Орсон Скотт Кард. Искупление Христофора Колумба
страница №10
...усайту II и, к изумлениюДико, как специалист стал управлять им. Почти мгновенно он вызвал
контрольный экран, которого Дико никогда раньше не видела, и ввел двойной
пароль. Мгновение спустя голографический дисплей ожил.
На дисплее потрясенная Дико увидела себя и Хунакпу.
— Просто остановить Кристофоро — недостаточно, — говорила Дико на
дисплее.--Мы должны помочь ему и его людям на Эспаньоле создать вместе с
тайно новую культуру. Новое христианство, которое будет принято индейцами
так же, как во втором веке оно было принято греками. Но этого тоже
недостаточно.
— Я очень надеялся, что ты именно так оценишь ситуацию, — сказал
Хунакпу на дисплее. — Поскольку я намерен отправиться в Мексику.
— Как так, в Мексику?
— Разве это не входило в твои планы?
— Я только имела в виду, что нужно побыстрее развить технику
настолько, чтобы новая смешанная культура догнала бы европейскую.
— Да, я именно так тебя и понял. Но, конечно, этого нельзя сделать на
Гаити. Испанцы, наверняка, попытаются, но тайно просто не готовы воспринять
такой уровень развития техники. Она останется чисто испанской, а это
означает, что навсегда останется разделение на классы между белыми
владельцами машин и темнокожей рабочей силой. А это плохая основа для
здорового общества.
Манджам остановил дисплей.
Фигурки Дико и Хунакпу замерли.
Дико оглянулась на других зрителей и увидела, что страх и гнев в их
глазах точно отражают те чувства, которые она сама испытывала.
— Позвольте, но эти машины, — вмешался Хасан, — ведь считается, что
они не могут передавать картины того, что происходило менее чем сто лет тому
назад.
— Обычно не могут, — согласился Манджам.
— Откуда математику известно, как пользоваться Трусайтом? — спросил
Хунакпу. — Служба уже давно сделала копии всех утраченных личных записей
великих математиков прошлого.
— Это неслыханное нарушение запрета на вмешательство в личную жизнь,
— произнес Кемаль ледяным тоном.
Дико в душе согласилась с ним, но ее уже мучила догадка, и она
неожиданно задала казавшийся ей куда более важным вопрос.
— Кто вы на самом деле, Манджам?
— О, я действительно Манджам, — сказал он. — Но подождите немного,
не спорьте, я понял, что вы имеете в виду. — Какое-то мгновение он спокойно
смотрел на всех присутствующих. — Мы не рассказываем о том, что делаем,
потому что люди поняли бы нас неправильно. Они подумали бы, что мы
представляем собой некое тайное общество, которое правит миром из-за
закрытых дверей, тогда как на самом деле это абсолютно не соответствует
истине.
— Тогда я совершенно спокойна, — сказала Дико.
— Мы не занимаемся политикой. Вы понимаете? Мы не вмешиваемся в
вопросы управления. Тем не менее нам совсем небезразлично, что делают
правительства, но если мы хотим достичь какой-то цели, мы делаем это
открыто. Я пишу письмо какому-то правительственному чиновнику от себя лично.
Или выступаю по телевидению. Излагаю свое мнение. Вам все ясно? Мы вовсе не
являемся тайным теневым правительством. Мы не имеем власти над жизнью людей.
— И все же вы шпионите за нами.
— Мы следим за всем интересным и важным, что происходит в мире. И
потому, что у нас есть Трусайт П, мы можем делать это, не рассылая шпионов и
не расспрашивая открыто кого-то. Мы просто наблюдаем и, если обнаруживаем
что-то важное или ценное, мы это поддерживаем.
— Да-да, — сказал Хасан. — Я уверен, что вы благородны и очень добры
в своей богоподобной роли. А кто же остальные?
— К вам пришел я, — ответил Манджам.
— А почему вы показали нам ту сцену? Почему рассказываете обо всем
этом? — спросила Тагири.
— Потому что вы должны понимать, что я знаю, о чем говорю. И я должен
показать вам кое-что, чтобы вы поняли, почему ваш проект получил такую
поддержку, почему вам никто не мешал, почему вам позволили собрать такое
множество людей с того самого момента, когда вы, Тагири, обнаружили, что мы
можем переноситься в прошлое и влиять на него. И особенно после того, как
Дико обнаружила, что кто-то уже сделал это, ликвидировав свое собственное
время для того, чтобы создать будущее.
— Так покажите нам, — попросил Хунакпу. Манджам ввел в машину новые
координаты. На дисплее появилась снятая с большой высоты картина огромной
каменной равнины с редкими и чахлыми растениями и большими деревьями и
травой, росшими только по берегам широкой реки.
— Это что, проект "Сахара"? — спросил Хасан.
— Это Амазонка, — ответил Манджам.
— Неужели, — пробормотала Тагири. — Неужели она выглядела так ужасно
до начала восстановления?
— Вы не понимаете, — сказал Манджам. — Это — теперешняя Амазонка,
или, точнее, такой она выглядела примерно пятнадцать минут тому назад.
Изображение быстро перемещалось, миля за милей, вниз по реке, и ничего
не менялось до тех пор, пока, наконец, преодолев тысячу миль, они увидели
знакомые по телевидению сцены: густые заросли тропического леса — результат
осуществления проекта восстановления. Но уже через несколько мгновений они
миновали весь тропический лес, и перед их глазами опять предстала каменистая
земля, почти лишенная растительности. И так продолжалось до самых низовьев
реки, до болотистого ручья, где рока впадала в океан.
— И это все? Это и есть тропические леса Амазонки? — спросил Хунакпу.
— Но ведь осуществление проекта продолжается уже сорок лет, — заметил
Хасан.
— Вес было не так ужасно, когда они начинали, — сказала Дико.
— Значит, нас обманывали? — спросила Тагири.
— Ну, полно, полно, — постарался успокоить их Манджам. — Ведь вы все
знаете о том, что верхний, плодородный слой почвы практически исчез. Вы все
знаете, что с уничтожением лесов эрозия почвы вышла из-под контроля.
— Но они же сеяли траву...
— И она гибла, — сказал Манджам. — Они сейчас трудятся над
выведением новых видов растений, способных существовать за счет жалких
остатков питательных веществ в почве. Ну, полно, не огорчайтесь, к чему
такие мрачные лица. Природа на нашей стороне. Через десять тысяч лет бассейн
реки Амазонки опять вернется к нормальной жизни.
— Но это же дольше, чем... Но это же старше, чем цивилизация.
— Для экологической истории Земли-- это всего лишь раз моргнуть.
Просто нужно время, чтобы ветер и вода принесли со склонов Анд новую почву,
которая постепенно скопится на берегах реки, где буйно разрастется трава,
появятся деревья и все это постепенно начнет распространяться все дальше и
дальше от реки. В наиболее подходящих для этого местах трава будет
продвигаться со скоростью от шести до десяти метров в год. Распространению
новой почвы помогут также крупные наводнения, которые время от времени
случаются тут. Неплохо будет, если в Андах появится новый вулкан — пепел
будет весьма полезен. А шансы на извержение нового вулкана в ближайшие
десять тысяч лет довольно велики. Не следует забывать, что ветер всегда
переносит через Атлантику из Африки пыль, образующую верхний слой почвы. Так
что, — видите? Наши шансы достаточно хороши.
Речь Манджама звучала ободряюще, но Дико была уверена, он иронизирует.
— Хороши? Эта земля — мертва.
— Ну да, конечно, но только временно.
— А как дела с озеленением Сахары? — спросила Тагири.
— Все идет превосходно. Большой прогресс. Я считаю, что оно закончится
через пятьсот лет.
— Пятьсот? — вскричала Тагири.
— Конечно, это предполагает более частые и обильные дожди. Но мы
научились очень хорошо предсказывать погоду на климатическом уровне. Вы,
Кемаль, какое-то время принимали участие в работе над этим проектом, еще
когда учились в школе.
— Мы обсуждали возможность озеленения Сахары за сто лет.
— Ну хорошо, и это произошло бы, если бы мы могли продолжать выделять
на эту работу достаточно много людей. Но мы не можем себе этого позволить в
ближайшие десять лет.
— А почему — нет?
Изображение на дисплее опять сменилось. Штормовой океан, волны бьются о
дамбу и прорываются сквозь нее. Стена морской воды разливается по...
засеянным полям?
— Где это происходит? — требовательно спросила Дико.
— Вы наверняка слышали о том, как прорвало дамбу в американском штате
Каролина.
— Это произошло пять лет тому назад, — сказал Хунакпу.
— Верно. Большое несчастье. Пятьдесят лет тому назад, с подъемом
уровня океана мы потеряли цепь прибрежных островов, которые служили
своеобразным барьером для океана. В этом районе восточного побережья
Северной Америки вместо табака и строевого леса стали выращивать зерновые,
для того чтобы возместить утрату сельскохозяйственных угодий, погубленных
непрекращающимися засухами в североамериканских прериях. Теперь обширные
площади земель, которые использовались для сельского хозяйства, находятся
под водой.
— Но мы достигли успехов в уменьшении парникового эффекта, — сказал
Хасан.
— Это действительно так. Мы думаем, что при соблюдении соответствующих
мер предосторожности сможем значительно снизить парниковый эффект в течение
лет тридцати. Но к тому времени мы и не захотим снижать его.
— Почему? — спросила Дико. — Уровень океанов продолжает подниматься
по мере таяния шапки льдов. Мы должны остановить глобальное потепление.
— Выполненные нами климатические исследования показали, что это --
саморегулирующийся процесс. Повышение температуры воздуха и увеличение
площади поверхности океана приводят к значительно большим перепадам
испарения и температур во всем мире. Облачный покров увеличивается, что
вызывает увеличение альбедо Земли. Скоро Земля будет отражать больше
солнечного света, чем когда-либо раньше, со времени последнего ледникового
периода.
— Но ведь есть же метеоспутники, — сказал Ке-маль.
— Они не позволяют температуре воздуха в отдельных районах повышаться
или понижаться до уровня, недопустимого для жизни человека. И как долго, вы
полагаете, могут эти спутники еще проработать?
— Их можно заменить, когда они выйдут из строя, — сказал Кемаль.
— Вы считаете, можно? — спросил Манджам. — Мы уже сейчас снимаем
людей с заводов и фабрик и отправляем их на поля. Но от этого мало толку,
потому что мы уже сейчас используем почти все сто процентов пригодной для
сельского хозяйства земли, где еще сохранилось какое-то количество
поверхностного слоя почвы. И поскольку мы в течение какого-то времени ведем
сельское хозяйство на пределе урожайности, то уже замечаем влияние
увеличивающегося облачного покрова — то есть снижение урожайности на
гектар.
— Так что же вы хотите сказать? — спросила Дико. — Что мы уже
опоздали с восстановлением Земли?
Манджам не ответил. Вместо этого он вывел на дисплей большой район,
усеянный элеваторами. Он увеличил изображение, и они стали рассматривать
внутренность одного элеватора за другим.
— Пустые, — прошептала Тагири.
— Мы съедаем наши резервы, — сказал Манджам.
— Но почему мы не ввели распределение продуктов?
— Потому что политики не могут пойти на это, пока все люди не поймут,
что наступил кризис. Пока что они этого не понимают.
— Тогда предупредите их! — воскликнул Хунакпу.
— О, предупреждения уже налицо. И вскоре люди заговорят об этом. Но
они ничего не будут делать по одной простой причине: сделать уже ничего
нельзя. Урожайность продолжает снижаться.
— А океан? — спросил Хасан.
— У океана свои проблемы. Чего вы от нас хотите? Собрать весь
планктон, чтобы океан тоже погиб? Мы и так вылавливаем столько рыбы, сколько
допустимо. Как раз сейчас мы достигли максимума в уловах. Если мы превысим
этот предел, то через десять лет уловы сократятся до крошечной доли того,
что мы имеем сейчас. Неужели вы не понимаете этого? Вред, который причинили
природе наши предки, оказался слишком велик. Не в нашей власти остановить те
силы, которые действуют уже на протяжении веков. Если бы мы ввели
рационирование продуктов питания прямо сейчас, это означало бы, что голод,
уносящий человеческие жизни, начался бы не через шесть лет, а через
двадцать! Но, конечно, мы не прибегнем к этой мере до появления первых
признаков массового голодания. И даже тогда население районов, производящих
достаточно продуктов питания, наверняка будет недовольно, если их вынудят
жить впроголодь, чтобы кормить людей в далеких от них странах. Сейчас мы
считаем, что все люди — это одно племя, поэтому никто нигде по-настоящему
не голодает. Но сколько времени, по-вашему, пройдет, прежде чем люди,
занятые в сельском хозяйстве, услышат, как их дети выпрашивают кусок хлеба,
в то время как суда увозят огромные количества зерна в другие страны? Как вы
думаете, удастся ли политикам сдержать волнения, которые тогда прокатятся по
всему миру?
— Так что же предпринимает ваше небольшое не "тайное общество", чтобы
исправить ситуацию? — спросил Хасан.
— Ничего, — ответил Манджам. — Как я уже говорил, процессы зашли
слишком далеко. Наши наиболее оптимистичные прогнозы предсказывали гибель
существующей системы в течение тридцати лет. И это еще при условии, что не
будет никаких войн. К этому времени пищи уже будет недостаточно, чтобы
сохранить существующую численность населения или хотя бы большую часть его.
Ни одно индустриальное общество не может выжить, если сельское хозяйство
производит продукты питания в количестве, достаточном только для поддержания
жизни самих производителей. Поэтому промышленность начинает разрушаться.
Теперь у нас меньше тракторов. Теперь комбинаты по выпуску химических
удобрений выпускают их меньше, и даже то, что они выпускают, невозможно
рационально распределить, потому что мы не в силах сохранить на существующем
уровне систему перевозок. Производство продуктов питания продолжает падать.
Метеоспутники изнашиваются, и мы не можем их заменить. Засухи. Наводнения.
Сокращается площадь сельскохозяйственных угодий. Растет уровень смертности.
Поэтому сокращаются объемы промышленного производства. Поэтому сокращается
производство продуктов питания. Мы изучили миллионы различных сценариев, и
не нашли ни одного, который позволил бы остановить этот процесс. Прежде чем
мы добьемся стабилизации, население Земли сократится примерно до пяти
миллионов человек, самое время, чтобы начался новый ледниковый период. К
этому моменту сокращение численности населения может замедлиться, пока оно
не дойдет до двух миллионов человек, или около того. Естественно, при
условии, что не будет никаких войн. Все эти прогнозы основаны на условии,
что население будет покорно принимать все происходящее. А мы все знаем,
какова вероятность этого. Стоит разразиться крупномасштабной войне в одной
из стран — главных производителей продуктов питания, как этот процесс
пойдет намного быстрее, а численность населения стабилизируется на гораздо
более низком уровне.
Все молчали, потому что сказать было нечего. Они понимали, что это
означает.
— Но не все так мрачно, — продолжал Манджам. — Человеческий род
выживет. Когда кончится ледниковый период, наши далекие потомки вновь начнут
создавать цивилизации. К тому времени тропические леса восстановятся.
Стадные животные опять начнут пастись в богатых травой прериях и степях
Сахары, Рубаль Кали и Гоби. К сожалению, все доступное для добычи железо уже
было извлечено из земли давным-давно. Это же относится к олову и меди. И в
самом деле, можно только догадываться, откуда они возьмут металлы, чтобы
выйти из каменного века. Можно только гадать, какой источник энергии они
используют, когда вся нефть была давным-давно израсходована. Правда, в
Ирландии еще остаются небольшие запасы торфа. И, конечно, возродятся леса, и
у них будет древесный уголь, пока они опять не сожгут их до основания. И
цикл повторится опять.
— Так вы говорите, что человеческий род не может возродиться?
— Я говорю, что мы до конца использовали все легкодоступные природные
ресурсы, — ответил Манджам. — Но люди весьма изобретательны. Может быть,
они найдут другие пути в лучшее будущее. Может быть, они додумаются, как
изготовить из проржавевших обломков наших небоскребов накопители солнечной
энергии.
— Я вновь задаю тот же вопрос, — сказал Хасан. — Что вы делаете,
чтобы предотвратить этот процесс?
— И я снова отвечаю: ничего, — сказал Манд-жам. — Его невозможно
предотвратить. Предупреждения бесполезны, поскольку люди не могут изменить
свое поведение и таким образом решить эту проблему. Сегодняшнюю цивилизацию
не удастся сохранить даже для еще одного поколения. И, как вам известно,
люди ощущают это. По всему миру уровень рождаемости падает. Причины везде
разные, а кумулятивный эффект тот же. Люди предпочитают не иметь детей,
которые потом будут драться с ними за кусок хлеба.
— Но если мы ничего не можем сделать, то зачем вы показали нам это? --
сказала Тагири.
— А зачем вы рыщете в прошлом, когда уже давно поняли, что ничего не
можете сделать? — спросил с мрачной улыбкой Манджам. — Кроме того, я не
говорил, что вы ничего не можете сделать. Только то, что мы ничего не можем.
— Так вот почему нам разрешили заниматься проблемой путешествия во
времени, — сказал Хунакпу. — С тем, чтобы мы могли вернуться в прошлое и
предотвратить все то, что вы нам сейчас показали.
— У нас не было никакой надежды, пока вы не обнаружили возможность
изменения прошлого, — сказал Манджам. — До тех пор наша деятельность была
направлена только на сохранение. Мы занимались сбором всех человеческих
знаний и опыта и поиском такого способа консервации их, которые позволили бы
им сохраниться в тайниках по меньшей мере десять тысяч лет. Нам удалось
создать очень удачные, компактные устройства для хранения. А также простые,
немеханические считывающие устройства, которые, по нашему мнению, могли бы
оставаться в рабочем состоянии в течение двух-трех тысяч лет. Большего мы
добиться не смогли. И, разумеется, нам не удалось собрать всю сумму знаний.
В идеале все то, что мы собрали, могло бы быть записано в виде легких для
понимания уроков. И так, шаг за шагом, всю накопленную веками мудрость
человечества. Нам удалось записать таким способом алгебру и основные
принципы генетики, но тут нам пришлось прекратить эту работу. В течение
последних десяти лет мы просто закладывали информацию в банки данных и
делали их копии. Придется предоставить нашим внукам самим додумываться, как
расшифровать этот материал и понять его смысл, когда они найдут тайники,
если это произойдет, где мы спрятали наши сокровища. Вот для чего существует
наше маленькое "тайное общество". Чтобы сохранить память человечества. Так
все и шло, пока мы не обнаружили вас. Тагири сидела и плакала.
— Мама, — сказала Дико. — В чем дело? Хасан обнял жену и прижал ее к
себе. Тагири подняла заплаканное лицо и посмотрела на дочь.
— О, Дико, — сказала она, — все эти годы я думала, что мы живем в
раю.
— Тагири — женщина с потрясающим чувством сострадания, — сказал
Манджам. — После того как мы увидели ее впервые, мы всегда наблюдали за ней
с любовью и восхищением. Как смогла она вынести боль столь многих людей? Нам
и в голову не приходило, что именно ее сострадание, а не мудрость наших
мудрецов, направит нас на ту единственную дорогу, которая в конце концов
уведет от неминуемой катастрофы.
Он поднялся, подошел к Тагири и стал перед ней на колени.
— Тагири, я должен был показать вам все это, ибо мы опасались, что вы
решите прекратить работу над проектом "Колумб".
— Я уже прекратила. То есть, решила прекратить, — сказала она.
Я посоветовался с другими членами группы. Они сказали, что вам это
нужно показать. Хотя мы знали, что для вас это будет не просто зрелище
потрескавшейся от засухи земли или статистика, или что-то далекое, не
опасное и находящееся под контролем. Вы увидите за этим, как была потеряна
каждая жизнь, разбита каждая надежда. Вы услышите голоса родившихся сегодня
детей, услышите, как, подрастая, они будут проклинать своих родителей за их
жестокость, за то, что они их не убили еще во чреве матери. Я прошу прощения
за ту боль, которую вам причинил. Но вы должны были понять, что, если Колумб
действительно служит поворотным пунктом истории и если, остановив его, мы
откроем дорогу созданию нового будущего для человечества, тогда мы обязаны
сделать это.
Тагири медленно кивнула. Но затем, стерев слезы с лица и повернувшись к
Манджаму, она с вызовом сказала:
— Но только не тайно. Манджам чуть улыбнулся.
— Да, кое-кто из наших предупреждал, что вы поставите такое условие.
— Люди должны дать согласие на то, что мы отправим кого-то в прошлое,
чтобы уничтожить наш мир. Они должны согласиться.
— Тогда нам придется подождать некоторое время, прежде чем сказать им
это, — произнес Манджам. — Потому что, если мы спросим их сегодня, они
ответят отказом.
— Когда? — спросила Дико.
— Вы узнаете когда, — ответил Манджам. — Когда начнется массовый
голод.
--А что если я буду слишком стар для такого путешествия? — спросил
Кемаль.
— Тогда мы пошлем кого-то другого, — ответил Хасан.
— А что если я тоже буду слишком старой? — спросила Дико.
— Вы-то не будете, — ответил Манджам. — Поэтому готовьтесь. И когда
катастрофа надвинется на нас, и люди увидят, что их дети голодают, что
многие умирают, вот тогда они согласятся на то, что вы намерены сделать.
Потому что тогда у них, наконец, появится перспектива.
— Какая перспектива? — спросил Кемаль.
— Во-первых, мы будем пытаться сохранить самих себя, — сказал
Манджам, — пока не убедимся, что не в силах сделать это. Затем попытаемся
сохранить детей, пока не убедимся в невозможности этого. Затем будем
пытаться сохранить наш род, потом нашу деревню или племя, а когда убедимся,
что не можем сохранить даже их, тогда будем искать пути, чтобы сохранить
нашу память. И если мы не сможем сделать этого, то что же останется от нас?
И, в конце концов, остается перспектива сделать благое дело для человечества
в целом.
— Либо прийти в полное отчаяние, — сказала Тагири.
— Ну что ж, это еще один вариант, — сказал Манджам. — Но я не думаю,
чтобы кто-то из присутствующих сделал такой выбор. И когда мы предложим этот
шанс людям, которые видят, как мир рушится вокруг них, я думаю, они
согласятся и дадут вам сделать эту попытку.
— Если они не согласятся, тогда мы не сделаем этого, — упрямо сказала
Тагири.
Дико молчала, но она тоже понимала, что право выбора уже не принадлежит
только ее матери. Почему это одно поколение людей имеет право запретить
использовать один-единственный шанс для спасения будущего человечества? Но
это не имеет значения. Как сказал Манджам, люди согласятся, когда увидят,
как смерть и ужас смотрят им в лицо. И, наконец, о чем молили старик и
старуха на острове Гаити? Не об избавлении, нет. В своем отчаянии они
просили быстрой и легкой смерти. Уж это-то проект "Колумб", наверняка,
сможет им обеспечить.
Кристофоро откинулся на спинку и предоставил отцу Перему и отцу Антонио
продолжить их разбор послания из дворца. Он встрепенулся, лишь когда отец
Перес сказал ему:
— Конечно, это от королевы. Неужели вы думаете, что после стольких лет
она позволит направить вам послание, не одобрив предварительно его
содержания? В послании говорится о возможности повторного рассмотрения
вопроса в "более удобное время". Такие вещи попусту не говорят. У монархов
нет времени, чтобы позволять людям надоедать им с вопросами, уже решенными.
А она прямо-таки приглашает вас надоедать ей. Следовательно, вопрос не решен
окончательно.
Вопрос не решен. А ему уже почти хотелось, чтобы с этим было покончено.
А ему уже почти хотелось, чтобы Бог выбрал кого-нибудь другого.
Затем он отбросил от себя эту мысль и рассеянно слушал, как
монахи-францисканцы обсуждают возможности. Теперь уже не имеет значения,
какие доводы в споре были использованы. Единственный довод, который
действительно много значил для Кристофоро, было явление ему Бога-Отца,
Христа и Голубя Святого Духа, когда он лежал на берегу и они приказали ему
плыть на запад. А. все остальные доводы, конечно, они справедливы, иначе Бог
не послал бы его на запад. Но для Кристофоро это уже не имело никакого
значения. Он был преисполнен решимости отправиться на запад ради... да, ради
Господа. А почему ради Господа? Почему Христос стал столь важным в его
жизни? Другие люди, даже церковники, не калечат себе жизнь так, как он. Они
руководствуются личными интересами. Они сделали карьеру, продумали свое
будущее. И, сколь ни странно, кажется, что Бог куда благосклоннее к тем, кто
меньше любит его или, по крайней мере, любит меньше, чем Кристофоро.
А почему я так предан ему?
Глаза его были устремлены поверх стола на стену, но он не видел
висевшее там распятие. Вместо этого на него опять нахлынули воспоминания. О
матери, съежившейся позади стола и шепчущей ему что-то, в то время как вдали
раздаются чьи-то крики. Что означало это воспоминание? Почему оно всплыло в
памяти именно сейчас?
У меня была мать — у бедняжки Диего ее нет. Да, по правде говоря, и
отца тоже. Он пишет мне, что ему надоело жить в Ла Робида. Но что я могу
сделать? Если моя миссия завершится успехом, тогда он станет богатым. Он
будет сыном великого человека, а потому и сам станет великим. А если я
потерплю неудачу, лучше бы ему быть хорошо образованным, а самые хорошие
учителя — братья-францисканцы, как, например, эти священники. Ничто из
того, что он увидит или услышит, если будет жить со мной в Саламанке или
где-то еще, куда я могу поехать в погоне за королями и королевами, не
подготовит его к той жизни, которая ему, вероятно, уготована.
Постепенно Кристофоро начало клонить ко сну и он увидел стоявшую под
распятием девушку-негритянку в ярком наряде, внимательно за ним наблюдавшую.
Он понимал, что в действительности ее там нет, потому что он все еще видел
распятие позади нее на стене. Она, должно быть, очень высокая, потому что
распятие висит довольно высоко. Почему это мне снятся чернокожие женщины,
подумал Кристофоро. Но только мне не может ничего сниться, потому что я не
сплю. Я слышу, как отец Перес и отец Антонио спорят о чем-то. О том, что
отец Перес сам пойдет к королеве. Ну что ж, это мысль. Почему эта девушка
следит за мной?
Может, это видение, лениво подумал он. Не такое четкое, как тогда на
берегу, и это, конечно, не Бог. Может ли видение чернокожей женщины исходить
от сатаны? Может, я вижу сатанинское отродье?
Нет, не может быть, ведь за ее головой виднеется распятие. Эта женщина
похожа на стекло, черное стекло. Я вижу сквозь нее. Распятие у нее в голове.
Не означает ли это, что она мечтает снова распять Христа? Или она постоянно
думает о сыне Богоматери? Я плохо разбираюсь в видениях и снах, мне не
хватает в них ясности, определенности. Поэтому, Господи, если ты посылаешь
мне это и хочешь мне этим что-то сказать, то я не совсем понимаю смысл, тебе
придется разъяснить мне смысл происходящего.
Как бы в ответ чернокожая девушка растаяла, и Кристофоро почувствовал,
что в углу комнаты появился еще кто-то. Сквозь него ничего не видно, он
вполне телесный и реальный. Какой-то молодой человек, высокий и красивый, но
с неуверенным, вопрошающим взглядом. Он похож на Фелипу. Так похож! Как
будто она живет в нем, постоянным укором для Кристофоро, постоянной мольбой.
Я любил тебя, Фе-липа. Но Христа я любил больше. Но ведь это же не грех,
правда?
Поговори со мной, Диего. Произнеси мое имя. Потребуй от меня то, что
принадлежит тебе по праву: внимание, уважение. Не стой в стороне в смиренном
ожидании, надеясь на крохи с моего стола. Разве ты не знаешь, что сыновья
должны быть сильнее своих отцов, иначе мир погибнет?
Он не сказал ничего. Он ничего не сказал.
Не все мужчины должны быть сильными, думал Кристофоро. Достаточно, если
некоторые — просто добрые. Для того чтобы любить сына, мне достаточно,
чтобы он был добрым. У меня хватит силы для нас обоих. У меня достаточно
сил, чтобы ты выстоял.
— Диего, мой милый сын, — сказал Кристофоро.
Теперь мальчик заговорил:
— Я слышал голоса.
— Я не хотел будить тебя, — сказал Кристофоро.
— А я подумал, что это еще один сон.
— Он часто видит вас во сне, — прошептал отец Перес.
— Ты тоже мне снишься, сынок, — сказал Кристофоро. — А я тебе снюсь?
Диего кивнул, не отрывая глаз от отца.
— Тебе не кажется, что это Святой Дух посылает нам эти сны, для того
чтобы мы не забывали о той огромной любви, которую мы испытываем друг к
другу?
Он опять кивнул. Затем пошел к отцу, сначала неуверенно, но, когда
Кристофоро поднялся и протянул к нему руки, движения мальчика стали более
раскованными. И когда они обнялись, Кристофоро был поражен, увидев, как
подрос мальчик, какие длинные у него руки, какая сила чувствуется в них. Он
долго-долго не отпускал его.
— Мне сказали, ты умеешь хорошо чертить, Диего.
— Умею, — ответил тот.
— Покажи мне что-нибудь.
Пока они шли к комнате Диего, Кристофоро разговаривал с ним.
— Я и сам снова стал заниматься черчением. Пару лет назад Кинтанилья
урезал деньги, которые отпускают мне на жизнь, но я обманул его надежды и не
покинул двор. Я чертил карты на продажу. Ты когда-нибудь чертил карты?
— Дядя Бартоломео навещал меня и научил этому искусству. Я вычертил
план всего монастыря вместе с мышиными норами.
Они не переставая смеялись, поднимаясь по лестнице.
— Мы все ждем и ждем, — сказала Дико. становимся моложе.
И не становимся моложе.
— Зато Кемаль становится, — сказал Хунакпу. — Он постоянно
тренируется, забросил даже все свои остальные занятия.
— Он должен быть достаточно сильным, чтобы подплыть под корабли и
установить там заряды, — сказала Дико.
— Мне кажется, нам нужно было выбрать кого-то помоложе.
Дико покачала головой.
— А ты подумала о том, что будет, если у него случится сердечный
приступ? Мы посылаем его в прошлое, чтобы остановить Колумба, а он умирает в
воде. И что мы будем тогда делать? Я в это время буду жить среди сапотеков.
Сможешь ли ты установить заряды и удержать Колумба? Или он вернется в Европу
и тогда все наши старания пойдут насмарку?
— Мы добьемся чего-то уже только тем, что отправимся туда. Не забывай,
что мы будем вакцинированы.
— Да, благодаря этому жители Нового Света не заболеют оспой и корью. А
это значит, что еще большее число выживет, дабы насладиться долгими годами
рабства.
— С точки зрения развития техники, испанцы не настолько уж вырвались
вперед. И если не будет заразных болезней, которые могли бы навести их на
мысль, что боги разгневались на них, люди не впадут в отчаяние. Хунакпу, мы
сможем улучшить ситуацию хотя бы до некоторой степени. Но Кемаль выполнит
свою миссию.
— Нет, — возразил Хунакпу, — он похож на твою мать. Никогда не
упоминает о смерти. Дико горько рассмеялась.
— Он никогда не говорит этого, но тем не менее таковы его планы.
— Какие планы?
— Он не говорил об этом уже долгие годы. Мне кажется, я только раз
слышала, как он сказал это, но это была лишь наполовину оформившаяся мысль,
а затем он просто решил сделать это.
— Что именно?
— Умереть, — ответила Дико.
— Как так?
— Он говорил об этом — о, это было очень давно. О том, что гибель
одного корабля — несчастье. Двух кораблей — трагедия. Трех кораблей --
Божья кара. Что хорошего, если Колумб подумает, что Бог против него?
— Да, это, конечно, проблема. Но корабли должны отправиться в путь.
— Слушай дальше, Хунакпу. Он продолжил свою мысль. Он сказал: "Если бы
только они знали, что корабли взорвал турок. Иноверец. Враг Христа". Затем
он рассмеялся, а потом перестал смеяться.
— Почему ты раньше не говорила мне об этом?
— Потому что он решил не говорить об этом. Но я думала, ты поймешь,
почему он не воспринимает всерьез занятия по технике выживания в тех
условиях. Он не рассчитывает пользоваться этими знаниями, потому что не
собирается жить среди тех людей. Все, что ему нужно, это превосходная
физическая форма, знакомство с взрывчатыми веществами и знание испанского,
латинского или какого-то там еще... чтобы объяснить людям Колумба, что это
он взорвал их суда и что он сделал это во славу Аллаха.
— А затем он покончит с собой?
— Ты что, шутишь? Конечно нет. Он позволит христианам убить себя.
— Вряд ли это будет легкая смерть.
— Но он же попадет на небо. Он умрет во славу ислама.
— Он что, действительно верующий? — спросил Хунакпу.
— Отец думает, что да. Он говорит, чем старше ты становишься, тем
сильнее веришь в Бога, неважно в какого.
Доктор, улыбаясь, вернулся в комнату.
— Все превосходно. Точно так, как я вам говорил. Ваши головы набиты
интересными вещами. Ни у одного человека за всю историю не было столько
знаний в голове, как у вас и Кемаля.
— Знания и электромагнитные адские машины, — сказал Хунакпу.
— Ну, в общем-то да, — согласился доктор. — Верно, что, когда
сигнальное устройство сработает, оно может вызвать возникновение рака после
нескольких десятилетий облучения. Но оно сработает не раньше, чем через сто
лет. Поэтому, я думаю, что к тому времени от вас останутся только косточки в
земле, и опасность заболеть раком уже не будет вас волновать. — Он
расхохотался.
— По-моему, он настоящий вурдалак, — сказал Хунакпу.
— Они все такие, — кивнула Дико. У медиков на это отводится целый
курс лекций.
— Спасайте мир, молодые люди. Создайте очень хороший новый мир для
моих детей.
На какое-то страшное мгновение Дико показалось, что доктор не понимает,
что, когда они отправятся в свое путешествие, все его дети исчезнут, как и
все человечество в этом тупиковом времени. Жаль, что в Китае не постарались
получше научить свой народ английскому языку, для того чтобы люди могли
понять, о чем говорят в остальном мире.
Заметив ужас на их лицах, доктор засмеялся:
— Вы что, думаете, я достаточно умен, чтобы вставить вам в голову
фальшивые кости, но так глуп, что не знаю, что готовится? Разве вы не
знаете, что китайцы уже были умны, когда все другие народы оставались еще
глупыми? Когда вы отправитесь в прошлое, молодые люди, все народы нового
будущего станут моими детьми. И когда они услышат, как ваши фальшивые кости
заговорят с ними, они найдут старые записи, они узнают обо мне и обо всех
других людях. Значит, они вспомнят нас. Они узнают, что мы — их предки. Это
очень важно. Они узнают, что мы их предки и вспомнят нас.
Он поклонился и вышел из комнаты.
— У меня болит голова, — сказала Дико. — Ты не думаешь, что нам
следовало бы принять еще обезболивающее?
Сантанхель перевел взгляд с королевы на свои книги, пытаясь догадаться,
чего ждут от него монархи.
— Может ли королевство позволить себе снарядить это путешествие? Три
каравеллы, припасы, экипажи? Война с Гранадой окончена. Да, казна может
позволить себе это.
— Неуж-то это так легко? — спросил король Фердинанд. Очевидно, он
действительно надеялся задержать отправку экспедиции по финансовым
соображениям. В такой ситуации Саатанхелю только и оставалось, что осторожно
ответить: "Не то, чтобы легко, нет, все равно сейчас это будет жертвой". И
тогда король скажет: "Так давайте подождем до лучших времен", и тогда они к
этому вопросу уже никогда больше не вернутся.
Сантанхель не взглянул в сторону королевы, потому что мудрый
придворный, он никогда не допускал, чтобы у присутствующих создалось
впечатление, что, прежде чем ответить на вопрос одного из монархов, он
должен посмотреть на другого в ожидании какого-нибудь сигнала. Все же
уголком глаза он увидел, как Изабелла вцепилась в подлокотники трона. Ей
небезразлично, подумал он. Для нее это имеет значение. Это безразлично
королю. Ему это надоело, особых эмоций он не испытывает.
— Ваше Величество, — сказал Сантанхель, — если у вас есть какие-то
сомнения относительно способности казны оплатить путешествие, я буду рад
взять эту ответственность на себя.
На какое-то мгновение все затихли, но затем поднялся легкий шум.
Сантанхель одним махом изменил общее настроение. Люди знали: что-что, а
деньги Сантанхель делать умеет. Это было одной из причин, по которой король
Фердинанд полностью доверял ему в финансовых вопросах. Ему не нужно было
обворовывать казну, чтобы разбогатеть; он и так был невероятно богат, когда
занял эту должность, да к тому же умел легко делать деньги, не становясь при
этом паразитом у королевского двора. Так что, если он настолько уверен в
успехе экспедиции, что готов взять ответственность за нее на себя...
Король слегка улыбнулся.
— А если я поймаю вас на слове?
— Для меня будет большой честью, если Ваше Величество позволит мне
связать свое имя с путешествием сеньора Колона.
Улыбка исчезла с лица короля, и Сантанхель знал почему. Король весьма
ревниво относился к тому, что думают о нем люди. Достаточно того, что всю
свою жизнь он вынужден был поддерживать шаткое равновесие, деля трон с
царствующей и правящей королевой, чтобы обеспечить мирное объединение
Кастилии и Арагона после смерти одного из них. Он ненавидел самую мысль о
возможных сплетнях: король Фердинанд отказался оплатить это великое
путешествие. Только Луис де Сантанхель оказался достаточно прозорлив, чтобы
взять это на себя.
— Вы сделали щедрое предложение, мой друг, — сказал король. — Но
Арагон не уклоняется от ответственности.
— Как и Кастилия, — поддержала королева. Ее пальцы разжались.
Интересно, знала ли она, что я видел, как еще минуту назад она крепко
сжимала их? Был ли это преднамеренный знак?
— Соберите новый совет для изучения этого вопроса, — сказал король.
— Если его решение будет положительным, мы предоставим этому
путешественнику его каравеллы.
Итак, все началось опять, или, по крайней мере, так казалось. Стоявший
неподалеку Сантанхель быстро понял, что на этот раз все будет улажено.
Вместо лет на это потребовалось всего несколько недель. Большинство в новом
совете составляли сторонники Колона из прежнего совета. Чтобы создать
видимость объективности, в состав совета включили несколько консервативных
теологов, которые раньше яростно спорили с Колоном. Не было ничего
удивительного, что после поверхностного рассмотрения предложений Колона они
быстро вынесли благоприятное для него решение. Теперь королеве оставалось
только пригласить Колона и объявить ему об исходе дела.
После всех этих лет ожидания, после того, как всего несколько месяцев
назад казалось, что все напрасно, Сантанхель ожидал, что Колон обрадуется,
услышав эту новость. Но он стоял перед королевой и, вместо того чтобы с
благодарностью принять королевское поручение, начал перечислять свои
требования. Это было просто невероятно. Во-первых, этот простолюдин захотел,
чтобы ему даровали дворянский титул, подобающий его новому поручению. И это
было только начало.
— Когда я вернусь с востока, — сказал он, — это будет означать, что
я выполнил то, чего не сделал ни один другой капитан, и даже не мечтал
сделать. Я должен отправиться в путь с полномочиями и званием адмирала
Открытого Моря, что точно соответствует рангу Великого адмирала Кастилии.
Помимо этого звания, будет вполне справедливо, если мне дадут пост
вице-короля и генерал-губернатора всех земель, которые я, возможно, открою
во славу Испании. Кроме того, эти титулы и полномочия должны быть
наследственными, должны быть переданы моему сыну, а затем его сыновьям
навечно. Будет также справедливо, если мне предоставят десять процентов
прибыли, полученной от торговли между Испанией и новыми землями, и такие же
комиссионные за все обнаруженные там полезные ископаемые.
Трудно было поверить, что после стольких лет, в течение которых Колон
не проявил ни малейшего признака алчности, натура его так изменилась. И что
же, теперь они видят перед собой еще одного придворного прихлебателя?
Королева на мгновение утратила дар речи. Затем она холодно сказала
Колону, что передаст его просьбы Совету, и отпустила его.
Когда Сантанхель рассказал о просьбах Колона королю, тот побагровел от
ярости.
— Он еще осмеливается предъявлять требования? Я полагал, что он явился
к нам, как проситель. Уж не думает ли он, что короли заключают сделки с
простолюдинами?
— В действительности. Ваше Величество, дело обстоит несколько иначе,
— сказал Сантанхель. — Он надеется, что вы сначала возведете его в
дворянское достоинство, а затем заключите с ним контракт.
— И он уступит в своих требованиях?
— Он очень вежлив, но несгибаем, и не уступит ни на йоту.
— Тогда гоните его прочь, — сказал Король. — Изабелла и я готовимся
вступить в Гранаду пышной процессией и прибыть туда, как освободители
Испании и поборники дела Христова. Какой-то генуэзский картограф
осмеливается вымогать титулы вице-короля и адмирала? Он не заслуживает даже
обращения "сеньор".
Сантанхель был уверен, что Колон, услышав ответ короля, отступится.
Вместо этого он сухо объявил о своем отъезде и начал собираться в дорогу.
Весь вечер между королем и королевой шли бесконечные споры. Сантанхель
начал понимать, что Колон был вовсе не дурак, излагая свои требования. Все
эти годы он был вынужден ждать, потому что, если бы он покинул Испанию и
отправился со своим предложением в Англию или Францию, то у него на счету
было бы уже два провала. С какой стати Англия или Франция заинтересуются им,
после того, как две великие морские державы Европы уже отвергли его? А
теперь было широко известно и подтверждено многими свидетелями: монархи
Испании, наконец, приняли его предложение и согласились оплатить
путешествие. Спор шел не о том, давать ли ему суда, а о том, какова будет
его награда. Он мог бы уехать уже сегодня и рассчитывать на теплый прием в
Париже или Лондоне. О, неужели Фердинанд и Изабелла не захотели вознаградить
вас за ваше великое достижение? Посмотрите, как Франция награждает своих
великих мореплавателей, посмотрите, как Англия почитает тех, кто несет знамя
короля на Восток! Наконец-то Колон вел переговоры с позиции силы. Он мог
отклонить предложение Испании, поскольку та уже дала ему самое главное, что
ему было нужно, и дала совершенно бесплатно.
Вот это талант! Вот как нужно вести переговоры! — думал Сантанхель. Да
будь он купцом, и у меня на службе, какие бы дела мы с ним своротили! У меня
была бы в руках закладная на собор Св. Петра в Риме! На Айя-Софию! На храм
Гроба Господня!
А затем он подумал: если бы Колон занимался торговыми делами, он был бы
не моим посредником, а моим конкурентом. И он содрогнулся от этой мысли.
Королева колебалась. Она искренне хотела, чтобы путешествие состоялось,
и тем самым ставила себя в очень трудное положение. Король, однако, был
тверд, как скала. Да он даже и обсуждать не будет нелепые требования этого
чужеземца!
Сантанхель наблюдал, как отец Диего де Деса тщетно пытается поколебать
упорство короля. Неужели этот человек не понимает, как надо вести себя с
монархами? Сантанхель обрадовался, когда отцу Талавере вскоре удалось
отвлечь внимание Десы и заставить его замолчать. Сам Сантанхель молчал до
тех пор, пока король, наконец, не спросил его мнение.
— Конечно, эти требования совершенно нелепы и возмутительны, и спорить
об этом нечего. Монарх, жалующий такие титулы какому-то не испытанному в
деле чужеземцу, — это не тот монарх, который изгнал мавров из Испании.
Почти все присутствующие глубокомысленно закивали. Они поняли, что
Сантанхель пустил в ход лесть, как надежное оружие и, будучи опытными
придворными, тут же подыграли ему. А Сантанхель добился общего одобрения
самой важной для него посылки: "не испытанный в деле чужеземец".
— Само собой разумеется, что, если путешествие, которое вы уже
согласились разрешить и оплатить, окажется успешным, и Колон добьется
богатства и славы для испанской короны, вот тогда он заслужит все награды, о
которых просит, и даже большее. Он так уверен в успехе, что чувствует, будто
уже заслужил их. Однако, если он так уверен, он, несомненно, примет без
колебания условие с вашей стороны, что он получит эти награды только после
своего успешного возвращения.
Король улыбнулся.
— Сантанхель, ах ты, старая лиса! Я знаю, ты хочешь, чтобы Колон
отправился в путь. Но ты-то наверняка скопил свое состояние потому, что
платил людям только после того, как они сделали свое дело. Пусть они
рискуют, а не ты, не так ли?
Сантанхель смиренно поклонился.
Король повернулся к писцу.
— Составь перечень наших уступок требованиям Колона. Только не забудь,
что непременным условием их выполнения должно быть успешное возвращение
Колона с Востока. — Он со злорадной усмешкой взглянул на Сантанхеля. --
Можно только пожалеть, что я король-христианин и не пускаюсь в азартные
игры. Я готов поспорить с тобой, что мне никогда не придется жаловать эти
титулы Колону.
— Ваше Величество, только дурак стал бы заключать пари с покорителем
Гранады, — сказал Сантанхель. Про себя он добавил: но еще больший дурак
будет спорить с Колоном.
Уступки были записаны далеко заполночь, после неоднократных
окончательных консультаций между советниками короля и королевы. Когда на
рассвете к Колону отправили посыльного, чтобы передать документ, тот
вернулся взволнованным и расстроенным.
— Он исчез, — воскликнул посыльный.
— Конечно исчез, — сказал отец Перес. — Ему сказали, что его условия
не были приняты. Но он выехал только на рассвете. И не думаю, чтобы он ехал
очень быстро.
— Тогда догони его и верни, — приказала королева. — Вели ему
немедленно явиться ко мне, потому что я готова, наконец, покончить с этим
делом. Нет, не говори "наконец". А теперь поспеши.
Посыльный ринулся из дворца.
Пока они ждали Колона, Сантанхель отвел отца Переса в сторону.
— Я не ожидал, что Колон жаден.
— А он вовсе и не жаден, — ответил отец Перес. — В действительности
он скромный в своих потребностях человек. Честолюбивый — да, но не в том
смысле, в каком вы это понимаете.
— Тогда в каком смысле он честолюбив, если не в том, в каком я понимаю
это слово?
— Он хотел, чтобы титулы перешли по наследству, потому что он потратил
всю жизнь, добиваясь этого путешествия, — сказал Перес. — Ему нечего
больше оставить в наследство сыну-- ни богатства, ничего. Но, совершив это
путешествие, он сможет сделать своего сына не просто дворянином, а важной
персоной. Его жена давно умерла, и ему есть о чем пожалеть. А это, к тому
же, будет подарком ей и ее семье, которые никогда не принадлежали к знати в
Португалии.
— Я знаю эту семью, — сказал Сантанхель.
— Вы знакомы с матерью?
— Она еще жива?
— Кажется да, — ответил Перес.
— Тогда я понимаю. Я уверен, что эта старая дама дала ему ясно понять,
что, если он и может претендовать на принадлежность к дворянству, то только
благодаря ее семье. И Колону будет действительно приятно, если он сможет
взять реванш, так что любое притязание на принадлежность к настоящему
дворянству со стороны ее семьи будет удовлетворено только благодаря их
родственной связи с ним.
— Ну вот, вы все понимаете.
— Нет, отец Хуан Перес, я пока еще ничего не понимаю. Почему Колон
рисковал этим путешествием, только для того чтобы получить высокие титулы и
нелепые комиссионные?
— Возможно, — заметил отец Перес, — потому что это путешествие не
конец его миссии, а только начало.
— Начало! Что еще может быть нужно человеку, который нашел огромные
новые территории во славу Христа и на благо королевы? Которого сделали
вице-королем и адмиралом? Который получил превосходящие всякое воображение
богатства?
— И вы, христианин, еще спрашиваете меня об этом? — сказал Перес.
Затем он удалился.
Сантанхель считал себя христианином, но до него так и не дошел смысл
сказанного Пересом. Он перебрал в уме все возможные ответы, но все они
казались ему смехотворными, ибо какому смертному придет на ум поставить
перед собой столь возвышенные цели.
Но, с другой стороны, кто, кроме Колона, мог, даже помыслить о том,
чтобы получить монаршее согласие на безумное путешествие в неизведанные
западные моря с малой надеждой на успех предприятия? И все-таки Колон
добился этого. И теперь, если Колон возмечтает освободить Римскую империю от
завоевателей или освободить Святую Землю, или изгнать турок из Византии, или
изготовить механическую птицу, чтобы долететь до Луны, Сантанхель не станет
держать пари, что ему это не удастся.
Вот и наступил голод, пока только в Северной Америке, но нигде не было
излишков продуктов питания, чтобы помочь голодающим. Чтобы послать помощь,
требовалось ввести карточную систему во многих местах. Рассказы о
кровопролитных столкновениях и царящем хаосе в Северной Америке, побудили
народы Европы и Южной Америки ввести у себя карточную систему, для того
чтобы получить возможность направить туда хоть какую-то помощь. Хотя этого
будет и недостаточно, чтобы спасти всех.
Эта безнадежная нехватка продуктов явилась для человечества ужасным
ударом, не в последнюю очередь потому, что уже на протяжении двух поколений
люди привыкли считать, что мир, наконец, стал хорошим местом для жизни. Они
верили, что их время — это время возрождения, восстановления,
реконструкции. Теперь они узнали, что оно — всего лишь время арьергардных
боев в войне, исход которой был предрешен еще до того, как они появились на
свет. Все их труды были тщетны, потому что ничего нельзя было спасти. Земля
зашла безнадежно далеко по пути своей гибел...
