Орсон Скотт Кард. Искупление Христофора Колумба
страница №2
...ать историю не сильных мира сего, у которых была возможностьвыбора, а тех, кто навсегда ее утратил. Она поставила перед собой цель
возродить память о забытых людях, чьи мечты были безжалостно задушены в
самом зародыше, кто не принадлежал самому себе, кто не мог влиять даже на
собственную судьбу. Тех, по лицам которых было видно, что они ни на
мгновение не забывают о том, что не принадлежат самим себе, и поэтому лишены
мало-мальских радостей в жизни.
Она узнавала это выражение на лицах всех рабов. Да, временами она
видела и вызов, и открытое неповиновение, но с подобными людьми всегда
обращались особым образом, и, если после такой специальной обработки они
оставались живы, вызов в их глазах сменялся выражением отчаяния, как и у
всех других. Это был взгляд раба, и Тагири обнаружила, что почти во все
периоды истории человечества такой взгляд был у огромного множества людей.
Тагири исполнилось тридцать лет, из которых почти восемь она посвятила
изучению истории работорговли. Вместе с ней над проектом работал десяток
сотрудников Службы, специалистов по выявлению закономерностей развития
общества, и еще двое, как и она, историографов. И вот наступил решающий
момент, когда она подошла к личности Колумба, а отсюда — и к переделке всей
последующей истории человечества. Хотя Тагири никогда не покидала Джубу,
город, где находилась станция Службы, хроновизор позволял следить за всем
происходящим в любой точке планеты. Когда на смену устаревшим хроновизорам
пришел Трусайт II, она смогла расширить сферу и глубину наблюдений,
поскольку он был снабжен устройством для элементарного перевода древних
языков. И ей теперь не нужно было самой изучать каждый язык, чтобы понять
основной смысл происходящего на ее глазах.
Тагири часто посещала станцию, где трудился один из ее историографов,
молодой человек по имени Хасан. Прежде, когда он работал со старым
хроновизо-ром, она довольно редко приходила туда, потому что не понимала ни
одного из языков племен, населявших Антильские острова. А он как раз пытался
восстановить эти языки на основе их сходства с другими языками народов
Карибского бассейна и индейцев племени аравак. Теперь ему удалось обучить
Трусайт понимать основы аравакского диалекта, на котором говорило изучаемое
им племя.
— Это деревня в горах, — пояснил он, увидев, что Тагири тоже смотрит
на голограмму. — Климат тут куда более умеренный, чем на побережье, а
значит и сельскохозяйственные культуры совсем другие.
— А что именно ты сейчас наблюдаешь? — спросила она.
— Я слежу за тем, как жизнь горной деревни будет нарушена появлением
испанцев, — ответил Ха-сан. — Всего через несколько недель их экспедиция
доберется до горы, чтобы угнать людей и превратить их в рабов. Испанцам
катастрофически не хватает рабочих рук на побережье.
— Они что, расширяют плантации?
— Вовсе нет, — сказал Хасан. — Фактически они терпят неудачу. Дело в
том, что индейцы-рабы у них умирают один за другим.
— И что, испанцы даже не пытаются что-то сделать?
— Большинство из них пытается. Конечно, встречаются и такие, которые
убивают рабов из спортивного интереса: обладая абсолютной властью над
человеком, они хотят использовать ее до конца. Но, в основном, священники
контролируют ситуацию и действительно пытаются спасти рабов от смерти.
Священники контролируют, подумала Тагири, а против рабства никто из них
и не поднимет голос. И хотя эта мысль, как всегда, вызвала в ней горечь, она
ничего не сказала Хасану: в конце концов, он работает над тем же проектом и
сам все видит.
— Жители деревни Анкуам прекрасно знают о том, что происходит. Они уже
поняли, что остались последними индейцами, которых еще не угнали в рабство.
Они делали все, чтобы испанцы их не заметили: не жгли костров, не покидали
деревню. Но внизу, в долинах, нашлось немало араваков и карибов, которые
сотрудничают с испанцами в обмен на толику свободы. Они помнят о
существовании деревни, поэтому скоро туда отправится экспедиция, и жители
знают об этом. Вон, смотри.
Тагири увидела старика и женщину средних лет, сидящих на корточках у
небольшого костерка, на котором кипел горшок с водой. Тагири улыбнулась при
виде новых достижений техники, возможность увидеть пар на голограмме
потрясла ее. Ей почудилось, что она вот-вот ощутит и запах.
— Варят табак, — сказал Хасан.
— Они пьют раствор никотина?
Хасан кивнул.
— Я уже видел такое раньше.
— Почему же они так неосторожны, ведь от костра идет дым.
— Трусайт, возможно, усиливает изображение дыма на голограмме, а на
самом деле он может быть не так заметен, — сказал Хасан. — Но так или
иначе, нельзя сварить табак без огня, а они сейчас близки к отчаянию. Уж
лучше пойти на риск, что их заметят, чем провести еще один день, не услышав
ни слова от богов.
— Значит, они пьют...
— Пьют, чтобы предаваться грезам, — сказал Хасан.
— То есть они больше верят таким снам, чем тем, которые приходят сами
собой? — спросила Тагири.
— Они знают, что чаще всего сны ничего не означают. Они надеются, что
их ночные кошмары тоже ничего не означают — это сны страха, а не настоящие
сны. Они пьют табачный отвар, чтобы боги открыли им истину. Там внизу, в
долине, араваки и карибы принесли бы богам человеческую жертву или сделали
бы себе кровопускание, как поступают люди племени майя. Но в этой деревне не
было обычая жертвоприношений, и ее жители так и не переняли этот обычай у
соседей. Я думаю, они придерживаются каких-то иных традиций, подобно
некоторым племенам в верховьях Амазонки. Им не нужна чужая смерть или кровь,
чтобы разговаривать с богами.
В этот момент мужчина и женщина погрузили в воду концы трубок и начали
втягивать жидкость из горшочка, как будто через соломинку для коктейля.
Женщина поперхнулась, а мужчина, видимо, привык к этому зелью. Женщине явно
стало нехорошо, но мужчина заставил ее выпить еще.
— Женщину зовут Путукам, что значит "дикая собака", — сказал Хасан.
— Она известна в деревне как ясновидящая, однако до сих пор почти никогда
не пробовала табачный отвар.
— Ясно почему, — заметила Тагири.
В этот момент женщину по имени Путукам начало тошнить. Старик сначала
попробовал помочь ей, но тут и его стало рвать, и потоки жидкости,
смешавшись, потекли в золу.
— А Байку, между прочим, знахарь, поэтому он чаще пользуется разными
снадобьями. По сути дела, постоянно. Он делает это для того, чтобы его дух
проник в тело больного и узнал, в чем там дело. Чаще всего он пользуется для
этой цели табачным отваром. Конечно, его тоже рвет. Эта гадость вызывает
рвоту у каждого, кто ее попробует.
— У него есть все шансы заболеть раком желудка.
— Он проживет еще долго, — ответил Хасан.
— А боги действительно разговаривают с ними? Хасан пожал плечами.
— Давай проскочим дальше и посмотрим. Они переключились на более
высокую скорость. Путукам и Байку, наверное, проспали уже несколько часов,
однако для наблюдателей прошла лишь пара секунд. Каждый раз, когда они
шевелились, Трусайт автоматически слегка снижал скорость; только когда стало
ясно, что они вот-вот проснутся, Хасан переключил Трусайт на нормальный
режим и увеличил громкость. Поскольку Тагири тоже была тут, он включил
компьютер-переводчик, хотя сам в нем не нуждался.
— Я видела сон, — сказала Путукам.
— Я тоже, — сказал Байку.
— Расскажи мне хороший сон, который исцеляет, — попросила Путукам.
— Ничего исцеляющего в нем нет, — сказал он мрачно и печально.
— Все стали рабами?
— Все, кроме тех, кому повезло, и они были убиты или умерли от
болезней.
— А что было потом?
— Все умерли.
— Значит наше спасение в этом, — сказала Путукам. — Умереть. Уж
лучше бы мы попали в руки карибов. Пусть бы они вырвали у нас сердце и съели
печень. Тогда, по крайней мере, мы были бы принесены в жертву богу.
— А что ты видела?
— Я видела безумный сон, — сказала она. — В нем нет ни капли правды.
— Тот, кто видит сон, не может судить об этом, — возразил Байку. Она
вздохнула.
— Ты можешь подумать, что я плохая ясновидящая и боги не любят мою
душу. Мне снилось, что за нами наблюдают какие-то мужчина и женщина. Они --
взрослые, и все же во сне мне привиделось, что они на сорок поколений моложе
нас.
— Останови, — сказала Тагири. Он выключил систему.
— Перевод точный? — спросила она. Хасан вернул изображение чуть
назад, и вновь просмотрел его, на этот раз отключив устройство перевода. Так
он дважды прослушал разговор.
— Перевод достаточно точен, — сказал он. — Слова, переведенные как
"мужчина" и "женщина", взяты из какого-то более старого языка и, возможно,
означают "мужчина-герой" и "женщина-героиня". Еще не боги, но уже не простые
смертные. Они часто пользуются этими словами, говоря друг о друге, но не
называют так людей из других племен.
— Хасан, — сказала она, — меня не интересует этимология. Я спрашиваю
о смысле того, что она сказала. Он изумленно посмотрел на нее.
— Не думаешь ли ты, что она видела нас?
— Но этого не может быть, — ответил Хасан.
— Сорок поколений. По времени вроде бы совпадает? Мужчина и женщина,
наблюдающие за ними.
— Разве во сне не может быть видений будущего? — спросил Хасан. — И
поскольку в наши дни Служба так тщательно прочесывает все периоды истории
человечества, неужели не может случиться так, что иногда наблюдатель услышит
рассказ о сновидении, в котором, как ему кажется, фигурирует он сам?
— Вероятность совпадения, — задумчиво ответила Тагири.
Она, конечно, была знакома с этим принципом, который подробно
рассматривался на заключительных этапах обучения. Но здесь было что-то
другое. Она была уверена. Когда Хасан показывал всю сцену в третий раз,
Тагири почудилось, что, рассказывая свой сон, Путукам все время смотрела
прямо на них. Да так пристально, словно действительно видела какие-то, пусть
и не совсем четкие, фигуры.
— Довольно неожиданно, не правда ли? — усмехнулся Хасан, посмотрев на
нее.
— Покажи мне дальше, — сказала Тагири. Конечно увиденное было
неожиданным, но не менее неожиданной была усмешка Хасана, обращенная к ней.
Никто из ее подчиненных никогда не позволил бы себе подобной усмешки и
фамильярности. Правда, непохоже, чтобы это была дерзость... скорее,
проявление дружеских чувств, да, пожалуй, именно так.
Он включил Трусайт и они стали смотреть дальше.
— Мне снилось, что они смотрели на меня трижды, — говорила Путукам,
— и, похоже, женщина знала, что я ее вижу.
Хасан быстро нажал кнопку "Пауза".
— Нет бога, кроме Бога, — пробормотал он по-арабски, — и Мухаммед --
пророк его.
Тагири знала, что иногда мусульманин говорит так в тех случаях, когда
христианин просто выругается.
— Вероятность совпадения? — задумчиво сказала она. — А мне
показалось, что она действительно видит нас.
— Если мы опять просмотрим эту сцену, — сказал Хасан, — тогда это
будет в четвертый раз, а не в третий.
— Но когда она впервые упомянула об этом, мы действительно наблюдали
за ней в третий раз. Изменить это невозможно.
— Трусайт никогда не влияет на прошлое, — сказал Хасан. — Машину
невозможно увидеть там.
— А откуда мы это знаем? — спросила Тагири.
— Потому что это невозможно.
— Теоретически.
— И потому что такое никогда не случалось.
— До сих пор.
— Тебе хочется верить, что она действительно видела нас в своем
никотиновом сне?
Тагири пожала плечами, изображая безразличие, которого она в данный
момент вовсе не испытывала.
— Если она видела нас, Хасан, пойдем дальше и посмотрим, как она это
объяснит.
Медленно, несколько нерешительно, Хасан включил Трусайт, чтобы
продолжить наблюдение.
— Тогда это видение будущего, — сказал Байку. Кто знает, какие чудеса
сотворят боги через сорок поколений?
— Я всегда считала, что время движется большими кругами, и жизнь --
это огромная корзина, куда вплетены все мы, и каждое поколение образует свой
круг, — сказала Путукам. — Но откуда же тогда взялись эти белокожие
чудовища, пришедшие из моря? Разве они были в каком-то из кругов? Видимо,
корзина порвалась, время прервалось и весь мир вывалился из корзины прямо в
грязь.
— А что означают эти мужчина и женщина, наблюдавшие за нами?
— Ничего, — ответила Путукам. — Они просто наблюдали. Им было
интересно.
— А сейчас они нас видят?
— Они видели все муки и страдания, приснившиеся тебе, — сказала
Путукам. — Им это было интересно.
--Что значит "интересно"?
— Мне кажется они были опечалены, — сказала Путукам.
— Но... ведь они же белые? Выходит, они смотрели, как страдают другие
люди, и им было все равно, как и всем белым?
— Они темнокожие. А женщина совсем черная. Мне никогда не случалось
видеть человека с такой темной кожей.
— Тогда почему они не помешают белым людям превратить нас в рабов?
— Может быть, это не в их силах, — сказала Путукам.
— Если они не могут спасти нас, — сказал Байку, — тогда почему они
смотрят на нас? Значит, они чудовища, которым нравится видеть страдания
других людей?
— Выключи это, — сказала Тагири Хасану. Он остановил изображение и с
изумлением взглянул на нее. У Тагири было в лице что-то такое, что заставило
его наклониться к ней и коснуться ее руки.
— Тагири, — ласково сказал он, — из всех людей, кто когда-либо
наблюдал прошлое, тебя единственную никогда, даже на мгновение, не покидало
чувство сострадания.
— Она должна понять, — прошептала Тагири, — я бы помогла ей, если бы
только это было в моих силах.
— Но как же она может понять это? — спросил Хасан. — Даже если она
действительно видела нас каким-то образом, в обычном сне, вряд ли она сможет
постичь, что наши возможности не безграничны. Если мы можем заглянуть в
прошлое, то для нее мы — боги. Поэтому она думает, конечно, что мы можем
сделать все, что угодно, но просто не захотели вмешиваться. Но ведь ты и я
знаем, что мы не всесильны, и в данном случае у нас вообще нет права выбора.
— Боги, не обладающие властью богов, — сказала Тагири. — Что за
ужасный дар!
— Прекрасный дар, — возразил Хасан. — Ты же знаешь, что истории,
которые мы раскопали, изучая рабство, пробудили большой интерес и сочувствие
во всем мире. Ты не можешь изменить прошлое, но ты уже изменила настоящее, и
эти люди отныне не забыты. Нашим современникам они ближе, чем герои
древности. Это и есть та единственная помощь, которую ты могла им оказать. И
ты это сделала. Теперь их помнят и знают об их страданиях.
— Этого недостаточно, — сказала Тагири.
— Если это все, что ты можешь сделать, — возразил Хасан, — то этого
достаточно.
— Ну, я готова, — сказала Тагири. — Покажи остальное.
— Может, нам лучше подождать?
Она молча наклонилась и сама нажала кнопку воспроизведения.
Путукам и Байку собирали землю и золу, смешанные с их рвотой, и бросали
в табачный отвар. Огонь под горшком потух и пар из него больше не
поднимался, но они стояли на коленях, склонив головы над горшком, вдыхая
запах грязи, рвоты и табака.
Путукам заговорила нараспев:
— Из моего тела, из земли, из дурманящей воды, я... Трусайт II
автоматически остановился.
— Он не может перевести это слово, — сказал Хасан. — И я тоже. Оно
не встречается в разговорном языке. Во время магических обрядов они иногда
используют какие-то архаичные выражения. А это слово, возможно, восходит к
старому корню, означающему "придавать форму", "делать". Таким образом, она
говорит что-то вроде "я леплю тебя".
— Продолжим, — сказала Тагири. Путукам вновь затянула свой речитатив:
— Из моего тела, из земли, из дурманящей воды, я леплю вас, о дети
сорока поколений, смотрящие на меня из моего сна. Вы видите, как страдаем мы
и жители всех других деревень. Вы видите белых чудовищ, которые превращают
нас в рабов и убивают нас. Вы видите, как боги посылают болезни, чтобы
спасти благословенных, и оставляют в живых только проклятых, чтобы те несли
эту страшную кару. О, дети сорока поколений, смотрящие на меня из моего сна!
Обратитесь к богам, научите их милосердию! Пусть они нашлют чуму, чтобы
убить всех нас, чтобы земля опустела, и белые чудовища искали бы нас от моря
до моря и не нашли никого, вообще никого, даже пожирающих человеческое мясо
карибов! Пусть земля опустеет и на ней останутся только наши тела, тела тех,
кому посчастливится умереть свободными. Заступитесь за нас перед богами, О
мужчина! О женщина!
Так продолжалось довольно долго. Когда Путукам, устав, умолкала. Байку
подхватывал песнопение. Вскоре и другие жители деревни собрались вокруг них,
и время от времени присоединялись к пению. Особенно дружно тянули они
нараспев имя тех, к кому обращались с мольбой: Дети сорока поколений,
которые смотрят на нас из сна Путукам...
Пение все продолжалось, когда на тропе появились едва волочившие ноги
от усталости испанцы, вооруженные мушкетами, пиками и мечами; впереди шли
два смущенных индейца-проводника. Жители деревни и не пытались
сопротивляться. Они не переставали петь даже тогда, когда их всех схватили,
даже когда всех стариков, и Байку в том числе, проткнули мечами и пиками.
Даже когда у них на глазах насиловали девушек, все, кто еще не потерял дара
речи, продолжали свое песнопение, молитву, заклинание, пока, наконец,
командир испанцев, потеряв самообладание, не подошел к Путукам и не вонзил
ей меч в основание горла — как раз в то место, где сходятся ключицы.
Захрипев, она умерла, и пение прекратилось. Ее молитва, как и молитва Байку,
не остались без ответа. Она умерла, оставшись свободной.
Когда все жители деревни погибли, Тагири вновь потянулась к кнопке
управления. Но Хасан опередил ее, выключив изображение.
Тагири вся дрожала, хотя внешне пыталась казаться спокойной.
— Мне уже случалось видеть такие ужасы и раньше, — сказала она, — но
на этот раз она видела меня. Видела нас.
— Похоже, что да.
— Наверняка видела, Хасан.
— Похоже. — На этот раз он, казалось, был согласен с ней.
— В своем сне она видела что-то из нашего времени, из нашего сегодня.
Может быть, она продолжала видеть нас даже тогда, когда проснулась. Мне даже
показалось, что она смотрит прямо на нас. Пока она спала, у меня не было
такого ощущения, но потом, когда она проснулась, мне стало ясно, что она не
только видит нас, но и понимает, что мы видим все происходящее. Это уже не
может быть просто совпадением.
— Если так, — сказал Хасан, — то почему оставались незамеченными
другие наблюдатели, работавшие с Трусайт II?
— Может быть, потому, что нас видят только те, кто отчаянно нуждается
в этом.
— Это невозможно, — возразил Хасан. — Ведь нам говорили об этом с
самого начала.
— Нет, — сказала Тагири. — Вспомни курс "История создания работы
Службы". Теоретики не были в этом полностью уверены, не так ли? Только
многие годы наблюдений убедили их в том, что эта теория верна. Однако в
самом начале существования Службы было много разговоров относительно
возможности "отката" времени.
— А ты, оказывается, была куда более внимательной на занятиях, чем я,
— заметил Хасан.
— "Откат" времени, — задумчиво повторила Тагири. — Понимаешь ли ты,
как это опасно?
— Если это правда и они действительно видели нас, то это не может быть
опасно, потому что, в конечном счете, ничего не изменилось!
— Но если бы и изменилось, — размышляла она, — мы все равно не
заметили бы этого, потому что жили бы в варианте настоящего, созданном новым
прошлым. Кто знает, сколько перемен — больших и малых мы могли бы совершить
и никогда не узнать об этом. Потому что они, в свою очередь, изменили бы
наше настоящее, и мы даже не представляли бы себе, что оно может быть иным.
— Мы вообще не можем ничего изменить, — сказал Хасан. — Иначе
изменилась бы вся история человечества. И даже если бы наша Служба в другом
времени все-таки существовала, обстоятельства, побудившие нас сидеть здесь и
наблюдать за этой деревней, никогда не сложились бы точно таким образом, и,
следовательно, изменение, которое мы внесли в прошлое, ликвидировало бы для
нас саму возможность произвести это изменение. И поэтому этого не могло
произойти. Она нас не видела.
— Хасан, я не хуже тебя знаю обратное доказательство, — сказала
Тагири. — Но как раз этот случай доказывает его несостоятельность. Ты не
можешь отрицать, что она видела нас. Ты не можешь назвать это совпадением.
Ведь она даже увидела, что я чернокожая.
Он усмехнулся.
— Ну, поскольку их дьяволы были белыми, тогда, быть может, ей просто
необходимо было выдумать чернокожего бога, как ты.
— Но она также увидела, что нас было двое, что мы наблюдали за ней
трижды, и я знала, что она видела нас. Она даже почти точно определила,
сколько времени разделяет нас. Она увидела все это и поняла. Значит, мы
изменили прошлое.
Хасан пожал плечами.
— Понимаю, — сказал он, кивнув в знак согласия. — Но потом вдруг
встрепенулся, найдя новый довод.
— Но это совсем не опровергает справедливости обратного
доказательства. Испанцы поступили точно так, как всегда, поэтому, если и
было хоть какое-то изменение от того, что она видела, как мы следим за ней,
то это никак не повлияло на будущее. Потому что вскоре и она, и все жители
деревни были убиты. И может быть, это тот единственный пример, когда Трусайт
II обнаруживает возможность "отката" времени. Когда этот "откат" не может
вызвать никаких изменений в прошлом. Поэтому прошлому наше вмешательство
никак не угрожает. Значит, и нам тоже ничего не грозит.
Тагири не стала спорить и доказывать, что, хотя испанцы убили и угнали
в рабство всех до единого жителя деревни, это не отменяет того факта, что
люди, когда их забирали, продолжали громко молиться именно потому, что
Путукам видела их обоих во сне. Это не могло каким-то образом не сказаться
на испанцах; сама необычность происходившего у них на глазах должна была
хоть чуточку изменить их жизни. Любое изменение в прошлом непременно
вызывает какие-то последствия и в будущем. Как тот пример с крыльями
бабочки, о котором им рассказывали еще в школе. Кто знает, разразился бы
шторм в Северной Атлантике, если бы в конце длинной цепи причин и следствий
бабочка в Китае не взмахнула бы крыльями? Но спорить с Хаса-ном не было
смысла. Пусть пока верит, что нас это не коснется. На самом же деле отныне
им не гарантирована безопасность. Но, с другой стороны, и наблюдатели теперь
имеют власть над прошлым.
— Она видела меня, — сказала Тагири. — В минуту отчаяния она
поверила, что я — божество. И, глядя на ее страдания, я жалею, что это не
так. Чего бы я только не сделала, чтобы помочь этим людям. Хасан, раз она
видела нас, значит мы посылаем что-то в прошлое. А если мы хоть что-то туда
посылаем, то, возможно, смогли бы как-то помочь.
— Но как мы могли спасти ту деревню? — спросил Хасан. — Даже если бы
путешествие назад во времени было возможно, что могли бы мы сделать?
Возглавить армию мстителей, чтобы уничтожить испанцев, пришедших в эту
деревню? Но что бы это дало? Спустя какое-то время из Европы пришли бы
другие испанцы или англичане, или еще какие-нибудь завоеватели. А в
результате наше собственное время было бы уничтожено, и уничтожено нашим
собственным вмешательством. Нельзя изменить целые исторические эпохи,
помешав свершиться какому-то небольшому событию. История все равно будет
идти своим чередом.
— Дорогой Хасан, — сказала она, — сейчас ты доказываешь мне, что
история настолько неумолимая сила, что мы не можем изменить ее
поступательное движение. Но всего лишь минуту назад ты утверждал, что любая,
даже самая незначительная перемена, настолько изменит историю, что уничтожит
наше время и нас. Разве одно не противоречит другому?
— Конечно противоречит, но это не значит, что я неправ. История — это
хаотическая система. Детали могут бесконечно меняться, но форма в целом
остается постоянной. Стоит что-то слегка изменить в прошлом, как это
вызывает столько изменений деталей в настоящем, что мы, например, уже не
встретились бы точно в этом месте и времени, чтобы наблюдать именно эту
сцену. Но при этом великие исторические события в основном остались бы
прежними.
— Ни ты, ни я — не математики, — сказала Тагири. — Мы просто
занимались логическими играми. Ты же не будешь отрицать, что Путукам видела
нас. Значит, существует какой-то канал связи настоящего с прошлым. А это в
корне меняет все, и я надеюсь, что скоро математики найдут более
убедительные и верные объяснения принципа действия наших машин времени, и уж
тогда мы увидим: что возможно, а что — нет. И если окажется, что мы можем
попасть в прошлое намеренно и с определенной целью, тогда мы сделаем это --
ты и я.
— Но почему?
— Потому что она видела именно нас. Потому что она... как бы вылепила
нас... придала нам форму.
— Она молила нас наслать чуму, которая уничтожила бы всех индейцев еще
до того, как там появились первые европейцы. Неужели ты принимаешь эту
просьбу всерьез?
— Если мы собираемся стать богами, — сказала Тагири, — то я считаю,
что мы должны найти более удачное решение, чем то, о котором молили нас эти
люди.
— Но мы же не собираемся стать богами, — возразил Хасан.
— Похоже, ты слишком уверен в этом, — заметила она.
— Потому что я уверен в том, что нашим современникам отнюдь не
понравится идея уничтожить нынешний мир ради того, чтобы облегчить страдания
небольшой кучки людей, давным-давно умерших.
— Не уничтожить, — поправила Тагири. — Переделать.
— Ты такая же сумасшедшая, как христиане, если не хуже, — сказал
Хасан. — Они верят, что страдания и смерть одного человека были оправданны,
потому что это спасло все человечество. А вот ты... ты готова пожертвовать
половиной всех людей, когда-либо живших на земле, ради спасения
одной-единственной деревни.
Она обожгла его взглядом.
— Ты прав. Ради одной деревни этого не стоило бы делать.
И ушла.
Да, это было реальностью, она знала это. Трусайт II проникал в прошлое,
но и оттуда люди каким-то образом могли видеть наблюдателей, если они очень
в этом нуждались и умели смотреть. Так что же теперь делать? Она знала,
найдутся такие, которые потребуют ликвидации Службы, чтобы устранить
опасность того, что какие-то изменения прошлого могут вызвать
непредсказуемые и даже губительные последствия в настоящем. Но будут и
другие, охотно принимающие на веру все парадоксальное. Они сочтут, что люди
прошлого могут увидеть сотрудников Службы только при таких обстоятельствах,
когда это не может повлиять на будущее. Продиктованная страхом
перестраховка, как и чрезмерное благодушие были одинаково неприемлемы. Они с
Хасаном уже изменили кое-что в прошлом, и это кое-что действительно изменило
настоящее. Возможно, их вмешательство никак не повлияло на жизнь всех
последующих поколений, но оно, несомненно изменило Хасана и ее. Теперь,
услышав молитву Путукам, они уже никогда не будут думать и поступать так,
как если бы она не прозвучала в их ушах. Они изменили прошлое, а прошлое
изменило настоящее. Итак, это реально. Парадоксы не помеха. Людям их
золотого века дано больше, чем просто наблюдать, записывать и помнить.
Но если это так, то как быть с теми страданиями, которые прошли перед
ее глазами за все эти годы? Возможно ли что-то поправить? А если прошлое
можно изменить, то вправе ли она отказаться от этого? Они "вылепили",
создали ее, как говорила Путукам. Конечно, это ничего не значит, это просто
суеверие, и все же в тот вечер она не смогла заставить себя ни есть, ни
спать, вновь и вновь вспоминая ту странную молитву.
Тагири поднялась с циновки и взглянула на часы. Уже перевалило за
полночь, а она так и не заснула. Служба разрешала своим сотрудникам, где бы
они ни жили, сохранять привычный образ жизни и быта, и в Джубе это
соблюдалось особенно ревностно. Итак, она лежала на сплетенной из камыша
циновке в хижине, где прохладу создавал только ветер, свободно проникавший
сквозь стены. Сегодня как раз дул бриз, и в хижине было прохладно. Поэтому
не жара была причиной ее бессонницы. Ей не давала заснуть молитва жителей
Анкуаш.
Она натянула на себя платье и пошла в лабораторию, где кое-кто из
сотрудников еще работал. У них не было фиксированного рабочего дня. Она
велела своему Трусайту опять показать ей Анкуаш, но уже через несколько
секунд не выдержала и переключилась на другое. Высадка Колумба на берег
Эспаньолы. Крушение "Санта-Марии", форт, построенный им для людей с
погибшего корабля, которых он не мог взять с собой домой. Ей нелегко было
увидеть все это еще раз — то, как матросы пытались превратить в рабов
жителей близлежащих деревень, а те пытались спастись бегством; похищение
девушек, групповые изнасилования, кончавшиеся смертельным исходом.
Затем индейцы нескольких племен начали оказывать сопротивление. Это не
были обычные схватки с целью захвата пленников, которых потом приносили в
жертву богам. Не походило это и на вооруженные набеги карибов. На сей раз
это была война нового типа — война-отмщение. А может быть, не такая уж и
новая, осознала Тагири. Эти, уже не раз наблюдавшиеся ею сцены,
сопровождались полным переводом и, по-видимому, у туземцев уже было и
название для этой войны на уничтожение. Они называли ее "война с деревней
белых людей". Как-то раз утром экипаж "Санта-Марии" проснулся и увидел куски
тел своих часовых, разбросанные по всему форту, и пятьсот воинов-индейцев, в
великолепных боевых нарядах, украшенных перьями, внутри ограды. Разумеется,
испанцы тут же сдались.
В этом случае, однако, индейцы не соблюдали традиционный ритуал
усыновления своих пленников перед жертвоприношением. Они вовсе не собирались
превращать этих жалких насильников, воров и убийц в богов перед смертью.
Прежде чем взять пленника под стражу, никто не произносил обычной формулы
"Он мне как сын любимый".
Жертвоприношения не будет, но это не означает, что не будет крови и
мучений. Смерть, когда она, наконец, наступала, была желанным избавлением.
Тагири знала, что некоторые из туземцев получали удовольствие, наблюдая за
происходящим, ибо это была одна из немногих побед индейцев над испанцами,
одна из первых побед темнокожих людей над самонадеянными белыми. Тагири была
не в силах просмотреть все до конца: ей не доставляло никакой радости, когда
у нее на глазах мучили и убивали людей, пусть даже они были чудовищными
преступниками, мучившими и убивавшими других. Она слишком хорошо усвоила,
что в глазах испанцев их жертвы не были людьми. Очевидно, это заложено в
нашей природе, подумала она. Когда мы собираемся получить удовольствие от
собственной жестокости, нам необходимо представить себе, что наша жертва --
либо зверь, либо бог. Испанские моряки видели в индейцах животных;
единственное, что доказали индейцы своей жестокой местью — это то, что и
они поступают таким же образом.
К тому же, в этих сценах не было ничего из того, что ей нужно было
увидеть. Она переключила Трусайт на изображение каюты Колумба на "Нинье" в
тот момент, когда он писал письмо королю Арагонскому и королеве Кастильской.
В нем он описывал несметные богатства в виде золота и пряностей, ценной
древесины, экзотических животных и необъятных земель, население которых
можно обратить в христианскую веру, а также заполучить несчетное количество
рабов. Тагири уже видела эту сцену раньше, и лишь поражалась тому, что
Колумб не усматривал никакого противоречия, обещая своим повелителям
превратить в христиан и рабов один и тот же народ. Однако на этот раз Тагири
отметила еще кое-что, поразившее ее. Она хорошо знала, что Колумб не нашел
никаких золотых гор: у индейцев он мог увидеть не больше золота, чем у
самого богатого крестьянина в любой испанской деревушке. То есть несколько
золотых вещиц. Он не понял почти ничего из того, что ему говорили индейцы,
хотя был убежден, что они рассказывали ему о золоте, которое можно найти в
глубине страны. В глубине страны? Они указывали ему на запад, в страну
Карибского моря, но Колумб не мог знать об этом. Он не видел даже отблеска
тех несметных богатств, которыми владели инки и мексиканцы. Европейцы увидят
их лишь спустя двадцать с лишним лет. И к тому времени, когда золото оттуда,
наконец, потечет рекой в Испанию, Колумб будет мертв. И все же, просмотрев
эту сцену подряд два раза, она подумала: он не лжет. Он знает, что золото
там есть. Он совершенно уверен в этом, хотя никогда не видел его и никогда в
жизни не увидит.
Тагири поняла, что именно так ему удалось обратить взоры Европы на
Запад. Силой своей непоколебимой убежденности. Если бы король и королева
Испании принимали решение только на основании тех вещественных
доказательств, которые Колумб привез с собой, никто больше не отправился бы
по его пути. Где же пряности? Где золото? Все, что он привез в Испанию, не
возместило расходов даже на его собственную экспедицию. Кто же будет после
этого бросать деньги на ветер?
Колумб сделал свои многообещающие заявления без каких бы то ни было
реальных доказательств. Он открыл Чипангу; Катей и Острова Пряностей
находились неподалеку. Все это было обманом, иначе Колумб привез бы товары,
доказывающие это. И все же все, кто его видел, слышал или знал, поверили бы,
что этот человек не лжет, что он всей душой верит в то, что говорит.
Благодаря его силе убеждения финансировались новые экспедиции, отправлялись
в путь все новые и новые корабли; пали великие цивилизации, а золото и
серебро заморского континента потекли на восток; миллионы людей умерли от
эпидемий, а оставшиеся в живых бессильно взирали на то, как чужеземцы
навсегда воцарились на их земле.
И все потому, что никто не усомнился в правоте Колумба, когда он
говорил о том, чего сам не видел.
Тагири просмотрела записи сцены в Анкуаше, с того момента, когда
Путукам рассказывала о своем сне. Она видела меня и Хасана, подумала Тагири.
А Колумб видел золото. Непонятно как, но он видел его, хотя в
действительности его увидят лишь несколько десятилетий спустя. Мы с нашей
аппаратурой можем заглянуть только в прошлое, а этот генуэзец и эта индианка
увидели то, чего не мог увидеть никто. И они не ошиблись, хотя это
невозможно было объяснить ни рассудком, ни логикой.
Было четыре часа утра, когда Тагири подошла к двери хижины Хасана. Если
бы она хлопнула в ладоши или позвала его, то разбудила бы других. Поэтому
она тихонько вошла внутрь и увидела, что и он еще не спит.
— Ты знал, что я приду, — сказала Тагири.
— Я бы сам пришел к тебе, если бы у меня хватило духу, — ответил
Хасан.
— Это можно сделать, — выпалила она. — Мы можем это изменить. Мы
можем кое-что предотвратить. Нечто ужасное. Мы можем сделать так, чтобы
этого не произошло. Мы можем вернуться в прошлое и сделать его лучше.
Он не вымолвил ни слова. Он ждал.
— Неужели ты считаешь, я не думал об этом? — спросил Хасан. — Вновь
и вновь. Взгляни на мир вокруг нас, Тагири. Человечество, наконец, живет
мирно, без войн. Ушли в прошлое эпидемии. Дети больше не умирают от голода и
не остаются неграмотными. Мир постепенно исцеляется. А ведь все могло быть
иначе, намного хуже. Какие же изменения, внесенные нами в прошлое, могли бы
оправдать утрату всего того, чего достигло человечество?
— Я скажу тебе, какое изменение стоило бы этого, — ответила она. --
Человечество не нуждалось бы в возрождении, если бы его не уничтожили.
— Стало быть, ты считаешь, что мы могли бы сделать что-то такое, что
изменило бы к лучшему природу человека? Уничтожило бы соперничество между
народами? Убедило бы людей, что делиться друг с другом лучше, чем
завидовать?
— А изменилась ли природа человека даже в наше время? — спросила
Тагири. — Думаю, что нет. Разве сейчас исчезли жадность, жажда власти,
тщеславие и злоба? Единственная разница в том, что мы знаем последствия
всего этого и боимся их. Мы научились владеть собой. Мы стали, наконец,
цивилизованными людьми.
— Итак, ты полагаешь, что мы можем сделать цивилизованными наших
предков?
— Я думаю, — ответила Тагири, — что если мы можем найти какой-то
способ осуществить это, надежный способ помешать человечеству раздирать себя
на части, как оно делало в прошлом, то мы обязаны сделать это. Проникнуть в
прошлое и предотвратить болезнь лучше, чем начать лечить больного, когда он
уже на пороге смерти. Мы должны создать мир, где убийцы не будут
торжествовать победу.
— Насколько я тебя знаю, Тагири, — сказал Ха-сан, — ты не пришла бы
сюда ночью, если бы уже не знала, как можно решить эту проблему.
— Колумб, — сказала она.
— Всего-навсего один моряк? И он явился причиной краха всего мира?
— Дело в том, что когда он отправился в путь, его экспедиция на Запад
не была чем-то неизбежным. Португальцы должны были вот-вот найти дорогу на
Восток. Никто и понятия не имел о существовании какого-то неизвестного
континента. Самые сведущие люди знали, что мир огромен, и считали, что между
Испанией и Китаем простирается вдвое более широкий океан, чем Тихий.
Португальцы решились бы поплыть на Запад, лишь построив судно, которое, по
их мнению, могло бы пересечь этот океан. Даже если бы им удалось случайно
добраться до берегов Бразилии, то они не извлекли бы из этого никакой
выгоды. Это сухая, выжженная солнцем земля с редким населением, которая,
наверняка, не привлекла бы их внимания, как раньше их не заинтересовала
Африка. Ее они стали осваивать лишь спустя четыре века после того, как
исследовали побережье.
— Ты неплохо подготовлена, — заметил Хасан.
— Я просто размышляла, — ответила Тагири. — Все это я знала
давным-давно. То, что произошло потом, объясняется тем, что Колумб, приплыв
в Америку, был абсолютно убежден, что достиг Востока. Просто обнаружить
новый континент или новые земли еще ничего не значит, — ведь викинги
высадились в Америке до Колумба. И к чему это привело? Если бы кто-нибудь
другой случайно добрался до берегов Кубы или восточной оконечности Бразилии,
то это повлекло бы за собой ничуть не больше последствий, чем бессмысленные
высадки в Винланде или на побережье Гвинеи. Другие мореплаватели последовали
за Колумбом только потому, что поверили его сообщениям о несметных
богатствах открытой им земли, хотя они подтвердились лишь после его смерти.
Неужели ты не понимаешь? Завоевание европейцами Америки и, таким образом,
мира, произошло не потому, что кто-то вообще поплыл на Запад, а потому, что
это был Колумб.
— Получается, что один человек в ответе за опустошение нашей планеты?
— Конечно нет, — возразила Тагири. — Ив любом случае я говорю не о
моральной ответственности. Я рассуждаю о причине. Европа в те времена уже
была Европой, и Колумб не имел к этому никакого отношения. Те страшные
религиозные и династические войны, которые бушевали в Европе на протяжении
многих поколений, финансировались за счет награбленных в Америке богатств.
Если бы Европа не завладела Америкой, разве могла бы она распространить свое
влияние на весь мир? Неужели ты думаешь, что мир, где господствовал ислам
или китайская демократия, уничтожил бы себя так, как это сделали мы, — в
мире, где каждая нация пыталась стать как можно более европейской?
— Конечно уничтожил бы, — сказал Хасан. — Ведь грабеж изобрели не
европейцы.
— Согласна, но они изобрели машины и механизмы, сделавшие грабеж
невероятно эффективным. Машины, которые высосали всю нефть из земных недр. А
потом войны и голод распространились по всем континентам, и в итоге девять
десятых всего человечества погибло.
— Так, значит, это Колумб несет ответственность за развитие техники?
— Ну как ты не понимаешь, Хасан, я вовсе не ищу виноватых.
— Да, я понимаю, Тагири.
— Я ищу такую точку в истории, когда малейшее, простейшее изменение
избавило бы мир от значительной части пережитых им страданий. При этом было
бы потеряно наименьшее количество цивилизаций, минимальное количество людей
попало бы в рабство; наименьшее число видов растительного и животного мира
исчезло бы с лица земли, и наименьшее количество природных ресурсов
оказалось бы на грани истощения. Все сходится к тому моменту, когда Колумб
вернулся в Европу со своими рассказами о золоте, рабах и народах, которых
можно превратить в христиан, подданных короля и королевы.
— Значит, ты хочешь убить Колумба? Тагири вздрогнула.
— Нет, — ответила она. — Да и возможно ли это, даже если мы
когда-нибудь и смогли бы физически перенестись в прошлое? Да и зачем убивать
его? Единственное, что нужно сделать, это убедить его отказаться от своего
плана отправиться на Запад. Прежде чем решить, как это сделать, мы должны
узнать, какими возможностями располагаем. Но на убийство я никогда не
соглашусь. Колумб вовсе не был чудовищем. Все это знают с тех самых пор, как
хроновизор показал нам его историю. Его пороки были пороками времени и
общества, а по своим достоинствам он превосходил многих современников. Он
был великим человеком. Я отнюдь не собираюсь ликвидировать жизнь великого
человека.
Хасан задумчиво кивнул.
— Давай скажем так: если бы мы знали, что можем заставить Колумба
отказаться от своей затеи, и если после тщательного исследования мы
удостоверимся, что, помешав ему, мы действительно изменим с того момента
гибельный для человечества путь развития, то тогда, возможно, стоило бы
ликвидировать наш век, как совершенно ненужный.
— Да, — промолвила Тагири.
— Чтобы найти ответы на эти вопросы, возможно, потребуется жизнь
нескольких поколений.
— Может быть, — сказала Тагири. — Но, может быть, и нет.
— И даже если мы будем полностью уверены в правильности своего
решения, может оказаться, что мы ошиблись, и мир может стать еще хуже, чем
был.
— С одной лишь разницей, — возразила Тагири. — Если мы помешаем
Колумбу, мы можем быть уверены: Путукам и Байку никогда не умрут под ударами
испанских мечей.
— Пока что я с тобой согласен, — сказал Хасан. — Но давай попробуем
выяснить, насколько возможно и желательно осуществить подобную задачу. Нужно
узнать, согласны ли наши современники с тем, что такую попытку стоит
предпринять и что она оправданна. И если они согласятся, я буду участвовать
вместе с тобой в этом предприятии.
Он говорил с такой уверенностью! Но Тагири почему-то почувствовала, что
у нее кружится голова, как будто она стоит на краю глубокой пропасти, а
земля вокруг чуть покачнулась у нее под ногами. Какой же дерзостью надо
обладать, чтобы просто представить себе, что ты можешь проникнуть в прошлое
и что-то изменить там?! Кто я такая, подумала она, чтобы отважиться ответить
на молитвы, обращенные к богам?
И все же, несмотря на эти сомнения, она приняла решение. У европейцев
уже было свое будущее, когда осуществились их самые смелые мечты; именно их
будущее стало сейчас темным прошлым ее мира, и именно последствия их выбора
теперь предстояло стереть с лица Земли.
Эти сбывшиеся мечты европейцев привели к тому, что ее мир только начал
выздоравливать после тяжелой болезни, и лечение будет продолжаться еще
тысячу лет. Столько всего было утеряно безвозвратно, сохранившись лишь на
лентах голограмм Службы! Поэтому, если в моих силах помешать тому, чтобы эти
мечты возникли вообще, и создать будущее для совершенно других людей, кто
посмеет сказать, что я неправа? Ведь не будет же от этого хуже! Христофор
Колумб — Кристобаль Колон, как называли его испанцы; Кристофоро Коломбо,
как он был крещен в Генуе, — он так и не откроет Америку, если она найдет
способ помешать ему. Молитва жителей деревни Анкуаш будет услышана.
Ответив на эту молитву, она утолит и свою жажду, которая так мучает ее.
Конечно, ей никогда не удастся заглушить безнадежную тоску в глазах всех
рабов всех времен. Ей никогда не удастся стереть скорбь с лица своей
пра-пра...бабушки Дико и ее малыша Аго, когда-то такого веселого мальчугана.
Она никогда не сможет ни воскресить рабов, ни вернуть им свободу. Но она
может осуществить свой план и, сделав это, она сбросит, наконец, с себя то
бремя, которое копилось в ней все эти годы. И так она будет знать, что
сделала все возможное, чтобы исцелить прошлое.
На следующее утро Тагири и Хасан доложили начальству обо всем, что
произошло. В течение многих недель самые высокопоставленные руководители
Службы и множество начальников из других организаций приходили к ним
посмотреть ленту с голограммой и обсудить, что бы это могло значить. Они
слушали ответы Тагири и Хасана на свои вопросы и предлагали собственные
решения. В конце концов, они дали согласие на новую программу исследования
того, что могло бы означать видение Путукам, и назвали ее проектом "Колумб".
Название было вполне удачным, поскольку по размаху проект напоминал безумное
путешествие Колумба, начатое им в 1492 году, а также потому, что проект мог
ликвидировать великое открытие Колумбом Америки.
Само собой разумеется, Тагири продолжала и работу по изучению рабства,
но теперь они, вместе с Ха-саном и совершенно особой по составу группой
сотрудников, запустили новый проект. Хасан руководил группой, изучавшей
историю, задачей которой было выяснить, даст ли желаемый результат отмена
путешествия Колумба, а также, не существует ли какое-нибудь другое, более
желательное и легко осуществимое изменение для достижения той же цели.
Тагири же делила свое время между проектом по изучению рабства и
координацией деятельности десятка физиков и инженеров, пытавшихся точно
определить механизм действия "отката" времени, а также усовершенствовать
машины времени настолько, чтобы получить возможность изменять прошлое.
Еще в начале своей совместной работы Тагири и Хасан поженились, и
теперь у них были сын и дочь. Дочь они назвали Дико, а сына — Аго. Дети
росли крепкими и умными, окруженные родительской любовью, и уже с ранних лет
приобщились к интересам родителей, связанным с проектом "Колумб". Аго вырос
и стал летчиком, проносясь над землей быстро и легко, как птица. Дико же не
покинула родительский дом. Она изучала аппаратуру и языки, связанные с
работой ее родителей, слушала и запоминала их рассказы, проводя с ними все
свое время. Не раз Тагири, глядя на мужа и детей, думала: что если какой-то
чужеземец украл бы моего сына, сделал из него раба, и я никогда больше не
увидела бы его? Что если вторглась бы какая-то армия, и солдаты убили бы
моего мужа и изнасиловали мою дочь? И что если в каком-то другом месте
другие люди безмятежно смотрели бы на происходящее и ничем не помогли бы
нам, боясь нарушить свое счастье? Что бы я подумала о них? Что же это за
люди, которые могут поступать таким образом?
ГЛАВА III. МЕЧТА
Иногда Дико казалось, что она выросла вместе с Христофором Колумбом,
что он был ее дядей, дедушкой, старшим братом. Он всегда присутствовал в
работе ее матери, сцены из его жизни вновь и вновь проигрывались перед ее
глазами.
В одном из ее самых ранних воспоминаний Колумб отдавал своим людям
приказ захватить нескольких индейцев, чтобы увезти их в Испанию в качестве
рабов. Дико была слишком мала, чтобы до конца осознать значение
происходящего. Но она понимала, что люди в голограмме ненастоящие, и, когда
мать как-то раз с яростью закричала: "Я не дам тебе этого сделать!". Дико
подумала, что она обращается к ней, и расплакалась.
— Успокойся, — сказала мама, качая ее на руках, — я говорила не с
тобой, а с человеком в голограмме.
— Но он тебя не слышит, — возразила Дико.
— Когда-нибудь услышит.
— Папа говорит, что он умер сто лет назад.
— Гораздо раньше, моя малышка.
— Почему ты так рассердилась на него? Он что, — плохой?
— Он жил в плохое время, — объяснила мама. — Он был великим
человеком в плохое время.
Дико не понимала моральной подоплеки всего этого. Единственное, чему
научил ее этот эпизод, было то, что каким-то образом люди в голограмме
все-таки реальны, и что человек по имени Кристофоро Коломбо, или Кристобаль
Колон, или Христофор Колумб, был очень, очень важен для мамы.
Он стал важным и для Дико. Мысли о нем никогда не оставляли ее. Она
видела, как он играет, будучи еще ребенком. Видела, как он ведет бесконечные
споры со священнослужителями в Испании. Она видела его коленопреклоненным
перед королем Арагонским и королевой Кастильской. Видела, как он тщетно
пытается на латинском, испанском и португальском языках, на генуэзском
диалекте заговорить с индейцами. Она видела, как он навещает своего сына в
монастыре Ла Рабида.
Когда ей исполнилось пять лет. Дико спросила мать:
— Почему его сын не живет вместе с ним?
— С кем?
— С Кристофоро, — ответила Дико. — Почему его маленький сын живет в
монастыре?
— Потому что у Коломбо нет жены.
— Я знаю, — сказала Дико, — она умерла.
— Поэтому, пока он пытается получить разрешение короля и королевы
отправиться в плавание на Запад, кто-то должен позаботиться о его сыне и
дать ему образование.
— Но у Кристофоро ведь есть другая жена, — возразила Дико.
— Это не жена.
— Они спят вместе, — удивилась Дико.
— Чем ты занималась, пока меня не было? — спросила мама. — Смотрела
голограммы?
— Но ты же всегда здесь, мама, — сказала Дико.
— Это не ответ, хитрая девчонка. Так что же ты видела?
— У Кристофоро есть еще один мальчик, от другой жены, — сказала Дико.
— Он никогда не будет жить в монастыре.
— Это пот...
