_гору_Маккэйб_и_лег_на_спину,_подложив_под_голову
эту_рукопись._И_я_взял_бы_с_земли_сине-белую_отраву,_
превращающую_людей_в_статуи._И_я_стал_бы_статуей,_и_лежал_бы_на
спине,_жутко_скаля_зубы_и_показывая_длинный_нос_-_САМИ_ЗНАЕТЕ_
КОМУ!
1963
