Курт Воннегут. Колыбель для кошки
страница №3
... на него не похож.- А другие почти все похожи,- сказала Хэзел.
- А на крюке висел кто-нибудь определенный? - спросил я ее.
- По-моему, нет, просто какой-то человек.
- Просто демонстратор?-спросил я.
- Ага. Все было задернуто черным бархатным занавесом,
отдернешь - тогда все видно. На занавесе висело объявление -
детям смотреть воспрещалось.
- И все равно они смотрели,- сказал Кросби.- Пришло много
ребят, и все смотрели.
- Что им объявление, ребятам,- сказала Хэзел.- Им начхать.
- А как дети реагировали, когда увидели, что на крюке висит
человек?- спросил я.
- Как?- сказала Хэзел.- Так же, как и взрослые. Подойдут,
посмотрят, ничего не скажут и пойдут смотреть дальше.
- А что там было дальше?
- Железное кресло, где живьем зажарили человека,- сказал
Кросби.- Его за то зажарили, что он убил сына.
- Но после того, как его зажарили,- беззаботно сказала
Хэзел,- выяснилось, что сына убил вовсе не он.
44. СОЧУВСТВУЮЩИЙ КОММУНИСТАМ
Когда я вернулся на свое место, к _дюпрассу_ Клэр и Хорлика
Минтонов, я уже знал о них кое-какие подробности. Меня
информировало семейство Кросби.
Кросби не знали Минтона, но знали о его репутации. Они были
возмущены его назначением в посольство Сан-Лоренцо. Они
рассказали мне, что Минтон когда-то был уволен госдепартаментом
за снисходительное отношение к коммунизму, но прихвостни
коммунистов, а может быть, и кое-кто похуже, восстановили его на
службе.
- Очень приятный бар там, в хвосте,- сказал я Минтону,
усаживаясь рядом с ним.
- Гм? - Они с женой все еще читали толстую рукопись, лежавшую
между ними.
- Славный там бар.
- Прекрасно. Очень рад.
Оба продолжали читать, разговаривать со мной им явно было
неинтересно. И вдруг Минтон обернулся ко мне с кисло-сладкой
улыбкой и спросил:
- А кто он, в сущности, такой?
- Вы про кого?
- Про того господина, с которым вы беседовали в баре. Мы
хотели пройти туда, выпить чего-нибудь, и у самой двери услыхали
ваш разговор. Он говорил очень громко, этот господин. Он сказал,
что я сочувствую коммунистам.
- Он фабрикант велосипедов, Лоу Кросби,- сказал я и
почувствовал, что краснею.
- Меня уволили за пессимизм. Коммунизм тут ни при чем.
- Его выгнали из-за меня,- сказала его жена.- Единственной
весомой уликой было письмо, которое я написала в "Нью-Йорк
тайме" из Пакистана.
- О чем же вы писали?
- О многом,- сказала она,- потому что я была ужасно
расстроена тем, что американцы не могут себе представить, как
это можно быть неамериканцем, да еще быть неамериканцем и
гордиться этим.
- Понятно.
- Но там была одна фраза, которую они непрестанно повторяли
во время проверки моей лояльности,- вздохнул Мннтон.-
"Американцы,- процитировал он из письма жены в "Нью-Йорк
тайме",- без конца ищут любви к себе в таких местах, где ее быть
не может, и в таких формах, какие она никогда не может принять.
Должно быть, корни этого явления надо искать далеко в прошлом".
45. ЗА ЧТО НЕНАВИДЯТ АМЕРИКАНЦЕВ
Письмо Клэр Минтон было напечатано в худшие времена
деятельности сенатора Маккарти, и ее мужа уволили через
двенадцать часов после появления письма в газете.
- Но что же такого страшного было в письме?- спросил я.
- Высшая форма измены,- сказал Минтон,- это утверждение, что
американцев вовсе не обязательно обожают всюду, где бы они ни
появились, что бы ни делали. Клэр пыталась доказать, что,
проводя свою внешнюю политику, американцы скорее должны исходить
из реально существующей ненависти к ним, а не из несуществующей
любви.
- Кажется, американцев во многих местах и вправду не любят.
- Во многих местах разных людей не любят. В своем письме Клэр
только указала, что и американцев, как всяких людей, тоже могут
ненавидеть н глупо считать, что они почему-то должны быть
исключением. Но комитет по проверке лояльности никакого внимания
на это не обратил. Они только одно и увидали, что мы с Клэр
почувствовали, что американцев не любят.
- Что ж, я рад, что все кончилось хорошо.
- Хм-м?- хмыкнул Минтон.
- Ведь все в конце концов обошлось,- сказал я,- и вы сейчас
направляетесь в посольство, где будете сами себе хозяевами.
Минтон с женой обменялись обычным своим _дюпрассовским_
взглядом, полным сожаления ко мне. Потом Минтон сказал:
- Да. Пойдем по радуге - найдем горшок с золотом.
46. КАК БОКОНОН УЧИТ ОБРАЩАТЬСЯ С КЕСАРЕМ
Я заговорил с Минтонами о правовом положении Фрэнклина
Хоннккера: в конце концов, он был не только важной шишкой в
правительстве "Папы" Монзано, но и скрывался от правительства
США.
- Все зачеркнуто,- сказал Минтон.- Он больше не гражданин США
и на своем теперешнем месте делает много полезного, так что все
в порядке.
- Он отказался от американского гражданства?
- Каждый, кто объявляет себя приверженцем чужого
правительства, или служит в его вооруженных силах, или занимает
там государственную должность, теряет свое гражданство. Прочтите
ваш паспорт. Нельзя человеку превратить свою биографию в
бульварный романчик из иностранной жизни, как сделал Френк, и
по-прежнему прятаться под крылышко дяди Сэма.
- А в Сан-Лоренцо к нему хорошо относятся?
Минтон взвесил в руке толстую рукопись, которую они читали с
женой.
- Пока не знаю. По этой книге как будто нет.
- Что это за книга?
- Это единственный научный труд, написанный о Сан-Лоренцо.
- _Почти_ научный,- сказала Клэр.
- Почти научный,- повторил Минтон.- Он пока еще не
опубликован. Это один из пяти существующих экземпляров.- Он
передал рукопись мне и сказал, чтобы я ее посмотрел.
Я открыл книгу на титульном листе и увидал, что называется
она САН-ЛОРЕНЦО. _География_. _История_. _Народонаселение_.
Автором книги был Филипп Касл, хозяин отеля, сын Джулиана Касла,
того великого альтруиста, к которому я направлялся.
Я раскрыл книгу наугад. И она случайно открылась на главе о
человеке, объявленном на острове вне закона,- о святом Бокононе.
На открывшейся странице была цитата из Книг Боконона. Слова
бросились в глаза, запали в душу и оказались мне очень по душе.
Это была парафраза евангельских слов: "Воздай Кесарю кесарево".
По Боконону, эти слова читались так:
"Не обращай внимания на Кесаря. Кесарь не имеет ни малейшего
понятия о том, что на самом деле происходит вокруг".
47. ДИНАМИЧЕСКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ
Я так увлекся книгой Джулиана Касла, что даже не поднял глаз,
когда мы на десять минут приземлились в Сан-Хуане, Пуэрто-Рико.
Я даже не поднял глаз, когда кто-то за моей спиной взволнованно
шепнул, что в самолет сел лилипут.
Немного погодя я оглянулся, ища лилипута, но его не было
видно. Только прямо перед супругами Кросби сидела, как видно,
новая пассажирка - женщина с лошадиным лицом и обесцвеченными
волосами. Рядом с ней кресло казалось пустым, и в этом кресле,
конечно, мог скрываться лилипут - оттуда и макушки видно не
было.
Но меня заинтересовал Сан-Лоренцо, его земля, его история,
его народ, так что я особенно и не стал искать лилипута. В конце
концов, лилипуты могут развлечь человека в пустые или спокойные
минуты, а я был всерьез взволнован теорией Боконона, которую он
называл _динамическое_напряжение_; интересно, как он понимал
совершенное равновесие между добром и злом.
Когда я впервые увидел термин "динамическое напряжение", я
засмеялся, так сказать, высокомерным смехом. Судя по книге
молодого Касла, это был любимый термин Боконона, и я подумал,
что знаю то, чего Боконон не знает: термин этот был давно
опошлен Чарлзом Атласом, автором заочного курса "Как развить
мускулатуру?".
Но, бегло перелистывая книгу, я узнал, что Боконон точно
знал, кто такой Чарлз Атлас. Боконон, оказывается, сам был
приверженцем школы развития мускулатуры.
Чарлз Атлас был убежден, что мускулатуру можно развить без
гирь и пружин, простым противопоставлением одной группы мышц
другой.
Боконон был убежден, что здоровое общество можно построить,
только противопоставив добро злу и поддерживая высокое
напряжение между тем и другим.
И в книге Касла я прочел впервые стих, или калипсо, Боконона.
Он звучал так:
"Папа" Монзано, он полон скверны,
Но без "Папиной" скверны я пропал бы,
наверно,
Потому что теперь по сравнению с ним
Гадкий старый Боконон считается святым.
48. СОВСЕМ КАК СВЯТОЙ АВГУСТИН
Как я узнал из книги Касла, Боконон родился в 1891 году. Он
был негр, епископального вероисповедания, британский подданный с
острова Тобаго.
При крещении ему дали имя Лайонел Бойд Джонсон.
Он был младшим из шести детей в состоятельной семье.
Богатство его семьи началось с того, что дед Боконона нашел
спрятанное пиратами сокровище, стоившее четверть миллиона
долларов. Сокровище, как предполагали, принадлежало Черной
Бороде - Эдварду Тичу.
Семья Боконона вложила сокровище Черной Бороды в асфальт,
копру, какао, скот и птицу.
Юный Лайонел Бойд Джонсон учился в епископальной школе,
окончил ее прекрасно и больше, чем другие, интересовался
церковной службой. Но в молодости, несмотря на любовь ко всяким
церемониям, он был порядочным гулякой, потому что в
четырнадцатом калипсо он приглашает нас петь вместе с ним так:
Когда я молод был,
Я был совсем шальной,
Я пил и девушек любил,
Как Августин святой.
По Августин лишь к старости
Причислен был к святым,
Так, значит, к старости могу
И я сравниться с ним.
И если мне в святые
Придется угодить,
Уж ты, мамаша, в обморок
Гляди не упади!
49. РЫБКА, ВЫБРОШЕННАЯ ЗЛЫМ ПРИБОЕМ
К 1911 году интеллектуальные притязания Лайонела Бойда
Джонсона настолько возросли, что он решился отправиться один на
шхуне под названием "Туфелька" из Тобаго в Лондон. Он поставил
себе целью получить высшее образование.
Он поступил в Лондонский инсштут экономики и политических
наук.
Его занятия были прерваны первой мировой войной. Он пошел в
пехоту, отлично воевал, был произведен в офицеры, четыре раза
награжден. Во второй битве на Ипре он был отравлен газами, два
года провел в госпитале и потом был уволен с военной службы.
И снова в одиночестве он поплыл в Тобаго на своей "Туфельке".
В восьмидесяти милях от дома его остановила и обыскала
немецкая подлодка У-99. Он был взят в плен, а его суденышко
немцы использовали как мишень для учебной стрельбы. Но перед
погружением подлодку обнаружил и захватил английский эсминец
"Ворон".
Джонсон вместе с немецкой командой были взяты на борт
эсминца, а лодка У-99 потоплена.
"Ворон" направлялся в Средиземное море, но так и не дошел
туда. Корабль потерял управление и только беспомощно болтался на
волнах или описывал огромные круги. Наконец его прибило к
Островам Зеленого Мыса.
Джонсон прожил на этих островах восемь месяцев, ожидая какой-
нибудь возможности попасть в западное полушарие.
Наконец он поступил матросом на рыболовецкое судно, которое
занималось контрабандной перевозкой иммигрантов в Нью-Бедфорд,
штат Массачусетс. Судно потерпело крушение возле Ньюпорта на
Род-Айленде.
К этому времени у Джонсона сложилось убеждение, будто что-то
гонит его куда-то, по какой-то причине. Поэтому он на некоторое
время остался в Ньюпорте - ему хотелось узнать, не нашел ли он
тут свою судьбу. Он работал садовником и плотником в знаменитом
имении Рэмфордов.
За это время он успел насмотреться на многих высоких гостей
семейства Рэмфордов, среди которых были Дж. П. Морган, генерал
Дж. Першинг, Франклин Делано Рузвельт, Энрико Карузо, Уоррен
Гамалиель Гардинг и Гарри Гудини*. За это время окончилась
первая мировая война, убившая десять миллионов и ранившая
двадцать, среди них и самого Джонсона.
/* Гудини - известный фокусник./
Когда война окончилась, молодой гуляка, наследник Рэмфордов,
Ремингтон Рэмфорд Четвертый, решил совершить путешествие на
своей яхте "Шехеразада" вокруг света с заходом в Испанию,
Францию, Италию, Грецию, Египет, Индию, Китай и Японию. Он
пригласил Джонсона плыть с ним первым помощником кашпана, и
Джонсон согласился.
Много чудес повидал Джонсон во время этого плавания.
Но "Шехерезада" налетела на рифы в тумане у входа в
бомбейскую гавань, и из всего экипажа спасся один Джонсон. Он
прожил в Индии два года и стал там приверженцем Ганди. Его
арестовали за то, что он возглавил группу демонстрантов,
протестовавших против господства англичан: они ложились на
рельсы и останавливали поезда. Когда Джонсона выпустили из
тюрьмы, его на казенный счет отправили домой, в Тобаго.
Там он построил вторую шхуну, назвав ее "Туфслька-2".
И он плавал на ней - без цели, все ища бури, которая вынесла
бы его туда, куда его безошибочно вела судьба.
В 1922 году он укрылся от урагана в Порт-о-Пренсе на Гаити,
оккупированном тогда американской морской пехотой.
Там к нему обратился человек блестящих способностей,
самоучка, идеалист, дезертир из морской пехоты, по имени Эрл
Маккэйб. Маккэйб имел чин капрала. Он только что украл отпускные
деньги своей роты. Он предложил Джонсону пятьсот долларов, чтобы
тот переправил его в Майами.
И они пустились в плавание к Майами.
Но шквал разбил шхуну о скалы острова Сан-Лоренцо. Суденышко
пошло ко дну. Джонсон и Маккэйб в чем мать родила еле доплыли до
берега. Сам Боконон описывает это приключение так:
Как рыбку, выбросил меня
На берег злой прибой,
Но вскоре я очнулся
И стал самим собой.
Он был восхищен этим тайным знамением - тем, что попал голым
на незнакомый берег. И он решил не искушать судьбу - пусть
будет, что будет, пусть все идет само собой, а он посмотрит, что
еще может приключиться с голым человеком, выплеснутым на берег
соленой волной.
И для него наступило второе рождение:
Будьте как дети,
Нам Библия твердит.
И я душой ребенок,
Хотя и стар на вид.
А прозвище Боконон он получил очень просто. Так произносили
его имя - Джонсон - на островном диалекте английского языка.
Что же касается этого диалекта...
Диалект острова Сан-Лоренцо очень легко понять, но очень
трудно записать. Я сказал - легко понять, но это относится лично
ко мне. Другим кажется, что этот диалект непонятен, как язык
басков, так что, быть может, я понимаю его телепатически.
Филипп Касл в своей книге дает фонетический образец этого
диалекта и делает это отлично. Он выбрал для этого сан-
лоренцскую версию детской песенки: "ШалтайБолтай".
По-настоящему это бессмертное произведение звучиг так:
Шалтай-Болтай сидел на стене,
Шалтай-Болтай свалился во сне,
И вся королевская конница,
И вся королевская рать
Не может Шалтая, не может Болтая
собрать.
На сан-лоренцском диалекте, по утверждению Касла, эти строки
звучат так:
Саратая-Боротая сидера на сатене,
Саратая-Боротая сварирася во сене,
И кося короревская конниса,
И вся короревская рати
Не могозет Саратая, не могозет Боротая
соборати.
Вскоре после того, как Джонсон стал Бокононом, спасательную
шлюпку с его шхуны выбросило на берег. Впоследствии эту шлюпку
позолотили и сделали из нее кровать для самого главного
правителя острова.
"Есть легенда,- пишет Филипп Касл,- что золотая шлюпка снова
пустится в плавание, когда настанет конец света".
50. СЛАВНЫЙ КАРЛИК
Чтение биографии Боконона прервала жена Лоу Кросби, Хэзел.
Она остановилась в проходе около меня.
- Вы не поверите,- сказала она,- но я только что обнаружила у
нас в самолете еще двух хужеров.
- Вот это да!
- Они нe природные хужеры, но теперь они там живут. Они живут
в Индианаполисе.
- Интересно!
- Хотите с ними познакомиться?
- А по-вашему, это необходимо?
Вопрос ее удивил.
- Но они же из хужеров, как и вы!
- А как их фамилии?
- Фамилия женщины - Коннерс, а его фамилия Хониккер. Они брат
и сестра, и он карлик. И очень славный карлик.- Она подмигнула
мне:- Хитрая бестия этот малыш.
- А он уже зовет вас мамулей?
- Я чуть было не попросила его звать меня так.
А потом раздумала - не знаю, может, это будет невежливо, он
же карлик.
- Глупости!
51. 0'КЕЙ, МАМУЛЯ!
И я пошел в хвост самолета - знакомиться с Анжелой Хониккер
Коннерс и с Ньютоном Хониккером, членами моего _карасса_.
Анджела и была та обесцвеченная блондинка с лошадиной
физиономией, которую я заметил раньше.
Ньют был чрезвычайно миниатюрный молодой человек, но в нем не
было ничего странного. Очень складный, он казался Гулливером
среди бробдингнегов и, как видно, был столь же наблюдателен и
умен.
В руках у него был бокал шампанского, это входило в стоимость
билета. Бокал был для него как небольшой аквариум для
нормального человека, но он пил из него с элегантной
непринужденностью, будто бокал был сделан специально для него.
И у этого маленького негодяя в чемодане находился термос с
кристаллом _льда-девять_, как и у его некрасивой сестры, а под
ними - вода, божье творение - все Карибское море.
Хэзел с удовольствием перезнакомила всех хужеров и,
удовлетворенная, оставила нас в покое.
- Но помните,- сказала она, уходя,- теперь зовите меня
мамуля.
- 0'кэй, мамуля!
- 0'кэй, мамуля!- повторил Ньютон. Голосок у него был
довольно тонкий, как и полагалось при таком маленьком горлышке.
Но он как-то ухитрялся придать этому голоску вполне мужественное
звучание.
Анджела упорно обращалась с Ньютоном как с младенцем, и он ей
это милостиво прощал; я и представить себе не мог, что такое
маленькое существо может держаться с таким непринужденным
изяществом.
И Ньют и Анджела вспомнили меня, вспомнили мои письма и
предложили пересесть к ним, на пустовавшее третье кресло.
Анджела извинилась, что не ответила мне.
- Я не могла вспомнить ничего такого, что было бы интересно
прочесть в книжке. Конечно, можно было бы что-то придумать про
тот день, но я решила, что вам это не нужно. Вообще же, день был
как день - самый обыкновенный.
- А ваш брат написал мне отличное письмо.
Анджела удивилась:
- Ньют написал письмо? Как же Ньют мог что-либо вспомнить?-
Она обернулась к нему:- Душенька, но ведь ты ничего не помнишь
про тот день, правда? Ты был тогда совсем крошкой.
- Нет, помню,- мягко возразил он.
- Жаль, что я не видела этого письма.- Она сказала это таким
тоном, будто считала, что Ньют все еще был недостаточно
взрослым, чтобы непосредственно общаться с внешним миром. По
своей проклятой тупости Анджела не могла понять, что значит для
Ньюта его маленький рост.
- Душечка, ты должен был показать мне письмо,- упрекнула она
брата.
- Прости,- сказал Ньют,- я как-то не подумал.
- Должна вам откровенно признаться,- сказала мне Анджела,-
что доктор Брид не велел мне помогать вам в вашей работе. Он
сказал, что вы вовсе не намерены дать верный портрет нашего
отца.
По выражению ее лица я понял, что она мной недовольна.
Я успокоил ее как мог, сказав, что, по всей вероятности,
книжка все равно никогда не будет написана и что у меня нет
ясного представления, о чем там надо и о чем не надо писать.
- Но если вы когда-нибудь все же напишете эту книгу, вы
должны написать, что наш отец был святой, потому что это правда.
Я обещал, что постараюсь нарисовать именно такой образ, Я
спросил, летят ли они с Ньютом на семейную встречу с Фрэнком в
Сан-Лоренцо.
- Фрэнк собирается жениться,- сказала Анджела.- Мы едем
праздновать его обручение.
- Вот как? А кто же эта счастливая особа?
- Сейчас покажу,- сказала Анджела и достала из сумочки что-то
вроде складной гармошки из пластиката. В каждой складке гармошки
помещалась фотография. Анджела полистала фотографии, и я мельком
увидал малютку Ньюта на пляже мыса Код, доктора Феликса
Хониккера, получающего Нобелевскую премию, некрасивых девочек-
близнецов, дочек Анджелы, и наконец Фрэнка, пускающего
игрушечный самолет на веревочке.
И тут она показала мне фото девушки, на которой собирался
жениться Фрэнк. С таким же успехом она могла бы ударить меня
ногой в пах.
На фотографии красовалась Мона Эймонс Монзано - женщина,
которую я любил.
52. СОВСЕМ БЕЗБОЛЕЗНЕННО
Развернув свою пластикатную гармошку, Анджела не собиралась
ее складывать, пока не покажет все фотографии до единой.
- Тут все, кого я люблю,- заявила она.
Пришлось мне смотреть на тех, кого она любит. И все, кого она
поймала под плексиглас, поймала, как окаменелых жучков в янтарь,
все они были по большей части из нашего _карасса_. Ни единого
_гранфаллонца_ среди них не было.
Многие фотографии изображали доктора Феликса Хониккера, отца
атомной бомбы, отца троих детей, отца _льда-девять_.
Предполагаемый производитель великанши и карлика был совсем
маленького роста.
Из всей коллекции Анджелиных окаменелостей мне больше всего
понравилась та фотография, где он был весь закутан - в зимнем
пальто, в шарфе, галошах и вязаной шерстяной шапке с огромным
помпоном на макушке.
Эта фотография, дрогнувшим голосом объяснила мне Анджела,
была сделана в Хайяннисе за три часа до смерти старика.
Фотокорреспондент какой-то газеты узнал в похожем на
рождественского деда старике знаменитого ученого.
- Ваш отец умер в больнице?
- Нет! Что вы! Он умер у нас на даче, в огромном белом
плетеном кресле, на берегу моря. Ньют и Фрэнк пошли гулять по
снегу у берега...
- Снег был какой-то теплый,- сказал Ньют,- казалось, что
идешь по флердоранжу. Удивительно странный снег. В других
коттеджах никого не было...
- Один наш коттедж отапливался,- сказала Анджела.
- На мили вокруг - ни души,- задумчиво вспоминал Ньют,- и нам
с Фрэнком на берегу повстречалась огромная черная охотничья
собака, ретривер. Мы швыряли палки в океан, а она их приносила.
- А я пошла в деревню купить лампочек для елки. Мы всегда
устраивали елку.
- Ваш отец любил, когда зажигали елку?
- Он никогда нам не говорил.
- По-моему, любил,- сказала Анджела.- Просто он редко выражал
свои чувства. Бывают такие люди.
- Бывают и другие,- сказал Ньют, пожав плечами.
- Словом, когда мы вернулись домой, мы нашли его в кресле,-
сказала Анджела. Она покачала головой:- Думаю, что он не
страдал. Казалось, он спит. У него было бы другое лицо, если б
он испытывал хоть малейшую боль.
Но она умолчала о самом интересном из всей этой истории. Она
умолчала о том, что тогда же, в сочельник, она, Фрэнк и крошка
Ньют разделили между собой отцовский _лед-девять_.
53. ПРЕЗИДЕНТ ФАБРИ-ТЕКА
Анджела настояла, чтобы я досмотрел фотографии до конца.
- Вот я, хотя сейчас трудно этому поверить,- сказала Анджела.
Она показала мне девочку - школьницу, шести футов ростом, в
форме оркестрантки средней школы города Илиума, с кларнетом в
руках. Волосы у нее были подобраны под мужскую шапочку. Лицо
светилось застенчивой и радостной улыбкой.
А потом Анджела - женщина, которую творец лишил всего, чем
можно привлечь мужчину,- показала мне фото своего мужа.
- Так вот он какой, Гаррисон С. Коннерс.- Я был потрясен. Муж
Анджелы был поразительно красивый мужчина и явно сознавал это.
Он был очень элегантен, и ленивый блеск в его глазах выдавал
донжуана.
- Что... Чем он занимается?- спросился.
- Он президент "Фабри-Тека".
- Электроника?
- Этого я вам не могу сказать, даже если бы знала. Это
сверхсекретная государственная служба.
- Вооружение?
- Ну, во всяком случае, военные дела.
- Как вы с ним познакомились?
- Он работал ассистентом в лаборатории у отца, а потом уехал
в Индианаполис и организовал "Фабри-Тек".
- Значит, ваш брак был счастливым завершением долгого романа?
- Нет, я даже не знала, замечает ли он, что я существую. Мне
он казался очень приятным, но он никогда не обращал на меня
внимания, до самой смерти отца. Однажды он заехал в Илиум. Я
жила в нашем громадном старом доме, считая, что жизнь моя
кончилась...
Дальше Анджела рассказала мне о страшных днях и неделях после
смерти отца:
- Мы были одни, я и маленький Ньют, в этом огромном старом
доме. Фрэнк исчез, и привидения шумели и гремели в десять раз
громче, чем мы с Ньютом. Я не пожалела бы жизни, лишь бы снова
заботиться об отце, возить его на работу и с работы, кутать,
когда холодно, и раскутывать, когда теплело, заставлять его
есть, платить по его счетам. Вдруг я оказалась без дела. Близких
друзей у меня никогда не было. И рядом ни живой души, кроме
Ньюта.
И вдруг,- продолжала она,- раздался стук в дверь, и появился
Гаррисон Коннерс. Никого прекраснее я в жизни не видала. Он
зашел, мы поговорили о последних часах отца и вообще о старых
временах...
Анджела с трудом сдерживала слезы.
- Через две недели мы поженились.
54. НАЦИСТЫ, МОНАРХИСТЫ, ПАРАШЮТИСТЫ И ДЕЗЕРТИРЫ
Я вернулся на свое мест, чувствуя себя довольно погано
оттого, что Фрэнк отбил у меня Мону Эймонс Монзано, и стал
дочитывать рукопись Филиппа Касла.
В именном указателе я посмотрел Монзано, Мона Эймонс, но там
было сказано: см. Эймонс Мона - и увидал, что ссылок на страницы
там почти столько же, сколько после имени самого "Папы" Монзано.
За Эймонс Моной шел Эймонс Нестор. И я сначала посмотрел те
несколько страниц, где упоминался Нестор, и узнал, что это был
отец Моны, финн по национальности, архитектор.
Нестора Эймонса во время второй мировой войны сначала взяли в
плен русские, а потом - немцы. Домой ему вернуться не разрешили
и принудили работать в вермахте, в инженерных войсках,
сражавшихся с югославскими партизанами. Он был взят в плен
четниками - сербскими партизанами - монархистами, а потом
захвачен партизанами, напавшими на четников.
Итальянские парашютисты, напавшие на партизан, освободили
Эймонса и отправили его в Италию.
Итальянцы заставляли его строить укрепления в Сицилии. Он
украл рыбачью лодку и добрался до нейтральной Португалии.
Там он познакомился с уклонявшимся от воинской повинности
американцем по имени Джулиан Касл.
Узнав, что Эймонс архитектор, Касл пригласил его на остров
Сан-Лоренцо строить там для него госпиталь, который должен был
называться "Обитель Надежды и Милосердия в джунглях". Эймонс
согласился. Он построил госпиталь, женился на туземке по имени
Селия, произвел на свет совершенство - свою дочь - и умер.
55. НЕ ДЕЛАЙ УКАЗАТЕЛЯ К СОБСТВЕННОЙ КНИГЕ
Что касается жизни Эймонс Моны, то указатель создавал
путаную, сюрреалистическую картину множества противодействующих
сил в ее жизни и ее отчаянных попыток выйти из-под их влияния.
"Эймонс Мона,- сообщал указатель,- удочерена Монзано для
поднятия его престижа, 194-199; 216; детство при госпитале
"Обитель Надежды и Милосердия", 63-81; детский роман с Ф.
Каслом, 721; смерть отца, 89; смерть матери, 92; смущена
доставшейся ей ролью национального символа любви, 80, 95, 166,
209, 247, 400-406, 566, 678; обручена с Филиппом Каслом, 193;
врожденная наивность, 67-71, 80, 95, 166, 209, 274, 400-406,
566, 678; жизнь с Бокононом, 92-98, 196-197; стихи о..., 2, 26,
114, 119. 311, 316, 477, 501, 507, 555, 689, 718, 799, 800, 841,
846, 908, 971, 974; ее стихи, 89, 92, 193; убегает от Монзано,
197; возвращается к Монзаяо, 199; пытается изуродовать себя,
чтобы не быть символбм любви и красоты для островитян, 80, 95,
116, 209, 247, 400-406, 566, 678; учится у Боконона, 63-80;
пишет письмо в Объединенные Нации, 200; виртуозка на ксилофоне,
71".
Я показал этот указатель Минтонам и спросил их, не кажется ли
им, что он сам по себе - увлекательная биография,- биография
девушки, против воли ставшей богиней любви. И неожиданно, как
эта случается в жизни, я получил разъяснение специалистки:
оказалось, что Клер Минтон в свое время была профессиональной
составительницей указателей. Я впервые услышал, что есть такая
специальность.
Она рассказала, что помогла мужу окончить колледж благодаря
своим заработкам, что составление указателей хорошо оплачивается
и что хороших составителей не так много.
Еще она сказала, что из авторов книг только самые что ни на
есть любители берутся за составление указателей. Я спросил,
какого она мнения о работе Филиппа Касла.
- Лестно для автора, оскорбительно для читателя,- сказала
она - Говоря точнее,- добавила она со снисходительной
любезностью специалистки,- сплошное самоутверждение, без
оговорок. Мне всегда неловко, когда сам автор составляет
указатель к собственной книге.
- Неловко?
- Слишком разоблачительная вещь такой указатель, сделанный
самим автором,- поучительно сказала она.- Просто бесстыдная
откровенность, конечно для опытного глаза.
- Она может определить характер по указателю!- сказал ее муж.
- Да ну?- сказал я.- Что же вы скажете о Филиппе Касле?
Она слегка улыбнулась:
- Неудобно рассказывать малознакомому человеку.
- О, простите!
- Он явно влюблен в эту Мону Эймонс Монзано.
- По-моему, это можно сказать про всех мужчин из Сан-Лоренцо.
- К отцу он испытывает смешанные чувства,- сказала она.
- Но это можно сказать о каждом человеке на земле,- слегка
поддразнил ее я.
- Он чувствует себя в жизни очень неуверенно.
- А кто из смертных чувствует себя уверенно?- спросил я.
Тогда я не знал, что задаю вопрос совершенно в духе Боконона.
- И он никогда на ней не женится.
- Почему же?
- Я все сказала, что можно,- ответила она.
- Приятно встретить составителя указателей, уважающего чужие
тайны,- сказал я.
- Никогда не делайте указателя к своим собственным книгам.-
заключила она.
Боконон учит нас, что _дюпрасс_ помогает влюбленной паре в
уединенности их неослабевающей любви развить в себе внутреннее
прозрение, подчас странное, но верное. Лишним доказательством
этого был хитрый подход Минтонов к книжным указателям имен. И
еще, говорит нам Боконон, _дюпрасс_ рождает в людях некоторую
самонадеянность. Минтоны и тут не были исключением.
Немного погодя Минтон встретился со мной в салоне самолета
без жены и дал мне понять, как ему важно, чтобы я с уважением
отнесся к сведениям, которые его жена умеет выудить из каждого
указателя.
- Вы знаете, почему Касл никогда не женится на той девушке,
хотя он любит ее и она любит его, хотя они и выросли вместе?-
зашептал он.
- Нет, сэр, понятия не имею.
- Потому что он - гомосексуалист!- прошептал Минтон.- Она и
это может узнать по указателю.
56. САМООКУПАЮЩЕЕСЯ БЕЛИЧЬЕ КОЛЕСО
Когда Лайонел Бойд Джонсон и капрал Эрл Маккэйб были
выброшены голышом на берег Сан-Лоренцо, читал я, их встретили
люди, которым жилось куда хуже, чем им. У населения Сан-Лоренцо
не было ничего, кроме болезней, которые они ни лечить, ни
назвать не умели. Напротив, Джонсон и Маккэйб владели бесценными
сокровищами - грамотностью, целеустремленностью,
любознательностью, наглостью, безверием, здоровьем, юмором и
обширными знаниями о внешнем мире.
Как говорится в одном из калипсо:
Ох, какой несчастный
Тут живет народ!
Пива он не знает,
Песен не поет,
И куда ни сунься,
И куда ни кинь,
Все принадлежит католической церкви
Или компании "Касл и сын".
По словам Филиппа Касла, эта оценка имущественного положения
Сан-Лоренцо в 1922 году совершенно справедлива. Сахарная
компания "Касл и сын" действительно была основана прадедом
Филиппа Касла. К 1922 году компания владела каждым клочком
плодородной земли на этом острове.
"Сахарная компания "Касл и Сын" на Сан-Лоренцо никогда не
получала ни гроша прибыли,- пишет молодой Касл.- Но, не платя
ничего рабочим за их работу, компания из года в год сводила
концы с концами, зарабатывая достаточно, чтобы расплатиться с
мучителями и угнетателями рабочих".
На острове царила анархия, кроме тех редких случаев, когда
сахарная компания "Касл и Сын" решала что-нибудь присвоить или
что-нибудь предпринять. В таких случаях устанавливался
феодализм. Феодалами были надсмотрщики плантаций сахарной
компаниибелые, хорошо вооруженные мужчины из других частей
света. Вассалов набирали из знатных туземцев, которые были
готовы за мелкие подачки и пустяковые привилегии убивать,
калечить или пытать своих сородичей по первому приказу. Духовную
жажду туземцев, пойманных в это дьявольское беличье колесо,
утоляла кучка сладкоречивых попов.
"Кафедральный собор Сан-Лоренцо, взорванный в 1923 году,
когда-то считался в западном полушарии одним из чудес света,
созданных руками человека",- писал Касл.
57. СКВЕРНЫЙ СОН
Никакого чуда в том, что капрал Маккэйб и Джонсон стали
управлять островом, вовсе не было. Многие захватывали Сан-
Лоренцо, и никто им не мешал. Причина была проще простого:
творец в неизреченной своей мудрости сделал этот остров
совершенно бесполезным.
Фернандо Кортес был первым человеком, закрепившим на бумаге
свою бесплодную победу над островом.
В 1519 году Кортес и его люди высадились там, чтобы запастись
пресной водой, дали острову название, закрепили его за королем
Карлом Пятым и больше туда не вернулись. Многие мореплаватели
искали там золото и алмазы, пряности и рубины, ничего не
находили, сжигали парочку туземцев для развлечения и острастки и
плыли дальше.
"В 1682 году, когда Франция заявила притязания на Сан-
Лоренцо,- писал Касл,- испанцы не возражали. Когда датчане в
1699 году заявили притязания на Сан-Лоренцо, французы не
возражали. Когда голландцы заявили притязания на Сан-Лоренцо в
1704, датчане не возражали. Когда Англия заявила притязания на
Сан-Лоренцо в 1706-м, ни один голландец не возражал. Когда
Испания снова выдвинула свои притязания на Сан-Лоренцо, ни один
англичанин не возражал. Когда в 1786 году африканские негры
завладели британским работорговым кораблем, высадились на Сан-
Лоренцо и объявили этот остров независимым государством, испанцы
не возражали.
Императором стал Тум-Бумва, единственный человек, который
считал, что этот остров стоит защищать. Тум-Бумва, будучи
маньяком, заставил народ воздвигнуть кафедральный собор Сан-
Лоренцо и фантастические укрепления на северном берегу острова,
где в настоящее время помещается личная резиденция так
называемого президента республики.
Эти укрепления никто никогда не атаковал, да и ни один
здравомыслящий человек не смог бы объяснить, зачем их надо
атаковать. Они ничего не защищали. Говорят, что во время
постройки укреплений погибло полторы тысячи человек. Из этих
полутора тысяч половина была публично казнена за недостаточное
усердие".
Сахарная компания "Касл и сын" появилась на Сан-Лоренцо в
1916 году, во время сахарного бума, вызванного первой мировой
войной. Никакого правительства там вообще не было. Компания
решила, что даже глинистые и песчаные пустоши Сан-Лоренцо при
столь высоких ценах на сахар можно обработать с прибылью. Никто
не возражал.
Когда Маккэйб и Джонсон оказались на острове в 1922 году и
объявили, что берут власть в свои руки, сахарная компания вяло
снялась с места, словно проснувшись после скверного сна.
58. ОСОБАЯ ТИРАНИЯ
"У новых завоевателей Сан-Лоренцо было по крайней мере одно
совершенно новое качество,- писал молодой Касл.- Маккэйб и
Джонсон мечтали осуществить в Сан-Лоренцо утопию.
С этой целью Маккэйб переделал всю экономику острова и все
законодательство.
А Джонсон придумал новую религию. Тут Касл снова процитировал
очередное калипсо:
Хотелось мне во все
Какой то смысл вложить,
Чтоб нам нe ведать страха
И тихо-мирно жить,
И я придумал ложь -
Лучше не найдешь! -
Что этот грустный край -
Су-щий рай!
Во время чтения кто-то потянул меня за рукав. Маленький Ньют
Хониккер стоял в проходе рядом с моим креслом;
- Не хотите ли пройти в бар,- сказал он,- поднимем бокалы, а?
И мы подняли, и мы опрокинули все, что полагалось, и у крошки
Ньюта настолько развязался язык, что он мне рассказал про Зику,
свою приятельницу,- лилипутку, маленькую балерину. Их
гнездышком, рассказал он мне, был отцовский коттедж на мысе Код.
- Может быть, у меня никогда не будет свадьбы,- сказал он,-
но медовый месяц у меня уже был.
Он описал мне эту идиллию: часами они с Зикой лежали в
объятиях друг друга, примостившись в отцовском плетеном кресле
на самом берегу моря.
И Зика танцевала для него.
- Только представьте себе, женщина танцует только для меня.
- Вижу, вы ни о чем не жалеете.
- Она разбила мне сердце. Это не очень приятно. Но я заплатил
этим за счастье. А в нашем мире ты получаешь только то, за что
платишь.- И он галантно провозгласил тост:- За наших жен и
любовниц!- воскликнул он.- Пусть они никогда не встречаются!
59. ПРИСТЕГНИТЕ РЕМНИ
Я все еще сидел в баре с Ньютом, с Лоу Кросби, еще с какими-
то незнакомыми людьми, когда вдали показался остров Сан-Лоренцо.
Кросби говорил о писсантах:
- Знаете, что такое писсант?
- Слыхал этот термин,- сказал я,- но очевидно, он не вызывает
у меня таких четких ассоциаций, как у вас.
Кросби здорово выпил и, как всякий пьяный, воображал, что
можно говорить откровенно, лишь бы говорить с чувством. Он очень
прочувствованно и откровенно говорил о росте Ньюта, о чем до сих
пор никто в баре и не заикался.
- Я говорю не про такого малыша, как вот он.- И Кросби
повесил на плечо Ньюта руку, похожую на окорок.- Не рост делает
человека писсантом, а образ мыслей. Видал я людей, раза в четыре
выше этого вот малыша, и все они были настоящими писсантами.
Видал я и маленьких людей-конечно, не таких малышей, но
довольно-таки маленьких, будь я неладен,- и вы назвали бы их
настоящими мужчинами.
- Благодарствую,- приветливо сказал маленький Ньют, даже не
взглянув на чудовищную руку, лежавшую у него на плече. Никогда я
не видел человека, который так умел справляться со своим
физическим недостатком. Я был потрясен и восхищен.
- Вы говорили про писсантов,- напомнил я Кросби, надеясь, что
он снимет тяжелую руку с бедного Ньюта.
- Правильно, черт побери!- Кросби расправил плечи.
- И вы нам не объяснили, что такое писсант,- сказал я.
- Писсант - это такой тип, который воображает, будто он умнее
всех, и потому никогда не промолчит. Чтобы другие ни говорили,
писсанту всегда надо спорить. Вы скажете, что вам что-то
правится, и, клянусь богом, он тут же начнет вам доказывать, что
вы не правы и это вам нравиться не должно. При таком писсанте вы
чувствуете себя окончательным болваном. Что бы вы ни сказали, он
все знает лучше вас.
- Не очень привлекательный образ,- сказал я.
- Моя дочка собиралась замуж за такого писсанта,- сказал
Кросби мрачно.
- И вышла за него?
- Я его раздавил, как клопа.- Кросби стукнул кулаком по
стойке, вспомнив слова и дела этого писсанта.- Лопни мои глаза?-
сказал он.- Да ведь мы все тоже учились в колледжах!- Он
уставился на малыша Ньюта:- Ходил в колледж?
- Да, в Корнелл,- сказал Ныот.
- В Корнелл?- радостно заорал Кросби.- Господи, я тоже учился
в Корнелле!
- И он тоже.- Ньют кивнул в мою сторону.
- Три корнельца на одном самолете!- крикнул Кросби, и тут
пришлось отпраздновать еще один _гранфаллонский_ фестиваль.
Когда мы немного поутихли, Кросби спросил Ньюта, что он
делает.
- Вожусь с красками.
- Дома красишь?
- Нет, пишу картины.
- Фу, черт!
- Займите свои места и пристегните ремни, пожалуйста! -
предупредила стюардесса.- Приближаемся к аэропорту "Монзано",
город Боливар, Сан-Лоренцо.
- А-а, черт!- сказал Кросби, глядя сверху вниз на Ньюта.-
Погодите минутку, я вдруг вспомнил, что гдето слыхал вашу
фамилию.
- Мой отец был отцом атомной бомбы.- Ньют не сказал "одним из
отцов". Он сказал, что Феликс был отцом.
- Правда?
- Правда.
- Нет, мне кажется, что-то было другое,- сказал Кросби. Он
напряженно вспоминал.- Что-то про танцовщицу.
- Пожалуй, надо пойти на место,- сказал Ньют, слегка
насторожившись.
- Что-то про танцовщицу.- Кросби был до того пьян, что не
стеснялся думать вслух: - Помню, в газете читал, будто эта самая
танцовщица была шпионка.
- Пожалуйста, джентльмены,- сказала стюардесса,- пора занять
места и пристегнуть ремни.
Ньют взглянул на Лоу Кросби невинными глазами.
- Вы уверены, что там упоминалась фамилия Хониккер?- И во
избежание всяких недоразумений от повторил свою фамилию по
буквам.
- А может, я и ошибся,- сказал Кросби.
60. ОБЕЗДОЛЕННЫЙ НАРОД
С воздуха остров представлял собой поразительно правильный
прямоугольник. Угрожающей нелепо торчали из моря каменные иглы.
Они опоясывали остров по кругу.
На южной оконечности находился портовый город Боливар.
Эго был единственый город.
Это была столица.
Город стоял на болотистом плато. Взлетные дорожки аэропорта
"Монзано" спускались к берегу.
К северу от Боливара круто вздымались горы, грубыми горбами
заполняя весь остальной остров. Их звали Сангре де Кристо (Кровь
Христова), но, по-моему, они больше походили на стадо свиней у
корыта.
Боливар раньше назывался по-разному: Каз-ма-каз-ма, Санта-
Мария, Сан-Луи, Сент-Джордж и Порт-Глория - словом, много всяких
названий было у него. В 1922 году Джонсон и Маккэйб дали ему
теперешнее название, в честь Симона Боливара, великого
идеалиста, героя Латинской Америки.
Когда Джонсон и Маккэйб попали в этот город, он был построен
из хвороста, жестянок, ящиков и глины, на останках триллионов
счастливых нищих, останках, зарытых в кислой каше помоев,
отбросов и слизи.
Таким же застал этот город и я, если не считать фальшивого
фасада новых архитектурных сооружений на берегу.
Джонсону и Маккэйбу так и не удалось вытащить этот народ из
нищеты и грязи. Не удалось и "Папе" Монзано.
И никому не могло удасться, потому что Сан-Лоренцо был
бесплоден, как Сахара или Северный полюс.
И в то же время плотность населения там была больше, чем где
бы то ни было, включая Индию и Китай. На каждой непригодной для
жизни квадратной миле проживало четыреста пятьдесят человек.
"В тот период, когда Джон и Маккэйб, обуреваемые идеализмом,
пытались реорганизовать Сан-Лоренцо, было объявлено, что весь
доход острова будет разделен между взрослым населением в
одинаковых долях,- писал Филипп Касл.- В первый и последний раз,
когда это попробовали сделать, каждая доля составляла около
шести с лишним долларов".
61. КОНЕЦ КАПРАЛА
В помещении таможни аэропорта "Монзано" нас попросили
предъявить наши вещи и обменять те деньги, которые мы
собирались истратить в Сан-Лоренцо, на местную валюту - капралы.
По уверениям "Папы" Монзано, каждый капрал равнялся пятидесяти
американским центам.
Помещение было чистое, новое, но множество объявлений уже
было как попало наляпано на стены:
_Каждый_исповедующий_боконизм_на_острове_Сан-Лоренцо,_
гласило одно из объявлений, _умрет_на_крюке!_
На другом плакате был изображен сам Боконон - тощий старичок
негр, с сигарой во рту и с добрым, умным, насмешливым лицом.
Под фотографией стояла подпись: _десять_тысяч_капралов_
_награды_доставившему_его_живым_или_мертвым._
Я присмотрелся к плакату и увидел, что внизу напечатано что-
то вроде полицейской личной карточки, которую Боконону пришлось
заполнить неизвестно где в 1929 году. Напечатана эта карточка
была, очевидно, для того, чтобы показать охотникам за Бокононом
отпечатки его пальцев и образец его почерка.
Но меня заинтересовали главным образом те ответы, которыми в
1929 году Боконон решил заполнить соответствующие графы. Где
только возможно, он становился на космическую точку зрения, то
есть принимал во внимание такие, скажем, понятия, как краткость
человеческой жизни и бесконечность вечности.
Он заявлял, что его призвание - "быть живым".
Он заявлял, что его основная профессия -"быть мертвым".
_Наш_народ_-_христиане!_Всякая_игра_пятками_будет_наказана_
_крюком!_- угрожал следующий плакат. Я не понял, что это значит,
потому что еще не знал, что боконисты выражают родство душ,
касаясь друг друга пятками. Но так как я еще не успел прочесть
всю книгу Касла, то самой большой та_йной для меня оставался
вопрос: каким образом Боконон, лучший друг капрала Маккэйба,
оказался вне закона?
62. ПОЧЕМУ ХЭЗЕЛ НЕ ИСПУГАЛАСЬ
В Сан-Лоренцо нас сошло семь человек: Ньют с Анджелой, Лоу
Кросби с женой, посол Минтон с супругой и я. Когда мы прошли
таможенный досмотр, нас вывели из помещения на трибуну для го-
стей.
Оттуда мы увидели до странности притихшую толпу.
Пять с лишним тысяч жителей Сан-Лоренцо смотрели на нас в
упор. У островитян была светлая кожа, цвета овсяной муки. Все
они были очень худые. Я не заметил ни одного толстого человека.
У всех не хватало зубов. Ноги у них были кривые или отечные.
И ни одной пары ясных глаз.
У женщин были обвисшие голые груди. Набедренные повязки
мужчин висели уныло, и то, что они еле прикрывали, походило на
маятники дедовских часов.
Там было много собак, но ни одна не лаяла. Там было много
младенцев, но ни один не плакал. То там, то сям раздавалось
покашливание - и все.
Перед толпой стоял военный оркестр. Он не играл.
Перед оркестром стоял караул со знаменами. Знамен было два -
американский звездно-полосатый флаг и флаг Сан-Лоренцо. Флаг
Сан-Лоренцо составляли шевроны капрала морской пехоты США на
ярко-синем поле. Оба флага уныло повисли в безветренном воздухе.
Мне показалось что вдали слышится барабанная дробь. Но я
ошибся. Просто у меня в душе отдавалась звенящая, раскаленная,
как медь, жара Сан-Лоренцо.
- Как я рада, что мы в христианской стране,- прошептала мужу
Хэзел Кросби,- не то я бы немножко испугалась.
За нашими спинами стоял ксилофон.
На ксилофоне красовалась сверкающая надпись. Буквы были
сделаны из гранатов и хрусталя.
Буквы составляли слово: "МОНА".
63. НАБОЖНЫЙ И ВОЛЬНЫЙ
С левой стороны нашей трибуны были выстроены в ряд шесть
старых самолетов с пропеллерами - военная помощь США республике
Сан-Лоренцо. На фюзеляжах с детской кровожадностью был изображен
боа-констриктор, который насмерть душил черта. Из глаз, изо рта,
из носа черта лилась кровь. Из окровавленных сатанинских пальцев
выпадали трезубые вилы.
Перед каждым самолетом стоял пилот цвета овсяной муки и тоже
молчал.
Потом над этой влажной тишиной послышалось назойливое
жужжание, похожее на жужжание комара. Это звучала сирена. Сирена
возвещала о приближении машины "Папы" Монзано - блестящего
черного "кадиллака". Машина остановилась перед нами, подымая
пыль.
Из машины вышли "Папа" Монзано, его приемная дочь Мона Эймонс
Монзано и Фрэнклин Хониккер.
"Папа" повелительно махнул вялой рукой, и толпа запела
национальный гимн Сан-Лоренцо. Мотив был взят у популярной песни
"Дом на ранчо". Слова написал в 1922 году Лайонел Бойд Джонсон,
то есть Боконон. Вот эти слова:
Расскажите вы мне
О счастливой стране,
Где мужчины храбрее акул,
А женщины все
Сияют в красе
И с дороги никто не свернул!
Сан, Сан-Лоренцо.
Приветствует добрых гостей!
Но земля задрожит,
Когда враг побежит
От набожных вольных людей!
64. МИР И ПРОЦВЕТАНИЕ
И снова толпа застыла в мертвом молчании "Папа" с Моной и с
Франком присоединились к нам на трибуне. Одинокая барабанная
дробь сопровождала их шаги. Барабан умолк, когда "Папа" ткнул
пальцем в барабанщика.
На "Папе" поверх рубашки висела кобура. В ней был сверкающий
кольт 45-го калибра. "Папа" был старый-престарый человек, как и
многие члены моего _карасса_. Вид у него был совсем больной. Он
передвигался мелкими, шаркающими шажками. И хотя он все еще был
человеком в теле, но жир явно таял так быстро, что строгий
мундир уже висел на нем мешком. Белки жабьих глаз отливали
желтизной. Руки дрожали.
Его личным телохранителем был генерал-майор Фрэнклин Хониккер
в белоснежном мундире. Фрэнк, тонкорукий, узкоплечий, походил на
ребенка, которому не дали вовремя лечь спать. На груди у него
сверкала медаль.
Я с трудом мог сосредоточить внимание на "Папе" и Франке - не
потому, что их заслоняли, а потому, что не мог отвести глаз от
Моны. Я был поражен, восхищен, я обезумел от восторга.
Все мои жадные и безрассудные сны о той единственной
совершенной женщине воплотились в Моне. В ней, да благословит
творец ее душу, нежную, как топленые сливки, был мир и радость
во веки веков.
Эта девочка - а ей было всего лет восемнадцать - сияла
блаженной безмятежностью. Казалось, она все понимала и воплощала
все, что надо было понять. В _Книгах_Боконона_ упоминается ее
имя. Вот одно из высказываний Боконона о ней: "Мона проста, как
все сущее".
Платье на ней было белое - греческая туника.
На маленьких смуглых ногах - легкие сандалии.
Длинные прямые пряди бледно-золотистых волос...
Бедра как лира...
О господи...
Мир и радость во веки веков.
Она была единственной красавицей в Сан-Лоренцо. Она была
народным достоянием. Как писал Филипп Касл, "Папа" удочерил ее,
чтобы ее божественный образ смягчал жестокость его владычества.
На край трибуны выкатили ксилофон. И Мона заиграла. Она
играла гимн "На склоне дня". Сплошное тремоло звучало, замирало
и снова начинало звенеть.
Красота опьяняла толпу.
Но пора было "Папе" приветствовать нас.
65. УДАЧНЫЙ МОМЕНТ ДЛЯ ПОСЕЩЕНИЯ САН-ЛОРЕНЦО
"Папа" был самоучкой и раньше служил управляющим у капрала
Маккэйба. Он никогда не выезжал за пределы острова. Говорил он
на неплохом англо-американском языке.
Все наши выступления с трибуны передавались в толпу лаем
огромных, словно на Страшном суде, рупоров.
Звуки, проходя через рупоры, воплями летели по короткому
широкому переходу за спиной толпы, отскакивали от стеклянных
стен трех новых зданий и с клекотом возвращались обратно.
- Привет вам,-сказал "Папа".- Вы прибыли к лучшим друзьям
Америки. К Америке неправильно относятся во многих странах, но
только не у нас, господин посол.- И он поклонился Лоу Кросби,
фабриканту велосипедов, приняв его за нового посла.
- Знаю, знаю, у вас тут отличная страна, господин президент,-
сказал Кросби.- Все, что я о ней слышал, по-моему, великолепно.
Вот только одно...
- Да?
- Я не посол,- сказал Кросби.- Я бы и рад, но я обыкновенный
простой коммерсант.- Ему было неприятно назвать настоящего
посла:- Вот тот человек и есть важная шишка.
- Ara! -"Папа" улыбнулся своей ошибке. Но улыбка внезапно
исчезла.
Он вздрогнул от боли, потом согнулся пополам и зажмурился,
изо всех сил преодолевая эту боль.
Фрэнк Хониккер неловко и неумело попытался поддержать его:
- Что с вами?
-Простите,- пробормотал наконец "Папа", пытаясь выпрямиться.
В глазах у него стояли слезы. Он смахнул их и весь выпрямился:-
Прошу прощения.- Казалось, он на минуту забыл, где он, чего от
него ждут. Потом вспомнил. Он пожал руку Минтону Хорлику:- Вы
тут среди друзей.
- Я в этом уверен,- мягко сказал Минтон.
- Среди христиан,- сказал "Папа".
- Очень рад.
- Среди антикоммунистов,- сказал "Папа".
- Очень рад.
- Здесь коммунистов нет,- сказал "Папа".- Они слишком боятся
крюка...
