Натали Хеннеберг. Язва
сторінка №6
...дно, главарь банды, выступил на несколькошагов вперед. Он смотрел не на Виллис, а на ее руки, в которых маленькое,
истерзанное болезнью тело на глазах оживало, а страдальческое выражение
лица переходило в довольное...
Этот главарь, этот угловатый уродец, состоящий из одних костей и
мускулов, чье лицо было иссечено преждевременными морщинами, открыл рот,
хотел что-то сказать, но не произнес ни слова. Неожиданно он наклонился к
ногам чужеземки и положил туда все свое достояние: нож из полированного
камня и личную бляху какого-то земного космонавта.
После этого "клан" принял ее. Так она прожила... месяцы?.. годы?.. Кто
знает... в этом лишенном четких граней пространстве, которое состояло из
глубоких подземелий, образующих целый подземный город, об его истинных
размерах у них не было даже представления. Несомненно, это были старинные
водостоки, противоатомные убежища и галереи метро. И все это было
неразрывно связано между собой. Во всяком случае, атмосфера там была более
подходящей, чем на поверхности.
Очень скоро между Виллис и детьми установилось настоящее
взаимопонимание. Они были очень чувствительны к ее голосу, к интонациям,
похожим на пение, к плавным движениям. Для общения с Виллис они сначала
использовали жесты, потом Виллис выучила несколько слов их языка и поняла,
что это был искаженный межгалактический. Маленькие существа говорили на
этом языке очень быстро, применяя любопытные словосочетания. Так,
например, они обожали сложносоставные слова, выражающие несколько
значений. Например, "быть голодным", что случалось очень часто, выражалось
по-разному: голод, в результате которого кто-то заболевал, назывался
"больголод"; голод, который раздражал, толкал на немотивированные
поступки, назывался "бешголод". А охотиться, чтобы утолить этот голод,
было "голодохотиться"; охотиться для собственного удовольствия (что
случалось очень редко), то есть просто побегать и подурачиться, издавая
боевой клич, называлось "смехотиться". И так далее. По образу жизни и
мышления эти дети были, бесспорно, гуманоидами, но скорее всего, не
землянами.
Случилось ли так, что на Гефестионе потерпел крушение корабль, который
вез одних детей? Как "Летающая Земля", например. Или они появились в
результате контактов между потерпевшими крушение космонавтами и местным
населением?.. Каким населением? Во всяком случае, банда состояла из живых
существ, которые не имели ничего общего с призраками.
Большинство из них были безобразны, с серой кожей, вздутыми животами, с
тонкими, как спички, руками и ногами, но попадались и блестящие глаза, и
тонко очерченные губы... Они объяснили Виллис, что прозвали ее
"Дамой-из-Поднебесья", что их родители погибли в "страшострофе" (в
страшной катастрофе, очевидно). Учитывая, что самому старшему, главарю,
было не более 14 лет, можно было предположить, что это случилось недавно,
это опрокидывало все расчеты пассажиров из группы Виллис. Позднее она
подумала, что на Гефестионе катастрофы должны случаться часто. Виновники
последней - были они выходцами с этой планеты или пришли из космоса?
Неясно. Девочки - Элла, Маша, Ирина - которые казались более суровыми и
выдержанными, чем мальчики, звали этих существ "тенеротыми" - это могло
означать, что у них были темнокожие лица или что возникали они из ночи. С
другой стороны, дети имели представление о космических кораблях, наблюдали
за ними, за их посадкой, но не приближались к ним. Мальчики называли
потерпевших крушение "толстопопыми" или "плаплаплакальщиками", что было
одинаково нелестно... По их лохмотьям Виллис догадалась, что они раздевали
мертвецов. Но все это не имело никакого отношения к ужасу, который дети
выказывали при упоминании о "тенеротых".
Их жизнь была такой тяжелой, что любое отношение к окружающему миру
было оправдано.
Анг'Ри, молодой вождь, объяснил Виллис, что в этих местах было много
шаек, живущих под землей в чанах или в котельных, которые особенно
ценились. Чтобы не умереть, дети охотились. На кого? Ну, на каких-то
огромных крыс, ужасных, должно быть, если судить по глубоким шрамам на
руках и ногах детей. А еще на местных тушканчиков, на летучих мышей. Когда
лед наверху таял (в течение трех-четырех гефестионских месяцев), небольшие
группы поднимались на поверхность поискать корешки и лишайники. При такой
жизни - в полусогнутом состоянии и абсолютно недостаточном питании - самые
высокие были не выше метра, кроме Анг'Ри.
Виллис жила среди них, утешая, ухаживая за больными, - сама она уже
почти не страдала при этом - залечивая открытые раны, укусы и кариесы. Она
научилась понимать и любить их. Они были очень жестокими, но
впечатлительными, нежными и беззащитными в глубине души. Они легко
забывали зло и становились, как только представлялся случай, обычными
земными ребятишками, играющими погожим летним днем на земных лужайках. Но
в то же время, они были хитры и бесчувственны, не имели никакого
предоставления о моральных ценностях, притерпелись к страданиям. Позже
Виллис узнала, что сначала они сговорились убить ее, чтобы завладеть
скафандром, который был им абсолютно ни к чему... и, может быть, чтобы
съесть ее!
Анг'Ри защищал ее с новым каменным топором и старым дезинтегратором в
руках (дезинтегратор, конечно же, уже никого не мог дезинтегрировать). Он
объяснил возмущенной девушке, что идея была не такой уж абсурдной. "Мы не
раз видели, как толстопопые дерутся из-за женщин. Особенно из-за таких, у
которых белая кожа - как у тебя. Они их очень ценят". А звучало все это
примерно так: "М'вдли толпые дратьжен. Кож бел'цнят..."
- Но Анг'Ри, - воскликнула Виллис, раздираемая отвращением с одной
стороны и смехом с другой, - это же не для того, чтобы их съесть!
- Ну конечно, у этих женщин должны быть и другие достоинства, -
согласился мальчик с серьезным видом. - Именно это я и сказал моим
"голодиотам". Например, ты умеешь залечивать раны. Это очень, очень
хорошо. Там, наверху, Джелт, которого ты вылечила первым, наделал много
шума. Он так долго катался по земле, рычал, что откусит нос первому, кто
только дотронется до тебя, что остальные "страхумали"...
- Что-что?
- Ну, начали думать, что им откусят нос. И уши. Это я пообещал, что
откушу уши. А что, ведь они не так уж плохо пошли бы с горько-кислым
лишайником...
- Но, Анг'Ри, - воскликнула Виллис, - вы же каннибалы!
- Канни... как?
- Вы что же, едите друг друга?! Анг'Ри, это ужасно!
Он посмотрел на нее в упор, не мигая. Под его покрасневшими веками, в
лихорадочно блестящих глазах, была вся вселенская скорбь...
- Нет, мы не едим друг друга, это сделало бы нас несчастными. И потом,
многие привязаны к телам своих друзей, даже мертвых. Но в самые долгие
зимы, когда не удается поймать ни одной крысы, ни тушканчика и когда уже
приходится есть белую глину, от которой вздуваются животы, некоторые
поднимаются на поверхность и вырезают куски из тел мертвецов. Не у своих,
конечно, а у чужих.
- Только у мертвецов, Анг'Ри?
Он улыбнулся беззубым стариковским ртом.
- А тебе-то что до этого? Ну конечно, мертвецы же не могут защищаться.
Видишь ли (он подыскивал слова, стараясь избегать слишком сложных
сочетаний), ты часто беседуешь с нами о добре и зле. Когда речь идет о
том, что надо или не надо делать, чтобы спасти наши шкуры, твои советы
хороши, и мы следуем им. "Не есть гниль, не царапаться, промывать раны" -
все это очень правильно. Но когда говоришь "хорошо" или "плохо" о вещах,
которые для нас не имеют смысла, наши начинают сердиться, а я вынужден
объяснять им, что все это - ваши дурацкие табу, и что сам я в них
нисколько не верю. Я тебе вот что скажу. Мы - "беспризорные". Это земной
термин, он такой жесткий, но мне нравится, я слышал, плаплаплакальщики так
нас называли - знаем только одно зло: подохнуть. И только одно добро:
выжить. И именно поэтому, - добавил он уже доброжелательнее, - никто из
этой банды не тронет тебя: благодаря тебе многие выживают.
"Беспризорные". Этот термин что-то смутно напоминал Виллис, но она
слишком устала от всего этого, чтобы заниматься еще и лингвистикой.
Пришла короткая и такая трогательная гефестионская весна.
Виллис поняла это, когда увидела порозовевшее небо и мягкие тени.
Огромное и далекое солнце Лебедя больше не садилось, и небесный свод
озарялся расплывчатыми полярными сияниями. Выбравшись из подвала через
проход, который выходил в центр равнины, девушка не смогла сдержать
радостного возгласа: покрывавший землю толстый слой льда внезапно растаял
и теперь растекался тысячами ручьев и серебристых речушек, все они бежали
к югу. Это было феерическое зрелище - сеть из серебра и алмазов покрывала
всю землю. И так же совсем неожиданно поднималась на берегах этих
маленьких каналов хрупкая растительность: голубой прозрачный мох, какие-то
восковые венчики, похожие на молочай; стрелолист и рябина - скороспелая
флора полярной весны. "Ах, Синтия! - прошептала Виллис. - Как это
прекрасно!" Она остановилась, ошеломленная, она обращалась к Синтии, к
девушке, которая ей не нравилась, но которая, скорее всего, была еще жива,
а не к Хеллу и не к Крису...
Вместе с ней вылезли наружу и ее подземные гномы. Они бешено поскакали
по равнине, перепрыгивая через ручьи, кувыркались в жесткой траве.
Слышались громкие выкрики, но они вскоре затихали - дети привыкли к
шепоту, и нагрузка на связки была слишком велик?.. Множество почти
обнаженных девочек образовали круг. И с, вытоптанной травы поднимался
тонкий аромат раздавленных цветов дикого нарцисса.
Этой ночью никто не пошел спать в подземелья. Маленькие девочки,
уставшие от танцев, так и уснули на лишайниках и мхах, завернувшись в свои
длинные волосы, а мальчики отправились петь хором на холмах. Их тонкие и
чистые голоса разносились далеко в прозрачном воздухе, который умыл весь
Гефестион и слабо розовел на западе. Виллис случайно присела над ясным
зеркалом одного из ручьев и увидела свое отражение. Она не узнала себя.
Уже давно она сбросила скафандр, превратившийся в лохмотья, и накидку из
лебединого пуха, задубевшую от грязи. Как и большинство старших девочек,
она носила кое-как сшитый из мешковины комбинезон и подобранные,
специально для нее снятые - с кого?.. - сапожки. Ее гладкие волосы,
когда-то золотые, а теперь почти белые, спускались до колен. Долгие месяцы
под землей сделали ее похожей на белого ужа...
Когда через некоторое время она подняла голову, все еще под
впечатлением от своего собственного отражения, оказалось, что на Гефестион
опускается ночь. И тут яркая золотая игла появилась на небосводе, в ее
хвосте искрилась масса рубинов, карбункулов, раскаленных роз... Это не
было похоже ни на полет тяжелой "Летающей Земли", ни на геранские
звездолеты. Все небо окрасилось в розовый цвет. Поднятые какой-то
неведомой силой на ноги, гномы и эльфы Гефестиона воздели к небу раскрытые
ладони в едином, чисто рефлекторном порыве. Игла пересекла темный небосвод
планеты, следуя своей эллиптической орбите, пронзила линию горизонта и,
казалось, утонула в ней...
- Комета! - воскликнул Джелт.
- Ну и что? - отозвалась какая-то девчушка. - Так бывает каждый
месяц...
- Неправда, неправда! Это голуб'звезда! Давайте танцевать!
И все пустились в пляс. Танец кометы!
Случилось ли это сразу же, на другой день, когда Анг'Ри пришел к ней
чем-то озабоченный? Или прошли недели между тем, что Виллис называла
"ночью кометы" и "днем расставания"?
А погода стояла превосходная. На небе появлялись перламутровые облака.
Дети почти не покидали поверхность, они охотились и ловили рыбу. Девочки
собирали съедобные лишайники и выкапывали под утесом молодые корешки и
клубни, похожие на грибы. Пища стала обильнее за счет слепых карпов и
угрей, которые, подпрыгивая, пересекали пространство между ручьями. Анг'Ри
больше не было нужды заботиться о самом важном для своей маленькой орды:
животы округлялись. Надо сказать, что у некоторых девочек они даже слишком
округлялись. "Ну конечно, - думала Виллис, вспоминая некоторые детали,
отмеченные ее памятью во время пребывания на борту "Летающей Земли", - им
по 12-13 лет. Они играют здесь, как молодые животные. Это сама жизнь. А
потом, позднее, в подземелье, они размножаются в крови и страданиях..."
Но не это тревожило Анг'Ри. Он отвел Виллис в сторону, на холм, который
возвышался меж двух глубоких ручьев, и сказал ей:
- Я думаю, теперь ты должна покинуть нас, Дама-из-Поднебесья.
У Виллис перехватило дыхание.
- Я сделала вам что-нибудь плохое? - спросила она.
- Нет, - ответил Анг'Ри важно, - ты всегда приходила нам на помощь. Мы
очень дорожим тобой, и другие шайки нам завидуют. Поэтому я так говорю.
Скоро начнется сезон большой охоты.
- А разве сейчас вы не охотитесь?
- Это другое дело. Не мы будем охотиться.
Он нагнулся, сорвал какой-то злак, как будто ему надо было собраться с
мыслями. Виллис чувствовала, что он крайне растерян и расстроен.
Несомненно, он говорил все это не по своей воле.
- Понимаешь, - сказал он, - однажды наши мальчики дошли до большой
воды. Да, есть такое место, туда надо идти много часов. Там есть очень
вкусная рыба и много играющих угрей-прыгунов. Там раньше был один клан,
еще больше, чем наш, и жил он в скалах. Так вот - наши ребята нашли только
черные сожженные скалы...
- А этот клан?
- Говорю тебе, там больше ничего не было. Так они действуют, когда
появляются здесь. Взрослых они уводят с собой, а малышей сжигают...
- Я что-то не понимаю. Кто же этим занимается?
Анг'Ри сделал неопределенный жест рукой:
- Э... девочки зовут их "тенеротыми"...
- Это те, кто уничтожил город-призрак? - спросила Виллис, холодея.
Анг'Ри кивнул.
- Они... обычно они появляются не так уж часто, я хочу сказать, в одном
и том же месте. Их появление предвещает, скорее всего, та самая комета.
Ведь это звездолет. А в нем - зем'люди, очень могущественные. И звездолет
не разбился, он может снова взлететь. Так вот, тенеротые должны спешить.
Никто не должен уйти'т'сюда...
- Почему?
- Эта часть неба принадлежит им...
- Но их совсем не видно на Гефестионе!
- Ты еще плохо понимаешь меня, - сказал Анг'Ри. - А я не могу объяснить
лучше. Никогда не знаешь - может быть, нас кто-то подслушивает. Ведь здесь
пролегает оживленный путь в другие места неба. И вокруг много всего, и все
так перемешалось... А за всем этим стоят тенеротые, которые стараются
заманить пролетающие корабли. Ты должна понимать все это лучше меня... Они
ищут не нас именно, просто они уничтожают любую жизнь, которую им удается
обнаружить. Единственное, что нам остается - рассредоточиться: может быть,
такие ничтожные проявления жизни не заинтересуют их ра-да-ры.
Он заботливо выделял каждую букву, каждый слог.
- Что касается тебя, ты можешь добраться до своих, там, на другом
берегу большой воды. Мне очень жаль, добрая дама. Прощай, да поможет бог.
И спасибо.
- Прощай, Анг'Ри, - ответила Виллис растерянно.
Она смотрела, как они исчезают, словно играя, постепенно
рассредоточиваясь по равнине, среди журчащих ручейков и скороспелых
злаков, которые почти с головой скрывали самых маленьких. И снова она была
одна. Может быть, это было не так уж плохо - она уже начала привязываться
к этим преждевременно состарившимся существам, таким абсурдным,
безответственным, хрупким...
То, что можно было назвать гефестионским днем, подходило к зениту. Было
совсем тепло, от переливающихся вод поднимался пар. Звезда Лебедя застыла
прямо на горизонте, огромная, как земная Луна, но более бледная.
И Виллис пошла к ней.
Анг'Ри был прав: за голубой линией аквамариновых утесов открывалось
темное пространство, где кончались все ручейки и речки равнины. Вода была
фиолетовой, непроницаемой, она казалась тяжелой, застывшей. На берегах
скороспелая растительность достигала размеров земного кустарника. Это были
все те же длинные гибкие злаки и розовые кусты, увенчанные какими-то
бархатистыми на ощупь цветочками. Виллис подумала, что все это должно
напоминать земной пейзаж.
Она не знала, сколько часов шла. У времени на Гефестионе была, конечно,
другая структура и длительность, чем на Гере или на "Летающей Земле" -
единственных мирах, которые она знала. Уже давно она сняла с руки и отдала
играть детям сложное и мертвое устройство, которое называлось часами.
Несколько раз в своем долгом пути она чувствовала голод и утоляла его в
традициях клана - съедобными лишайниками и злаками. Она пила воду из
бесчисленных ручьев, даже выстирала свой комбинезон. Иногда она ложилась
под какой-нибудь скалой и засыпала. И ни разу не видела снов.
Уже отчаявшись встретить какое-нибудь создание, похожее на человека,
она была почти рада, когда из какой-то расселины вылезло животное, смутно
напоминавшее гуманоида, и пошло следом за ней. Существо вызывало
отвращение: это было нечто похожее на жирную крысу, цвета свежего мяса, и
к тому же - трипод. Оно подпрыгивало, издавая звук, похожий на клокотанье
кипящей воды в котле; что-то вроде: "гло-кло-па!", за которым следовал
резкий свист. Довольно долго животное бегало вокруг Виллис кругами, как
собака, которая загоняет стадо. Молодая женщина попыталась заговорить с
ним, но в ответ добилась от него лишь несколько невнятных звуков,
преимущественно: "Я! Меня! Меня! Я!" И без того уставшая Виллис кончила
тем, что перестала обращать на него внимание.
Между тем, она вышла на берег. Это было озеро или небольшое внутреннее
море, безбрежная, спокойная, переливающаяся гладь. Очень далеко, казалось
- прямо под звездой Лебедя, вырисовывался невзрачный островок. С пологих
берегов к воде волнами спускались ковры из голубовато-серебристых
лишайников. Зловещим покоем веяло от этого пейзажа на краю вселенной.
Виллис неожиданно поняла, что все это было задумано не зря: только почти
мертвая планета могла предоставить питательную среду и идеальные условия
для всех этих странных - частот времени без структуры и взаимосвязи,
которые могли в любой момент вторгнуться в другие вселенные. Мертвые
времена...
Она была на пороге осознания тайны. Виллис уселась на камень в зарослях
камыша, похожего на струны арфы - трепетные, блестящие, словно соединяющие
землю с небосводом... Так она и сидела, наполненная этой эоловой музыкой,
не обращая внимания на призывы, крики, не в состоянии противостоять
вселенской скорби или бросить хотя бы взгляд-на толстое нелепое животное,
что топталось вокруг нее. Она закрыла глаза. А когда открыла - поняла, что
ее звали. Зов этот был раздирающим, натянутым, как струна, и многоголосым.
Прямо перед собой она увидела скалистую стену, испещренную выбоинами и
провалами, и в каждой прогалине светились испуганные детские глаза. Что
это, новый клан, который нуждается в ней?.. Да, толпа испуганных,
отчаявшихся детишек... Когда она поднялась к ним, они начали бросать в нее
камнями, но очень быстро успокоились. По зарослям вибрирующего камыша она
проникла в пещеру, где в невидимых щелях прятались и выглядывали из них
малыши. Этот клан состоял из совсем маленьких детей, большие, конечно,
были уничтожены. Щуплые тела, покрытые страшными ранами, кровоточили...
- Кр-рысы! - крикнуло настырное животное. - Кр-рысы! Ж-с-ш-ш-ф-ф-ф!
И крысы появились, а звезда Лебедя в это время скользнула к
горизонту... Крысы извергались нескончаемым потоком откуда-то из неведомых
глубин, они были гладкими и жирными, чем-то похожими на "гло-кло-па", с
красными свирепыми глазами. Увидев крыс, дети забрались еще выше - на
карниз, который проходил под самым куполом пещеры, и звали Виллис,
протягивая к ней свои маленькие израненные ручонки. Но теперь она ничем не
могла помочь им. Как только началось нашествие грызунов, она, помня
напутствие Анг'Ри, бросилась в воду. К ее большому удивлению озеро было
теплым. Она сорвала длинную тростинку, которая в случае чего должна была
помочь ей дышать в воде, и приблизилась к берегу, насколько могла. Но
напрасно посылала она свои знаменитые волны маленьким существам...
Все кончилось, как всегда, безысходным кошмаром: бесчисленные полчища
крыс поднимались выше и выше, урчали, заполняли пещеру. Огромный раскоряка
скакал на своих трех лапах в этом море, распространяя вокруг себя ужасную
вонь. Грызуны наступали сомкнутыми рядами, используя малейшую неровность в
скалах, их голые хвосты бешено рассекали воздух. Иногда одна из огромных
тварей оскальзывалась, срывалась и падала с невероятным визгом: она тотчас
исчезала в этом черном море. И лишь несколько маленьких белых косточек
появлялись потом, очищенные лучше, чем это мог бы сделать профессиональный
мясник...
Не в состоянии добраться до своей добычи, крысы яростно пищали, их
волны откатывались и водоворотами кружились по пещере. В какой-то момент
Виллис увидела с ужасом, близким к помешательству, как твари взбираются
одна на другую, будто собираются построить пирамиду! Самые коварные
вспрыгивали даже на огромного квохчущего раскоряку, взбирались по его
красной шее, поднимались на уродливую голову без подбородка, чтобы потом
прыгнуть повыше на стены. Толстое несуразное животное разразилось градом
звуков, напоминавших человеческую речь, но не имеющих никакого отношения к
происходящим событиям. Его речь закончилась, совсем уж неожиданно,
абсолютно бессмысленным заявлением на межгалактическом:
- Все подо мной! Это ранит мою португальскую чувствительность! Это
необыкновенно!
Этот кошмарный фарс закончился заранее предвиденной трагедией. Воздух
неожиданно помутнел и потемнел, часть пейзажа опрокинулась прямо на глазах
у Виллис, и вместо нее появилась черная блестящая стена: все те же
доспехи, хоботы, щупальца... "Так это появляется... ниоткуда", - еще
успела подумать Виллис. Стена приблизилась к пещерам, потоки пламени
затопили их. Гнусный запах паленого, стоны, писк и густой черный дым
захлестнули побережье.
А Глопа, конечно, сбежал.
Все было сожжено - и дети, и крысы...
11
_Талестра делится впечатлениями_. Вот что она говорит:
Уже два часа (относительных) я непрерывно стреляю. Короткие стволы
мощных дезинтеграторов раскалились, даже пальцам больно. Хорошо еще, что с
"Летающей Иглы" сгрузили оружие, и что Лес, несмотря на свое явно
отрицательное отношение к этому, научил меня с ним обращаться. Мор, словно
настоящий полицейский, утихомиривал женщин. Они завывали хором в убежище,
что в центре лагеря.
Все они изменились, с тех пор, как оказались на этой странной планете.
Она называется Гефестионом, говорит Морозов. Находится она на окраине
созвездия Лебедя, и Гейнц (электроник), предполагает, что нас туда
занесло, как будто приливом... Нет ни дня, ни ночи на тусклом небе в
постоянных сумерках, а звезды огромны, как луны Марса, и их слишком много.
Призраки разгуливают, как мы с вами, и некоторые - невероятно ужасны.
Но больше всего на нервы действует то, что у времени здесь другое
значение.
Такое впечатление, как будто живешь в замедленном фильме. А параллельно
течет наше собственное относительное время. Это объясняет присутствие
фантомов, говорит Мор. Кажется, что в тонкой структуре времени всегда есть
явления или вещи только слегка очерченные, есть отблески и отражения.
Здесь же эта тонкая структура особым образом расширяется. Кажется, что
прожил на Гефестионе месяц. А по некоторым признакам получается, что
прожил три или четыре года. А мне 15 лет.
Я выросла. Волосы у меня стали длинными. Я завязываю их узлом. Как и
все женщины "Летающей Иглы", я шью себе платья из чехлов, из парашютов,
даже из бинтов. Создается впечатление, что нам придется здесь немного
задержаться...
Ведь нужно упомянуть и об этом: мы благополучно приземлились, но у нас
почти не осталось горючего. И вот уже месяц (или три года?) Лес, Морозов и
Гейнц ищут на этой ненормальной планете город, где может быть склад
горючего - город, который не был бы миражом.
Между тем, надо было построить лагерь. _Другой лагерь_. Ведь мы сели в
самом ужасном месте на Гефестионе. Нет - во всей вселенной.
Это остров.
В тот момент, когда мы сели, вода вокруг него была, опять-таки по
словам Морозова, цвета "мертвой турчанки". На острове не было никакой
растительности - только камни да проволока с колючками. Наш корабль
приземлился на ровной площадке, окруженной бараками, вокруг которых
валялись кучи того, что я, глядя в перископический телескоп, приняла
сначала за сухие ветки. Так как при посадке мы увлекли за собой немало
ионизированных частиц из верхних слоев атмосферы, эти кучки слегка
светились. Я хотела рассмотреть вблизи, но, как это уже было у рва на
Уране, Лес закрыл мне глаза ладонью.
Позднее я привыкла. И все мы привыкли к странным башням, окружающим
остров, с которых струился слабый мертвенно-бледный свет, к неподвижным
кучам, из которых торчали сухие и скрюченные конечности - кучи трупов, еще
при жизни доведенных до такого состояния, что они были похожи на кукол или
марионеток. Мы привыкли и к неподвижным часовым у ворот лагеря - и это
были мертвецы, стоявшие так уже много гефестионских зим: человеческие
тела, вмерзшие в огромные блоки прозрачного льда, который, очевидно, не
успевал растаять даже летом. Я спросила, как же они могли туда попасть.
Гейнц объяснил это со свойственной ему простотой:
- Их поставили здесь и начали обливать водой - стоял адский холод, а
вода была, наверное, теплая, и они промокли до нитки. Потом вода замерзла,
и ее продолжали добавлять...
- И они были живые?
- Да, вначале. Что с тобой, Талестра! У тебя насморк или ты плачешь?
- Нет, - отвечала я сдержанно. - Это теплая вода Гефестиона. - Я уже
давно научилась избегать их взглядов...
Странно, но на Морозова все это почти не произвело впечатления. Он
говорил: "У меня на родине всегда так страдали! Может быть, среди этих
ужасных манекенов есть мои предки..." Странно, что большинство из нас
может спокойно жить рядом с этими бараками, со скелетами, вытянувшимися на
нарах, дохлыми паразитами. Вшивые призраки - разве можно представить
что-нибудь подобное?! Но есть, все-таки, место, которое я обхожу стороной.
Это просто дорожка, она ведет ко рву, где уложены мертвецы, раздавленные
ногами. А сверху табличка с надписью на земном языке:
"_Вот пойманные беглецы_".
В первые дни этого кошмара многие пассажиры "Летающей Иглы" сходили с
ума и даже бросались в озеро. А я стиснула зубы и стала смотреть в другую
сторону: у Леса и без того хватало забот.
Мы не могли покинуть остров, на который сел наш звездолет. Большинство
пассажиров отказывалось покинуть тесные помещения, там было не так
страшно. Однако невозможно было оставить их там: нервное напряжение
вызывало непрерывные скандалы. Лес собрал несколько мужчин, в основном,
офицеров полицейских отрядов с Нептуна, и объявил, что нужно построить
убежище. Но не в этом кошмарном месте, а на другом конце острова.
Первое время мы были полностью заняты строительством. Надо было найти
материалы. На звездолете нашелся брезент, надувные матрацы и инструменты.
Но на другом берегу озера надо было найти дерево. Озеро замерзло, и это
облегчило нашу задачу. И все равно мне становится не по себе, когда я
вспоминаю об этом невероятном труде - надо было валить тонкие стволы и
тащить их потом по льду к острову. Здесь росли только пробковые дубы и
гигантский тростник. На "Летающей Игле" нашлись две пневматические пилы, а
еще мы смастерили из полированного камня несколько топоров, которые быстро
зазубривались. Один толстяк с Титана начал протестовать: ему навязывали
работу несовместимую с духом его касты! Нептунианцы тоже роптали. Все это
еще кое-как сдерживалось в присутствии Леса, его высокомерный вид смущал
их. Но он буквально разрывался между берегом и островом. Ночей не было, и
мы, когда уставали, просто забирались в наши землянки из термопластика,
что стояли на обоих берегах озера. Я чаще всего оставалась во временном
лагере на другом берегу.
Однажды случилось так, что меня разбудила странная тишина. Я ударом
кулака распахнула фотоэлектронную задвижку моего спального мешка и увидела
Морозова, сидящего на распиленном стволе. Уже довольно долго он носил
поверх своей знаменитой набедренной повязки шкуру какого-то зверя. Мор
казался абсолютно растерянным. Он объявил мне, что нептунианцы покинули
лагерь, захватив с собой запасы продовольствия и оружие.
- А еще - электромагнитный компас, - добавил он. - Но они не знают, что
все эти приборы не действуют в созвездии Лебедя. Они заблудятся, так как
здесь нет настоящего восхода, и не смогут определить свое
местонахождение... Да, не к добру они сбежали!
У него были подбиты глаз и губа. Я сказала:
- Тем хуже для них. Они вас побили, да?
- Конечно, они плохо обошлись со мной, но это неважно. Они сами
страдали от этого...
- К черту, - сказала я, садясь в моем пенальчике-отсеке, - и вы еще
жалеете их!
- А что вы хотите? Эти люди обучены для действий только в определенных
ситуациях, при простых законах. Почти все они были полицейскими на
Нептуне, и всем им были сделаны прививки против бредовых видений, которые
принимают на этой планете поистине ужасные размеры. А Лес заставил их
работать пилой! В самом деле их уход - логическое завершение...
- Да они вернутся, когда съедят свою провизию, - сказала я, чтобы
успокоить его.
- Свою провизию?! - воскликнул Морозов. - Так вы не поняли? Нашу! На
неделю! А Лес отправился на разведку на другую сторону планеты, так что я
не знаю, когда нас теперь снабдят...
На этот раз я окончательно проснулась. Кроме того, я хотела есть.
Ужасно хотела.
- Нужно снестись с островом, - предложила я. - Гейнц же там.
- Очень хорошо, - сказал Морозов. - Как снестись? Они утащили, конечно
же, наши аэросани, но не смогут их использовать, потому что лед тает.
Утащили все средства для разжигания огня, но тростник еще не оттаял...
Бесполезно кричать, никто нас не услышит. Однако есть еще телепатические
волны. Ты ведь мутантка, ты можешь попробовать.
- Нет, - благоразумно отказалась я, - я еще не умею. Я могу передавать,
но что именно? А Гейнц понимает с трудом. Он может вообразить, что его
атакуют, и... когда он дает отпор - это катастрофа. Вспомните, как
выглядел центральный пост во время поисков "красной капсулы".
- Я помню. Так что же, положение безвыходное?
- Нет, - сказала я, - нет. Надо подумать. Вы пользуетесь такой славой в
космосе и не захотите, чтобы в галактической энциклопедии напротив вашего
имени написали: "замерз в компании малолетней мутантки"? Нет ли у нас
какого-нибудь известного всем способа общения, не требующего применения
сложного устройства? А, кажется, я придумала! Фонарь! Они ведь оставили
вам электрический фонарь? Световой сигнал...
И я уточнила:
- Три коротких. Три длинных. Три коротких.
Мы никогда больше не встречали мятежных нептунианцев.
Строительство на острове заканчивалось. Гейнц был бесподобен, в
одиночку ворочая самые большие стволы, любезничая с женщинами и смеша
детей - они составляли теперь почти половину всего нашего населения.
Женщины, которых чуть ли не силой выгнали из звездолета, тотчас
почувствовали себя лучше, некоторые даже разожгли костры и растопили лед,
чтобы умыться. Но не все...
Как только были поставлены палатки, оборудовано убежище и подключено
отопление, Лес созвал то, что Морозов называл "маленьким советом".
Собрались они оба, Гейнц и еще двое мужчин, принимавших самое активное
участие в строительстве: один штатский и один военный из пассажиров.
Женщины делегировали двух представительниц: пожилую дьяконессу, которая
постоянно распевала гимны, и президента клуба "Друзей Антенагораса Зизи".
Я не знаю, кто был этот самый Антенагорас. По словам Морозова, это был
философ раннего Четвертичного периода, известный, в первую очередь, в
связи с событиями, которые называют "заблуждением Шератана". Но я и этого
не знаю... Это была жирная и подвижная дама с массой завитушек на голове.
Лес позвал и меня:
- Талестра, иди сюда, ты будешь представлять детей.
Он назначил, часовых в звездолет и по углам нового лагеря, окруженного
частоколом из пробкового дуба. Потом мы собрались в самой большой палатке,
там, где хранились аккумуляторы, оружие и запасы продовольствия. Все
уселись вокруг небольшого костра: надо было экономить энергию
обогревателей. Все это напоминало мне другую ночь в помещении центрального
поста "Летающей Иглы" и другой военный совет, на который меня не позвали.
Как и тогда, свет - теперь уже костра - придавал лицам выразительность, и
я неожиданно поняла, что уже давно знаю моих друзей, что они близки мне, и
что у нас есть общие воспоминания и переживания. Они тоже немного
изменились. Морозов как-то съежился под своей шкурой, Шталь все больше
походил на огромный чемодан, поставленный на-попа, а лицо Леса,
огрубевшее, но все еще утонченное, стало еще восхитительнее...
Он как можно проще изложил положение вещей:
- Свободные гражданки и граждане, - сказал он, - сначала подведем
итоги: нам невероятно повезло и, одновременно, ужасно не повезло, что мы
сели именно на Гефестионе. Эта планета обитаема, что очень редко
встречается в созвездии Лебедя, где большинство небесных тел - просто
раскаленные метеориты. Вы безо всяких вредных последствий дышите ее
воздухом, и, посадив несколько зерен из нашего запаса, мы собрали
небольшой урожай пшеницы и овощей земного типа - магнум бонум.
- Это означает картошку, - прошептал мне на ухо Морозов, - но при
подготовке доклада я настоял на латыни: это звучит лучше!
- С другой стороны, - продолжал Лес, - это созвездие лежит в стороне от
обычных путей сообщения; мы можем остаться здесь на все сто лет, и никто
нас не найдет. Передатчики не работают при таком большом скоплении звезд и
интерференции магнитных полей. Следовательно, нам остается единственный
выход: использовать как можно лучше то, что у нас есть, и изыскивать такие
природные ресурсы планеты, которые позволили бы нам улететь.
- А о каких ресурсах идет речь? - спросил штатский.
- Уместный вопрос. - Лес повернулся к Морозову. - Ты производил
изыскания. Объясни.
- Так вот, - начал свое объяснение маленький ученый, - на Гефестионе,
несомненно, есть месторождения минералов, но мы не в состоянии их
разрабатывать. Имеются другие возможности: в относительно недалеком
прошлом эта планета была обитаема, потом ее разорила ужасная сила - может
быть, именно та, от которой мы бежим. Население, а также целые районы
отныне существуют лишь в виде оптических миражей. Но должны существовать и
материальные остатки той жизни. Может быть, среди них мы сможем найти и
горючее.
Пожалуй, эта возможность была довольно проблематична, но пассажиры
воспрянули духом. Дьяконесса, которая принадлежала к секте Истинных
Последователей, спела гимн, а дама с завитушками пообещала Лесу, что его
имя будет упомянуто в хартиях общества Антенагораса Зизи. Трудности
начались позже, когда договорились, что отряды пассажиров будут по очереди
исследовать планету в поисках ресурсов.
- Я накладывало вето! - крикнула литературная дама. - Все здоровые
пассажиры должны одновременно исследовать планету - так будет быстрее! Мы
все равны! - Она уничтожающе посмотрела на нас с Морозовым. - А старики и
дети останутся в лагере!
- Я не думаю, что такое решение будет рациональным, - возразил Лес. -
Кто-то должен защищать остров.
- От кого? На планете нет никого, кроме призраков.
Нисколько не обидевшись, Морозов вмешался. Он забросал свою оппонентку,
которая носила звучное имя Атенагора Бюветт (что, очевидно, было символом
ее философских наклонностей), успокаивающими истинами и не совсем
логичными уверениями... Но у дамы была боеспособность реактивного спрута с
Шератана.
- Если я вас правильно поняла, - заявила она, наставляя на Морозова
протонный микроскоп, который служил ей лорнетом, - вы даже не знаете,
могут ли на нас напасть чудовищные растения или бронтозавры?
- Да, это так, свободная дама...
- Но, в таком случае, вы ничего не, знаете! И вы еще пытаетесь мне
противоречить, мне, у которой чувствительность точно такая же, как у
великого Антенагораса Прорицателя, прозванного Зизи! Долой невежд! Долой!
Она подпрыгивала и надсаживала глотку. Дьяконесса произнесла проповедь.
Снаружи пассажиры подняли неописуемый гвалт. Лес приказал всем замолчать.
Он заговорил ледяным тоном, какое-то не совсем человеческое спокойствие
исходило от него.
- У нас единственный вопрос, - сказал он, - надо решить в принципе,
будем мы исследовать планету или нет. А техническая сторона и организация
экспедиции касается только меня. Здесь командую я!
Устроили открытое голосование. Только Атенагора оказалась против. И мы
разошлись в некотором беспорядке.
Палатка, в которой я жила с целой кучей детей, была на другом конце
лагеря. И я была благодарна Лесу за то, что он проводил меня. Остатки
старого лагеря были видны отсюда, и мне было не так страшно при виде этих
ужасных груд мертвых тел, перекошенных лиц, ртов, разинутых в безмолвном
крике или хрипе. Я закрыла, глаза и прижалась щекой к руке Леса, повторяя:
- Я вне себя от возмущения! Они что же, все такие; жительницы Земли?!
- Нет, не все, - отвечал он спокойно.
И я как бы заново увидела остров: мы дошли до противоположной
оконечности, единственного почти пустынного места между сиреневым и
фосфоресцирующим небом и озером с мертвой водой - этими двумя безднами с
мигающими звездами... А прямо надо мной в колеблющихся отблесках
возвышался Лес, похожий на большую звезду в образе человека, затерянную в
облаках этого проклятого богом места. И он смотрел на меня - и я забыла,
что должна избегать взгляда его золотых арктурианских глаз. Я вообще все
забыла. Это было так, будто какой-то туман застлал мое сознание, а яркий
золотой луч света ранил и глубоко проник в меня, в мой мозг, в мое сердце.
Может быть, я чуть было не закричала, чуть не упала... Я хотела умереть и
воскреснуть тысячу раз и оставаться целую вечность под его взглядом...
А он сказал:
- Ты очень выросла, Талестра.
- Это что, плохо? - спросила я растерянно. - Когда я таскала деревья по
льду, все были довольны. А теперь ты упрекаешь меня в том, что я занимаю
много места?
- Я не это хотел сказать, - возразил он. - Но это так трогательно: я
ведь знал тебя совсем маленькой девочкой...
- Да, ты даже таскал меня за волосы на "Летающей Игле", когда мы
обезвреживали механизм тик-тик-тик!
Он смутился:
- Я таскал тебя за волосы? Нет, ты сошла с ума! - Он помолчал. -
Прости, Талестра...
И вот мы стоим уже перед моей палаткой. Все произошло очень быстро...
Лес взял мою руку и поднес ее к своему лицу, а я была смущена: ведь это
была та самая рука, которая валила деревья, долбила лед, регулировала
прицел излучателя - мозолистая, маленькая и потрескавшаяся. Но он не
поцеловал ее, он просто поднес ее к своим глазам. Очень длинные ресницы
обмахнули ее, и я почувствовала что-то свежее, словно слезу, какую-то
ласку ангела...
- Видя тебя такой большой, - прошептал он, - я начинаю понимать, как
давно я покинул мою родную планету и всех тех, кого я любил...
На другой день он ушел на разведку со своими людьми. А я осталась в
лагере с Морозовым. Не могу сказать, что я скучала. Все окружающее было
таким новым для меня, а у него была голова, из которой можно было много
чего позаимствовать. Это было похоже на удачную рыбную ловлю. Мне было
вполне достаточно ухватить какое-нибудь понятие, и я начинала тянуть его к
себе, как на леске, и - гоп! - я вытаскивала большую аппетитную рыбу -
решение какой-нибудь научной проблемы, исторический парадокс,
бергсоновскую теорию. Мор, постоянно страдающий от холода, работал,
закутавшись в свою шкуру, в самой большой палатке. Во время свободных
гипнолекций, которые он читал детям пассажиров, я усаживалась у
каталитического обогревателя, расслаблялась и буквально сгорала от
любопытства: я страстно интересовалась прошлым Земли, будущим звезд, а
также метафизикой.
Я хотела знать все! Я могла все понять...
Наступил день, когда...
- Ты опустошаешь мой мозг! - объявил он.
Я пожала плечами.
- Это неизбежно. На этой планете остались только книги-призраки. А на
острове - только списки казненных. А я уже выучила наизусть "Божественную
комедию", а также еще одну штуку, которая лежит в футляре, и о которой я
уж не буду упоминать...
Он поглядел на меня с интересом:
- Это тебе понравилось? Я хочу сказать, "Комедия"?
- Неплохо, хотя Данте неизвестно зачем усложняет. Для чего столько
разглагольствований в балладе о подпространстве? Зачем превращать эту
несчастную Беатриче в святую, в инквизитора, в саму философию?.. И
все-таки я полюбила этого древнего поэта, который совершил такое же
путешествие, как и мы...
- Ты так думаешь?
- О! Есть вполне определенное сходство. Путешествие через круги ада,
чудовищный зверь с Сатурна, озеро Смерти на Уране... Черные существа с
огненными стрелами, которые нас преследуют. А здесь - не тот ли этот город
Дит, в котором мы все были? Где:
Навстречу нам шли тени и на нас
Смотрели снизу, глаз сощуря в щелку,
Как в новолунье люди, в поздний час.
[Данте, "Ад", песнь пятнадцатая, 16]
- Так ты полагаешь... что все это уже было времена Данте?
- Это или что-то похожее. Ты же сам учил меня: в гиперсфере ничто не
исчезает и не возникает бесследно.
Он казался потрясенным, не знаю почему. Неожиданно он отослал всех
учеников, и мы остались вдвоем в большой палатке. Дрожа, он повторял:
- Замолчи! Лучше не думай об этом! Что же делать, что делать?!
Он ходил большими шагами вокруг обогревателя, и развевающаяся шкура
приоткрывала его худые ноги.
- Такая маленькая девочка! - пробормотал он наконец. - А я еще думал,
что никто, кроме меня, не в состоянии прикоснуться к этой бездне!
- Я немного выросла! - возразила я. - Лес это уже заметил. Но это еще
не все. У меня появились новые, довольно интересные способности. Я могу
теперь передавать мысли в четырех измерениях.
- Ты можешь... что?
Мне даже не стало смешно от его изумления, когда я запустила (если
можно так выразиться) в его голову все то, что я уже так хорошо знала,
особенно с того самого вечера, особенно с той встречи на другом конце
острова: "осенние сумерки", похожие на сумерки Гефестиона, эти мольбы, эти
стоны, где "адский ветер, отдыха не зная, мчит сонмы душ среди окрестной
мглы" [Данте, "Ад", песнь пятая, 31]. "И как скворцов уносят их крыла, как
журавлиный клин летит на юг..." [Данте, "Ад", песнь пятая, 40,46]. И эта
пара, которая проходит, обнявшись, никого и ничего не замечая вокруг,
разве только, если сама любовь позовет их... Эта пара, которой я уже
завидовала до слез...
Я так увлеклась, что подлинное дыхание ледяного вихря коснулось нас,
оно заполнило палатку, стерло контуры брезентового покрова, а от взмахов
огромных крыльев колебалось затянутое густым дымом пространство вокруг, и
весь ад испускал протяжные стоны, и оба мы могли расслышать главную жалобу
- нежный и жалобный голос Франчески да Римини:
Любовь, любить велящая любимым,
Меня к нему так властно привлекла,
Что этот плен ты видишь нерушимым.
Любовь вдвоем на гибель нас вела...
[Данте, "Ад", песнь пятая, 103-106]
Я очнулась - Морозов испуганно тряс меня.
- Как же так! - упрекал он самого себя. - Как же я ничего не заметил?..
Ведь это же самый опасный момент. Пифии теряли способности к
предсказаниям, а служанки храма Весты - свою бдительность [пифии - жрицы
храма Аполлона в Дельфах, предсказывающие судьбу; служанки Весты
(весталки) - жрицы храма Весты в Древнем Риме], а мы и подавно не знаем,
какие бури могут бушевать в организме мутантки!
- А потом добавил в стиле самой пошлой прозы:
- Бедное мое дитя, ты что же, уже давно влюблена в Леса?..
К счастью, мне не пришлось отвечать.
Со стороны нового лагеря поднялся невообразимый шум:
- Ночные! Ночные!
Да, Ночные наступали.
И это не было миражом.
12
Лес брал с собой на разведку двоих. Четыре человека оставались на
корабле с приказом живыми оттуда не выходить, какая бы опасность ни
угрожала лагерю. И это было правильно: корабль оставался нашей
единственной надеждой, единственным средством, которое могло бы связать
нас с остальным миром. Таким образом, в нашей крепостишке оставались
Морозов, Гейнц и восемь пассажиров. После бегства мужчин из временного
лагеря на том берегу у нас ощущалась нехватка в бойцах. Еще здесь были
бесполезные женщины и дети, а также я...
Лагерь состоял из подземного убежища, правда, не слишком глубокого, но
защищенного всеми имевшимися на "Летающей Игле" противоатомными плитами, а
еще из двадцати, примерно, палаток, в которых люди размещались по пять и
по шесть. Все это было окружено уже упомянутым частоколом из стволов
пробкового дуба, обмазанных толстым слоем глины. Несмотря на регулярные
бессмысленные протесты Атенагоры, которая требовала: "Пространства! Еще
пространства!". Лес приказал прорубить десяток амбразур и установить в них
тяжелые дезинтеграторы.
Все это чем-то напоминало военное поселение на американском Диком
Западе или в древних колониях.
Когда на противоположном берегу неожиданно потемнело, а ужасный запах
паленого мяса и сернистого газа наполнил воздух, все женщины бросились в
убежище и увлекли меня за собой. Там я пережила несколько самых неприятных
минут в жизни, и так уже слишком богатой впечатлениями. Мы были стиснуты
еще сильнее, чем на "Летающей Игле". Или это мне казалось, потому что я
выросла? У всех детей разболелись животы. Дама Бюветт взобралась на ящик и
попыталась обратиться к нам с речью: по ее мнению, любое сопротивление
было чистейшим безумием, ведь учитель Зизи всегда подчинялся силе, что
ярко отражено в его работах "Антиной любит Адриана", "Псаффа", "Я сплю
один" и т.д. Она призывала нас одновременно выйти из убежища с белыми
знаменами или с тем, что могло их заменить. "Ведь Ночные - гуманоиды. Но
если все человекообразные одинаковы, и если они хотят установить порядок
на всех планетах, то это говорит о том, что предприятие их вполне легально
и..." Разрозненные выстрелы тяжелых дезинтеграторов потрясли убежище, и я
почтительно предупредила проповедницу, что ящик, на котором она принимает
позы великих ораторов, содержит изотопы трития, и в любой момент может
начаться процесс распада... Я никогда бы не поверила, что она может
слететь оттуда с такой легкостью. А ведь на ящике была надпись:
"Витамины". Дьяконесса запела: "Господь, ты видишь ли меня..." У одной из
пассажирок началась истерика, и это несколько отвлекло всех. Ее потащили
под душ, но кто-то случайно повернул терморегулятор не в ту сторону, и
кипящая струя обварила несчастную. И наступила всеобщая неразбериха...
Когда крики стихли, оказалось, что наверху царит зловещая тишина. Это
могло означать самые разные вещи - и очень важные. Я потихоньку двинулась
к выходу, но дама Атенагора вцепилась в меня, визжа:
- Держите ее, она хочет смыться! Возьмем ее заложницей, или мы пропали!
Вопреки всем моим принципам я ударила ее и вырвалась из толпы этих
одержимых с разодранным платьем и растрепанными волосами. В это время один
мальчик вскочил на перевернутую тележку, которая служила Морозову рабочим
столом, и, схватив молоток, начал стучать по пустому баллону из-под
жидкого воздуха. Паника достигла предела, и мне удалось выскочить наружу.
Когда мои глаза начали различать предметы в густом дыму, я поняла, что
первый натиск с противоположного берега был остановлен. Но Ночные вели
огонь яростно и точно, они вывели из строя четыре наших дезинтегратора.
Среди обломков лежали семь пассажиров - семь черных, обугленных
манекенов... На своем посту хрипел раненый электроник. Я принесла ему
воды, и он вежливо поблагодарил меня. "Спасибо, свободная дама..." Затем
голова его свесилась набок, а глаза закрылись. Прибежал Морозов.
- А тебе что тут надо?! - крикнул он.
- Эти бабы в убежище совсем рехнулись и крушат все вокруг себя. К тому
же, сейчас самое время использовать мои способности...
Мы с трудом затащили тяжелого Гейнца в одну из палаток: он был сильно
обожжен. Морозов ввел ему антибиотики и морфий.
- Как это произошло? - спросила я, когда мы вышли, стараясь не глядеть
на черные тела у бойниц.
- Они накрыли нас первым же залпом. Они... да ты с ума сошла, куда ты?!
А я ползком направилась к одной из бойниц. Ну конечно, они были там.
Черная блестящая масса заполнила противоположный берег и скалы. Это были
все те же знакомые силуэты, ужасно похожие на людские, однако некоторые из
них ковыляли, как гигантские пауки из кошмарных снов, другие, похожие на
ракообразных, испускали какие-то странно дымящиеся желтые лучи, вращали
шариковидными антеннами. Я старалась успокоиться, говорила себе, что это
вспомогательные механизмы или оружие, но от этого мне не было легче...
Царило странное затишье.
- Похоже, они раздумывают, а? - сказал последний из пассажиров, сидя на
стволе своего дезинтегратора. У него было располагающее круглое лицо
молодого фермера откуда-нибудь с равнин Марса. - Хорошо, если бы они
перенесли это на завтра!
- Да, - ответила я рассеянно. В голове у меня почему-то звучала глупая
песенка об одной даме, которая не знала, как ей лучше приготовить омара. -
Они могли бы разрушить наш лагерь, не сходя с места, но почему-то не
делают этого. Я думаю, они хотят взять нас живьем.
- Напрасные надежды.
- Им просто не удастся взять нас живьем, - вмешался Морозов,
вернувшийся из убежища. - Гражданочки решили взорвать остров. Они собрали
вместе ящики с боеприпасами и уже приготовили зажигалки...
- Вы должны были конфисковать их.
- Разве вы, дорогая моя, не знаете, что нет чудовищнее фурии...