Орсон Скотт Кард. Искупление Христофора Колумба
страница №6
... ему полезным для его дела. Но и тогда он не забывал, чтоГосподь повелел ему отправиться на запад южным путем и вернуться северным.
Эти земли, о которых рассказывали исландцы, не были "великими царствами"
Востока, уж это-то было ясно.
Ему нужно было каким-то образом организовать экспедицию, чтобы
исследовать западную часть океана. Несколько раз на торговых судах он ходил
на Азорские острова и Мадейру. Обычно португальцы не пропускали чужеземцев
дальше, в воды, омывавшие побережье Африки, но они охотно принимали их на
Мадейре, где те покупали африканское золото и слоновую кость, или на Азорах,
чтобы продать съестные припасы по несколько вздутым ценам. Посетив эти
места, Колумб узнал, что каждые несколько месяцев большие караваны судов,
направлявшиеся в Африку, заходили на Мадейру. Сама Африка Колумба не
интересовала, но он жаждал заполучить в свое распоряжение такие флотилии.
Каким-то образом ему нужно было возглавить одну из них, и направить на
запад, а не на юг. Но мог ли он надеяться хоть когда-нибудь добиться этого?
В Генуе его отец, по крайней мере, был преданным сторонником Фиески, и
это Колумб мог бы использовать для достижения своей цели. Здесь же, в
Португалии, все судоходство и все экспедиции находились под непосредственным
контролем короля. Получить суда, матросов и деньги для исследовательской
экспедиции можно было, только обратившись непосредственно к самому королю,
на что он, генуэзец и простой купец, вряд ли мог рассчитывать.
Поскольку он не имел в Португалии никаких фамильных связей, оставался
только один путь, чтобы приобрести их. Однако жениться на девушке из
знатного рода с большими связями, не обладая ни богатством, ни надеждами на
него в будущем, было поистине трудным делом. Ему нужно было подобрать себе
невесту из не очень знатного семейства, да к тому же не имевшего шансов
возвыситься. Семейства, стремящиеся улучшить свое положение в обществе,
обычно ищут брака с представителем более знатного рода. Обедневшие же
дворянские семейства, в особенности их младшие ветви, да еще с не очень
красивыми дочерьми и скудными средствами, могли отнестись к такому
чужеземному искателю приключений, как Колумб, если не очень благосклонно,
то, по крайней мере, терпимо. Или же, наконец, они могли просто смириться с
судьбой.
То ли потому, что он чуть не погиб в море, то ли потому, что Бог хотел,
чтобы он выглядел более аристократично, но Колумб начал быстро седеть. Его
седеющие волосы при все еще молодом лице и бодрых энергичных движениях,
неизменно обращали на себя внимание. Каждый раз, отправляясь куда-либо по
делам, стремясь добиться успеха в торговле, где предпочтение всегда
отдавалось своим, португальцам, он взял себе за правило посещать церковь
Всех Святых. Сюда, прослушать мессу, принять причастие, исповедаться,
приводили, не спуская с них глаз, дочерей на выданье матери из семейств
недостаточно богатых, чтобы иметь своего домашнего священника.
Там-то он и увидел Фелипу, или, скорее, удостоверился, что она заметила
его. Он со всей деликатностью навел справки о нескольких молодых сеньоритах,
и то, что он узнал о ней, выглядело достаточно многообещающим. Ее отец,
губернатор Перестрелло, был человеком известным и влиятельным в своих
кругах, с определенными притязаниями на знатность, которые никто не
оспаривал в течение его жизни, потому что он был одним из молодых моряков,
воспитанных принцем Генрихом Мореплавателем, и отличился при взятии Мадейры.
В награду его назначили губернатором небольшого островка Порто-Санто, почти
безводного клочка земли. Единственная ценность этого поста заключалась в
том, что он завоевал ему известный авторитет в Лиссабоне. Теперь губернатора
уже не было в живых, но его не забыли. И человек, женившийся на его дочери,
смог бы встречаться с мореплавателями и установить контакты при дворе,
которые в конце концов помогли бы ему предстать перед королем.
Брат Фелипы все еще оставался губернатором острова, а мать, дона Мониц,
железной рукой управляла семейством, включая и брата. Именно на нее, а не на
Фелипу, должен был произвести впечатление Колумб, но вначале ему нужно было
обратить на себя внимание Фелипы. Сделать это оказалось нетрудно. Рассказ о
том, как Колумб доплыл до берега после знаменитой битвы между генуэзским
торговым флотом и французским пиратом Кулоном, передавался из уст в уста.
Колумб взял себе за правило категорически отрицать свой личный героизм в
этой истории.
— Все, что я делал, — это бросал горшки и поджег суда, в том числе и
свое собственное. Куда более отважные и достойные люди, чем я, сражались с
пиратами и умирали. А затем... Я поплыл. Если бы на меня польстились акулы,
меня бы здесь не было. Какой же я герой?
Колумб понимал, что именно так он должен себя вести в обществе,
привыкшем к хвастовству. Людям нравилось слышать, как хвастают их
соотечественники, потому что они хотели видеть в них своих героев, однако
чужеземец должен отрицать, что обладает какими-то особенными достоинствами,
тогда он скорее понравится им.
Это сработало хорошо. Фелипа уже раньше слышала о нем, и в церкви он
заметил, что она смотрит на него, и поклонился. Она вспыхнула и отвернулась.
Довольно некрасивая девушка. Отец ее был воином, а мать фигурой напоминала
крепость — дочь унаследовала отцовский суровый взгляд и внушительную
комплекцию матери. Однако, когда приличествующая ситуации краска сошла с ее
лица, и она опять обернулась, в ее улыбке сквозили доброта и юмор. Она
понимала, что они затеяли игру, и не возражала. В конце концов она не такая
уж завидная партия, и если этот честолюбивый генуэзец обхаживает ее, чтобы
воспользоваться связями ее семьи, то чем это хуже тех случаев, когда
честолюбивые сеньоры ухаживают за дочерьми из более зажиточных семейств,
стремясь воспользоваться их богатством? Вряд ли можно ожидать, что девушку,
занимающую определенное положение в обществе, возьмут в жены только из-за ее
собственных достоинств. Они мало влияли на исходную цену при условии,
разумеется, что она сохранила девственность, а уж эту фамильную
драгоценность берегли, как зеницу ока.
Обмен взглядами в церкви закончился приглашением в дом Перестрелло, где
дона Мониц принимала Колумба пять раз, прежде чем дала согласие на встречу с
Фелипой, да и то лишь потому, что стороны уже согласились сыграть свадьбу.
Было решено, что Колумбу придется перестать заниматься торговлей в открытую
— его морские экспедиции уже не могли иметь явно коммерческий характер; и
теперь его брату Бартоломео, приехавшему из Генуи, предстояло стать
владельцем лавки, торговавшей морскими картами, которую Колумб открыл
незадолго до этого. Колумб же будет жить как знатный господин и лишь иногда
заходить туда, чтобы дать своему брату пару советов. Это устраивало как
Колумба, так и Бартоломео.
Наконец, Колумб встретился с Фелипой, и вскоре после этого они
поженились. Дона Мониц прекрасно понимала, во всяком случае ей так казалось,
что нужно этому генуэзскому искателю приключений. Она была совершенно
уверена, что как только зять получит доступ в светское общество, он
немедленно начнет заводить себе хорошеньких и богатых любовниц, стремясь
установить более тесные и многообещающие связи при дворе. Она уже тысячу раз
встречала мужчин подобного типа и видела их насквозь. Поэтому,
непосредственно перед бракосочетанием, она изрядно удивила всех, объявив,
что ее сын, губернатор Порто-Санто, пригласил Фелипу с мужем пожить у него
на острове. Сама она тоже, конечно, поедет к нему, поскольку не видит причин
оставаться в Лиссабоне, когда ее дорогая дочь Фелипа и ее драгоценный сын,
губернатор, вся ее семья (о других замужних дочерях она умолчала) будет
находиться в сотнях миль от нее на острове в Атлантическом океане. К тому
же, климат на островах Мадейры намного теплее и приятнее.
Фелипа решила, что это, несомненно, прекрасная мысль. Она уже успела
полюбить остров, но к изумлению доны Мониц, Колумб также с воодушевлением
принял приглашение. Его немало позабавила ее явная растерянность, но он и
виду не подал. Колумб разгадал ход ее мыслей: раз он хочет ехать, значит тут
что-то не так. Но все дело было в том, что она и понятия не имела о его
истинных намерениях. Он был на службе у Бога, и, в конце концов, ему
придется появиться при дворе, чтобы получить королевское согласие на
путешествие на Запад. Но пройдут годы, прежде чем он будет готов к
осуществлению своего плана. Ему не хватает опыта, ему нужны карты и книги,
нужно время, чтобы все продумать. Бедная дона Мониц — она не понимает, что
Порто-Санто лежит непосредственно на пути, по которому португальские
экспедиции направляются вдоль побережья Африки. Они все делают заход на
Мадейру, и там Колумб сможет узнать много полезного о том, как возглавлять
экспедиции, как наносить на карту неизвестные территории, как преодолевать
большие расстояния в незнакомых морях. У старика Перестрелло, покойного отца
Фелипы, была в Порто-Санто небольшая, но ценная для Колумба библиотека,
которой он непременно воспользуется. Таким образом, если он овладеет
некоторыми навыками португальцев в судовождении, а копаясь в старых
рукописях, он, с Божьей помощью, наткнется на важные для него сведения, он
сможет узнать что-то обнадеживающее для предстоящего путешествия на запад.
Для Фелипы плавание оказалось сплошным мучением. Никогда раньше она не
знала, что такое морская болезнь, и к моменту их прибытия на Порто-Санто
дона Мониц была убеждена, что дочь уже беременна. И действительно, спустя
девять месяцев на свет появился Диего. Фелипа долго приходила в себя после
беременности и родов, но когда силы вернулись к ней, она полностью посвятила
себя ребенку. Ее мать с отвращением наблюдала за происходящим, поскольку для
такого дела всегда существовали кормилицы и няньки. Но она не вмешивалась и
правильно делала, ибо вскоре выяснилось, что ребенок — это единственное,
что было у Фелипы: ее муж, похоже, не очень нуждался в ее обществе. Более
того, он все время искал случая, чтобы покинуть остров, — но не для того,
чтобы отправиться ко двору. Нет, он пытался использовать малейшую
возможность, чтобы попасть на какой-нибудь корабль, направлявшийся вдоль
побережья Африки.
Однако, чем больше он старался, тем меньше надежды оставалось у него на
это. Как ни крути, а он генуэзец, и не одному капитану приходило в голову,
что Колумб, возможно, специально породнился с семьей моряка, чтобы изучить
африканское побережье, а затем вернуться в Геную и привести за собой
итальянские суда, конкурентов португальских. Это, конечно, было бы
недопустимо. Поэтому не было и речи о том, чтобы Колумб добился того, что
ему действительно было нужно.
Видя подавленное состояние мужа, Фелипа стала упрашивать мать сделать
что-то для ее дорогого Кристовао.
— Он любит море, — говорила она, — он мечтает о больших
путешествиях. Неужели ты не можешь ничего для него сделать?
В результате та привела своего зятя в библиотеку покойного мужа и
открыла перед ним ящики с картами и бесценными книгами. Благодарность
Колумба не знала границ. Впервые ей показалось, что он, возможно, вполне
искренен, и его мало интересует африканское побережье. Его просто привлекает
мореплавание, и он мечтает о дальних путешествиях без какой-либо
определенной цели.
Теперь Колумб проводил почти все свое время, склонившись над книгами и
картами. Само собой разумеется, он не нашел никаких карт Западного океана,
потому что ни один человек, забравшийся дальше Азорских или Канарских
островов, или островов Зеленого мыса, так и не вернулся обратно. Он узнал,
однако, что португальские моряки не любили близко подходить к побережью
Африки. Вместо этого, они отплывали далеко в море, чтобы воспользоваться
более сильными и удобными ветрами и большими глубинами, пока не определяли
по своим приборам, что заплыли на юг так же далеко, как и в предыдущий раз.
Тогда они поворачивали на восток, к земле, надеясь, что на этот раз заплыли
на юг дальше самой южной оконечности Африки, что они найдут путь, ведущий на
восток, к Индии. Именно таким образом португальцы и открыли Мадейру, а затем
острова Зеленого мыса. Некоторые искатели приключений того времени верили в
то, что дальше к западу находятся цепочки островов, и плыли дальше, чтобы
убедиться в этом. Но каждое такое плавание заканчивалось разочарованием или
трагедией, и никто уже больше не верил, что на западе и на юге есть другие
острова.
И все же Колумб не мог считать пустым вымыслом старые рассказы, которые
когда-то увлекали моряков на поиски лежащих к западу островов. С
неослабевающим интересом он читал записанную когда-то историю о мертвом
матросе, прибитом волнами к берегам Африки или Канарских островов, либо
островов Зеленого мыса, под одеждой которого нашли размокшую карту с
нанесенными на ней островами, расположенными на западе, куда успел доплыть
его корабль и где он затонул. Рассказы о плавающих стволах деревьев
неизвестных пород, о стаях птиц, паривших на горизонте к югу или к западу, о
телах утопленников с более круглыми, чем у европейцев, лицами и темной, но
не такой черной, как у африканцев, кожей. Все эти свидетельства относились к
давно прошедшим временам и отражали сокровенную мечту многих моряков. Но он
знал то, что не дано было знать никому другому — Господь повелел ему
достичь великих царств Востока, плывя на запад. А это означало, что не все в
этих рассказах было досужим вымыслом, была в них и правда.
Но все равно это не могло быть веским доводом для тех, кто будет
решать, финансировать ли отправляющуюся на запад экспедицию. Чтобы убедить
короля, нужно было сначала убедить состоявших на службе при дворе ученых,
для чего нужны серьезные доказательства, а не россказни моряков. Поэтому
книги, хранившиеся в библиотеке покойного губернатора Порто-Санто, оказались
для Колумба подлинным сокровищем: как выяснилось, Перестрелло увлекался
географией и в его библиотеке нашлись латинские переводы трудов Птолемея.
Знакомство с ними подействовало на Колумба, как холодный душ. Птолемей
утверждал, что самая западная оконечность Европы отстоит от самой восточной
оконечности Азии на 180 градусов, то есть на половину окружности Земли.
Совершить такое путешествие через океан было безнадежным делом. Ни на одном
судне нельзя было бы разместить достаточное количество припасов, а также
сохранить их свежими в течение того времени, которое потребуется, чтобы
покрыть хотя бы четверть этого расстояния.
И тем не менее Бог сказал ему, что он может достичь Востока, плывя на
запад. Поэтому Птолемей, наверняка, ошибся, причем достаточно основательно.
Он допустил грубейшую, непростительную ошибку, и Колумб обязан найти способ
доказать это. Для того чтобы король позволил ему возглавить суда, которые
поплывут на запад во исполнение воли Божией.
Было бы намного проще, твердил он в своих безмолвных молитвах,
обращенных к Святой Троице, если бы вы послали ангела к королю Португалии
возвестить ему волю Господа. Почему вы остановили свой выбор на мне? Ведь
никто не захочет слушать меня!
Но Бог молчал, поэтому Колумб продолжал размышлять, изучать старинные
рукописи и искать способ, как доказать другим то, что он считал истиной и о
чем до сих пор никто не догадывался — что Земной шар намного меньше, что
Восток и Запад расположены гораздо ближе друг к другу, чем полагали древние.
А поскольку ученые примут в качестве единственного доказательства только
книги, написанные древними, Колумбу придется как-то разыскать труды этих
авторов, в которых указываются такие размеры Земли, которые он считал
истинными. Он нашел некоторые полезные для него мысли в книге кардинала
д'Айли "Imago Mundi" ("Картина мира"), сборнике трудов авторов древности. Из
нее он узнал: Маринус Тирский считал, что протяженность мировой суши
составляет не 180 градусов, а 225, и, следовательно, океан занимает только
135 градусов. Это по-прежнему было слишком много, но все же вселяло надежду.
Неважно, что Птолемей жил и творил уже после Маринуса Тирского, что он
проверил сделанные Маринусом вычисления и опроверг их результаты. Маринус
предложил такую картину мира, которая помогла Колумбу доказать свою правоту,
поэтому Маринус был для него большим авторитетом. Он нашел также полезные
высказывания у Аристотеля, Сенеки и Плиния.
Затем его осенило, что все эти древние ученые ничего не знали об
открытиях Марко Поло, сделанных во время его путешествия в Катей. Добавим 28
градусов суши, открытой им, а затем еще 30 градусов, чтобы учесть расстояние
между Катеем и островным государством Чипангу, и тогда останется только 77
градусов океана, который предстоит пересечь. Вычтем затем еще 9 градусов,
учитывая, что его путешествие начнется с Канарских островов, расположенных
на юго-западе и наиболее удобных для начала путешествия, которое повелел ему
выполнить Господь. И тогда флотилии Колумба придется пересечь лишь 68
градусов океана.
И все же, это слишком много. Но, наверняка, и в расчетах Марко Поло, и
в вычислениях древних были ошибки. Отнимем еще 8 градусов и округлим цифру
до 601 Но и это расстояние непомерно велико. Одна шестая окружности Земли
между Канарскими островами и Чипангу — это значит, что придется пройти
более 3000 миль без захода в порт. Как ни старался Колумб, он не мог найти у
древних доказательств того, что он считал истиной: для того чтобы доплыть из
Европы в великие царства Востока, потребуются дни или, от силы, недели.
Должны же быть еще какие-то сведения! Возможно, какой-то другой автор. Либо
же какой-то факт, который он пропустил. Что-то такое, что убедит ученых в
Лиссабоне поддержать его просьбу и рекомендовать королю Жуану поручить
Колумбу возглавить экспедицию.
Все это время Фелипа, судя по ее поведению, была чем-то озабочена и
даже расстроена. Колумб смутно подозревал, что она ждет от него больше
внимания и заботы, но он не мог отвлекаться на те пустяки, которые
интересовали ее. Во всяком случае сейчас, когда Бог возложил на его плечи
задачу, поистине достойную Геркулеса. Он женился не для того, чтобы
заниматься домом, и прямо говорил ей об этом. Его ждут большие дела, но он
не мог сказать, в чем они заключаются и кто поручил их ему, потому что ему
запретили это. И он видел, что Фелипа с каждым днем все больше и больше
обижается на него, в то время как у него все усиливалось раздражение в ответ
на то, что она так явно ищет его общества.
Фелипу много раз предупреждали, что мужчины по своей природе
требовательны и неверны, и она была готова к такому поведению со стороны
мужа. Но с ним, видимо, происходит что-то непонятное. Здесь, на острове, не
было ни одной женщины, на которую он мог бы обратить внимание. А у Диего уже
давно должны были бы появиться брат или сестра, но Колумб, похоже, не
испытывал к ней никакого влечения.
— Его интересуют только карты да старые книги, — жаловалась она
матери. — А кроме того — встречи с капитанами и штурманами, а также
людьми, которые уже пользовались или будут пользоваться благосклонным
вниманием короля.
Поначалу дона Мониц советовала ей потерпеть, говоря, что ненасытная
мужская похоть рано или поздно преодолеет равнодушие ее мужа. Однако, когда
этого не случилось, она, в конце концов, дала согласие на переезд с
уединенного Порто-Санто в дом, принадлежавший семье в Фуншале, самом большом
городе на главном из Мадейрских островов. Она надеялась, что если Колумб
сможет, наконец, удовлетворить свою страсть к морю, то он обратит внимание и
на Фелипу.
Однако, вместо этого он еще больше увлекся морем, и стал одним из самых
известных людей в порту Фуншала. Стоило какому-нибудь судну войти в порт,
как Колумб тут же оказывался на его борту; он дружески общался с капитаном и
штурманами, примечая количество съестных припасов, взятых на борт,
расспрашивая, на сколько их должно хватить, в общем, отмечая про себя все.
— Если он и шпион, — сказал один капитан доне Мониц, вдове своего
старого друга Перестрелло, — то очень уж неопытный: он собирает нужные ему
сведения, расспрашивая всех так неприкрыто и нетерпеливо! Мне думается, что
он просто влюблен в море и жалеет, что не родился португальцем, ибо тогда он
смог бы участвовать в крупных экспедициях.
— Но он не португалец и поэтому не может на это рассчитывать, --
заметила дона Мониц. — Почему он никак не успокоится? Ему совсем неплохо
живется с моей дочерью, и он бы жил еще лучше, если бы просто побольше
обращал на нее внимания.
В ответ старый моряк только рассмеялся.
— Если в душу мужика запало море, то что может предложить ему взамен
женщина? Что значит для него ребенок? Ветер — вот его женщина, а птицы --
его дети. Зачем вы удерживаете его на этих островах? Он постоянно окружен
морем, а плавать по нему все равно не может. Он генуэзец, и поэтому ему
никогда не позволят отправиться в еще неизведанные воды африканского
побережья. Но почему бы не дать ему возможность — нет, помочь ему --
отправиться с купеческими судами в другие места?
— Я вижу, вам цействительно понравился этот седовласый мужчина, при
котором моя дочь чувствует себя вдовой.
— Вдовой? Ну, может быть, лишь наполовину вдовой? В мире есть три типа
мужчин: живые, мертвые и моряки. Уж вы-то должны это знать: ваш муж был
одним из нас.
— Но он отказался от моря и остался дома.
— И умер, — сказал капитан с безжалостной прямотой. — У вашей Фелипы
есть сын, верно? Так пусть она отпустит мужа, чтобы он нажил состояние,
которое, а один прекрасный день, он оставит вашему внуку. Вы просто медленно
убиваете его, удерживая здесь.
Вот почему после двух лет пребывания на Мадейре дона Мониц неожиданно
заявила, что, по ее мнению, настало время вернуться в Лиссабон. Колумб
упаковал карты и книги тестя, и стал энергично готовиться к отъезду. При
этом он понимал, что Фелипе такая перемена не сулит никаких надежд.
Путешествие в Порто-Санто было для нее мучительным, несмотря на то что в то
время она ждала столь многого от своего брака. Теперь она не ждала ребенка и
отчаялась найти счастье с Колумбом. Все это усугублялось еще и тем, что, чем
больше он отдалялся от нее, тем сильнее, пусть и безнадежно, она любила его.
Она слышала, как он разговаривает с другими мужчинами, и находила его голос,
страстность, звучавшую в нем, его манеру речи завораживающими. Она смотрела,
как он сидит, погруженный в чтение книг, которые она едва ли могла понять, и
восхищалась его блестящим умом. Он писал что-то на полях книг, он
осмеливался добавлять свои слова к словам древних! Он жил в мире, куда она
никогда не сможет проникнуть, и тем не менее, она мечтала об этом. Возьми
меня с собой, в эти непонятные мне места, беззвучно молила она его. Но в
молчании, служившем ей ответом, не было такого страстного стремления, а если
и было, то оно не относилось ни к ней, ни к маленькому Диего. Поэтому она
знала, что возвращение в Лиссабон ничего не изменит в их отношениях. Она
никогда не сможет пробудить нежность в его душе. У нее есть его ребенок, но
чем сильнее она жаждала общества мужа, чем больше она тянулась к нему, тем
настойчивее он отталкивал ее; однако, если бы она не делала этого, он вообще
забыл бы о ее существовании. Она отчетливо понимала, что никакие усилия с ее
стороны не принесут ей счастья.
Колумб видел, что творится в ее душе. Он был не настолько слеп, как она
думала. У него просто не было времени, чтобы сделать ее счастливой. Если бы
она могла довольствоваться тем, что он делит с ней ложе и проводит с ней
время, когда устает от своих занятий, тогда, возможно, он и смог бы дать ей
что-то. Но она требовала куда больше: чтобы он интересовался и даже
восхищался каждой милой и забавной проделкой этого непонятного Диего! Чтобы
он проявлял интерес к женским пересудам, восхищался ее рукоделием, чтобы он
обратил внимание на ткань, выбранную ею для нового платья, чтобы он отчитал
слугу, ставшего ленивым и дерзким. Он знал, что если бы он проявил интерес к
подобным вещам, она была бы счастлива, но тогда она стала бы еще больше
приставать к нему со всей этой чепухой, чтобы отвлечь его от занятий. А у
него просто не было на это времени. Поэтому он еще больше отдалился от нее,
не желая причинять ей боли, и все же причиняя ее. И все это потому, что он
должен был отыскать способ, как выполнить волю Господа.
Во время путешествия обратно в Португалию Фелипа не так сильно страдала
от морской болезни, но тем не менее не вставала с постели, безучастно глядя
на стены своей крохотной каюты. От этой сердечной боли ей уже не избавиться
никогда. Даже в Лиссабоне, где, как надеялась дона Мониц, старые друзья
поднимут ей настроение, Фелипа лишь изредка соглашалась выйти куда-либо.
Вместо этого она посвятила себя маленькому Диего, а все свободное время
бесцельно бродила по дому. Когда Колумб отсутствовал, находясь по делам в
городе или отправившись в путешествие, она ходила по комнатам, как будто
надеялась найти его; а когда он был дома, она никак не могла собраться с
духом и заговорить с ним. Иногда он вежливо выслушивал ее, а порой резко
просил оставить его в покое, чтобы не отвлекать от работы. Но каждый раз
результат был один и тот же: Фелипа бросалась на кровать и плакала, потому
что понимала, что она совсем не является частью его жизни и не знает, как
исправить это. И несмотря на это она все отчаяннее любила его, и все больше
верила, что в ней есть какой-то недостаток, мешающий мужу полюбить ее.
Самым мучительным для нее было ходить вместе с мужем на концерты, к
мессе или на обед при дворе, потому что она знала, что в аристократических
домах Лиссабона его принимают лишь потому, что он женат на ней, и поэтому в
подобных случаях она ему нужна. Им обоим приходилось вести себя как муж и
жена, и она все время едва удерживалась от того, чтобы не разрыдаться и не
крикнуть всем и каждому, что ее муж не любит ее, что он спит с ней, может
быть, раз в неделю, или в две, и даже в этих случаях остается холоден. Если
бы она хоть однажды позволила себе такое, то изумилась бы, узнав, что
остальные женщины удивлены не характером ее взаимоотношений с мужем, а тем,
что она находит в этом нечто необычное. У большинства из них были именно
такие отношения с мужьями. Женщины и мужчины живут в разных мирах, они
встречаются только в постели, чтобы произвести на свет наследников, или на
светских приемах, чтобы укрепить положение друг друга в обществе. Почему это
так ее волнует? Почему она не может вести такую же жизнь, как и они,
приятную, беззаботную жизнь среди других женщин, время от времени баловать
детей, всегда рассчитывая, что слуги позаботятся о том, чтобы жизнь их
катилась гладко, как по наезженной колее.
Ответ, конечно, заключался в том, что ни один из их мужей не был хотя
бы отдаленно похож на Кристовао. Ни у одного из них не пылал в груди такой
огонь. Ни у кого из них в сердце не таилась такая всепоглощающая страсть,
притягивающая женщину, тонущую в этой бездонной пучине, так и не утолив
своей жажды, так и не получив ничего в ответ.
А сам Колумб видел, как годы их совместной жизни старят Фелипу, как
опустились уголки ее рта, и на лице застыла маска холодной
неудовлетворенности. Видел, как она проводит все больше времени в постели,
жалуясь на непонятные болезни и понимая, что он каким-то образом является
причиной этого. Это он заставляет ее страдать, но он не в силах что-либо
изменить, если хочет выполнить главное дело своей жизни.
Почти сразу же после возвращения в Лиссабон Колумб нашел книгу, которую
искал. Труд по географин некоего арабского автора по имени Альфрагано был
переведен на латинский язык, и Колумб обнаружил, что с ее помощью он сможет
сократить те последние 60 градусов до вполне приемлемого для его путешествия
расстояния. Если предположить, что расчеты Альфрагано были выполнены в
римских милях, то тогда расстояние в 60 градусов между Канарами и Чипангу
составит всего две тысячи морских миль в тех широтах, где он будет плыть.
При благоприятных ветрах, которые наверняка обеспечит ему Господь,
путешествие можно будет проделать всего за восемь дней, самое большее — за
две недели.
Теперь в его распоряжении были доказательства в тех выражениях и
значениях, которые ученые должны понять. Он предстанет перед ними не с
пустыми руками, и не с одной только верой в то видение, о котором ему
запретили рассказывать. Теперь на его стороне древние ученые, и неважно, что
один из них был мусульманином; он сможет выстроить цепочку доказательств
необходимости своей экспедиции.
Наконец-то его женитьба на Фелипе принесла свои плоды. Он использовал
многочисленные знакомства и получил возможность представить свои идеи при
дворе. Кристофоро смело стоял перед королем Жуаном, зная, что Бог
позаботится о том, чтобы тот был к нему благосклонен, и внушит ему, что по
Его воле он должен снарядить экспедицию во главе с Колумбом. Он разложил
перед присутствующими карты со всеми расчетами, доказывающими, что Чипангу
находится в пределах досягаемости, а Катей — на небольшом расстоянии от
него. Король и ученые слушали. Они задавали вопросы. Они вспоминали древних
мудрецов, взгляды которых противоречили мнению Колумба относительно размеров
Земли и соотношения суши и воды, а Колумб терпеливо и уверенно отвечал им.
— Это истина, — заявил он. Все шло своим чередом, пока один из
присутствующих не спросил:
— Откуда вы знаете, что Маринус прав, а Птолемей ошибается?
Колумб ответил:
— Потому что, если Птолемей прав, то это путешествие было бы
невозможно. Но оно возможно, и оно закончится успешно. И поэтому я знаю, что
Птолемей ошибается.
Еще не успев закончить свою речь, он уже знал, что такой довод не
убедит их. Видя, как они, слушая его, вежливо кивают и почти открыто
поглядывают на короля, он понял, что они дружно выступят против него. Ну что
ж, подумал Кристофоро, я сделал все, что мог. Теперь все в руках Господа. Он
поблагодарил короля за его милость, вновь выразил уверенность, что такая
экспедиция покрыла бы славой Португалию, сделала ее величайшим королевством
Европы и обратила бы в христианскую веру великое множество язычников. И
после этого ушел.
Он счел обнадеживающим признаком, что, пока он ждал ответа короля, ему
разрешили присоединиться к торговой экспедиции, направлявшейся к
африканскому побережью. Это не было разведывательным путешествием, поэтому
никаких тайн португальской короны перед ним не раскрыли. Тем не менее тот
факт, что ему позволили доплыть до самой крепости Сан Жоржи в Ла Мине, был
знаком доверия. Дав мне возможность ознакомиться с великими достижениями
португальских мореплавателей, король, видимо, хочет подготовить меня к тому,
чтобы я возглавил мою экспедицию, подумал Колумб.
По возвращении он с нетерпением ждал королевского ответа, надеясь в
любой день услышать, что ему дают необходимые суда, людей и припасы.
Но король ответил отказом.
Колумб был раздавлен. Долгие дни он почти ничего не ел и не спал. Он не
знал, что и думать. Разве это не было Божьим планом? Разве Бог не указывает
королям и принцам, как поступать? Тогда как же король Жуан мог отказать ему?
Вероятно, я что-то сделал не так. Я не должен был тратить так много
времени, пытаясь доказать, что путешествие возможно. Следовало потратить
больше времени на то, чтобы убедить короля, что оно желательно и необходимо,
и почему Богу угодно, чтобы оно было совершено. Я вел себя как глупец. Я
недостаточно подготовился. Я никуда не гожусь. Перебирая в уме все возможные
объяснения, он все глубже погружался в отчаяние.
Фелипа видела, как страдает ее муж, и поняла, что потерпела неудачу с
тем единственным, в чем он нуждался и что она подарила ему, выйдя замуж. Он
нуждался в связях при дворе, а влиятельность ее семейства оказалась
недостаточной. Почему же тогда он не уйдет от нее? Сейчас она была для него
невыносимым бременем. Она не обладала ничем, что он мог бы пожелать,
полюбить, в чем мог бы нуждаться. Когда она, в попытке отвлечь его от
мрачных мыслей, привела к нему пятилетнего Диего, он так грубо отослал
ребенка прочь, что тот целый час плакал, а потом отказался опять пойти к
отцу. Этот эпизод явился последней каплей, переполнившей чашу ее терпения.
Теперь Фелипа знала, что Колумб ненавидит ее, и что она заслужила его
ненависть, не дав ему ничего, в чем он нуждался.
Она бросилась в постель, повернулась лицом к стене и вскоре
почувствовала, что действительно больна.
В последние дни ее жизни Колумб был с ней таким заботливым и
внимательным, что раньше она и помыслить бы об этом не смела. Но в глубине
души она знала, что он все равно не любит ее. Он скорее выполнял свой долг,
когда говорил ей, как он переживает то, что долго был невнимателен к ней,
она понимала: это вовсе не значит, что он желает ей поскорее выздороветь,
чтобы получить возможность искупить свою вину; нет, он просто ждет от нее
прощения, чтобы совесть его была чиста, когда ее смерть освободит его от
всех обязательств брака.
— Ты обязательно прославишься, Кристовао, так или иначе, — сказала
она.
— И ты будешь рядом со мной и увидишь это, Фелипа, — отозвался он.
Ей хотелось верить в это или хотя бы в то, что он действительно хочет
этого, но она знала, что это, увы, не так.
— Я прошу тебя обещать мне только одно: ты завещаешь все Диего.
— Да, Диего, — ответил Колумб.
— Никаким другим сыновьям, — добавила она, — никаким другим
наследникам.
— Я обещаю, — последовал ответ.
Вскоре она умерла. Колумб держал Диего за руку, когда они шли за ее
гробом, направляясь к фамильному склепу. Внезапно он поднял сына на руки и
промолвил:
— Ты единственное, что мне осталось от нее. Я нехорошо поступал с
твоей матерью, да и с тобой тоже, и не могу обещать, что в будущем изменюсь
к лучшему. Но я обещал ей кое-что и сейчас скажу тебе то же самое: все, чем
я когда-либо буду владеть, все, чего я когда-либо добьюсь, каждый титул, все
свое имущество, все мои почести, всю мою славу я оставлю тебе.
Диего запомнил эти слова. Оказывается, отец все-таки любит его, и он
также любил его мать, и когда-нибудь, если отец станет великим, и сам Диего
будет великим после его смерти. Он подумал, не означает ли это, что в один
прекрасный день он будет владельцем острова, как бабушка. Он подумал, не
значит ли это, что когда-нибудь он сам поведет корабль в плавание. Он
подумал, не означает ли это, что в один прекрасный день он предстанет перед
королем. И еще он подумал, а не значит ли это, что отец сейчас покинет его и
он никогда его больше не увидит.
Весной следующего года Колумб отправился в Испанию. Он отвез Диего во
францисканский монастырь Ла Рабида неподалеку от Палоса.
— Меня учили отцы-францисканцы в Генуе, — сказал он сыну. — Учись
хорошо, сын мой, стань настоящим ученым, христианином и благородным
человеком. А я буду служить Господу и постараюсь, чтобы мы с тобой стали
богатыми людьми.
Колумб оставил сына в монастыре, но время от времени навещал его, а в
своих письмах настоятелю, отцу Хуану Пересу, он никогда не забывал
справиться об успехах и здоровье сына. Диего понимал, что немногие отцы так
заботятся о своих сыновьях, как его отец. И даже малая толика внимания со
стороны его дорогого отца значила куда больше, чем вся любовь и внимание
отцов не столь выдающихся, как его отец. Примерно так говорил он себе,
стараясь заглушить слезы обиды и одиночества в эти первые месяцы жизни в
монастыре.
Сам же Колумб отправился дальше, ко двору испанского короля, где он
намеревался представить на этот раз куда более тщательно продуманный вариант
тех самых расчетов, которые подвели его в Португалии. На этот раз он будет
еще более настойчивым. Все, что пришлось пережить Фелипе, все, что сейчас
переживает Диего, лишенный семьи и оставленный в чужом месте, среди чужих
людей, все это будет оправдано. Ибо в конце концов Колумб добьется успеха, и
его победа окупит все сторицей. Он уверен, что не потерпит поражения. Потому
что, даже не располагая никакими доказательствами, он знал, что прав.
— У меня нет доказательств, но я знаю, что я прав, — сказал Хунакпу.
Голос женщины на другом конце линии показался ему молодым. Слишком
молодым, пожалуй, чтобы его владелица занимала влиятельное положение, но она
единственная ответила на его обращение и поэтому придется говорить с ней
так, как будто она — важная персона. А что еще ему остается делать?
— Откуда вы знаете, что правы, не имея доказательств? — спросила она
мягко.
— Я не говорил, что вообще нет доказательств, я лишь хотел сказать,
что не может быть доказательств того, что могло бы произойти.
— Ну что же, по крайней мере честно, — заметила она.
— Все, о чем я прошу, это возможность представить мои доказательства
Кемалю.
— Я не могу гарантировать этого, — сказала она, — но вы можете
приехать в Джубу и представить их мне.
Приехать в Джубу! Как будто у него куча денег, чтобы разъезжать по
свету, у него, которого вот-вот выкинут из Службы.
— Боюсь, что такое путешествие было бы мне не по средствам, — ответил
он.
— Но мы, конечно, оплатим вашу поездку, — возразила она, — и вы
можете жить как наш гость.
Он был поражен услышанным. Как может какая-то молодая девица обладать
достаточной властью, чтобы обещать ему такое?
— Как вы сказали, вас зовут?
— Дико, — ответила она.
Теперь он вспомнил это имя; почему же он сразу не обратился к ней? Хотя
Кемаль и был руководителем проекта, осуществлению которого он хотел помочь,
не Кемаль обнаружил Вмешательство.
— Так вы та самая Дико, которая...
— Да, — ответила она.
— Вы прочитали мои работы? Те, которые я отправил почтой, и...
— И на которые никто не обратил ни малейшего внимания? Да.
— А вы верите мне?
— У меня есть к вам вопросы, — сказала она.
— А если вы будете удовлетворены моими ответами?
— Я тогда буду весьма удивлена, — сказала она. — Общеизвестно, что
империя ацтеков была на краю гибели, когда Кортес прибыл туда в двадцатые
годы шестнадцатого века. Все также знают, что мезоамериканская техника
никоим образом не могла составить конкуренции европейской. Ваши рассуждения
относительно завоевания Европы мезоамериканцами безответственны и абсурдны.
— И тем не менее вы позвонили мне.
— Я люблю выяснять все до конца так, чтобы не оставалось никаких
сомнений.
— А вами до сих пор никто не заинтересовался, и поэтому...
— Вы заинтересовались мной.
— Вы приедете?
— Да, — ответил он. Пусть у него будет лучше слабая надежда, чем
вообще никакого отклика.
— Предварительно отправьте копии всех относящихся к делу файлов, чтобы
я могла просмотреть их на своем компьютере.
— Большая часть из них уже находится в системе Службы, — ответил он.
— Тогда пошлите мне перечень всех своих работ. Когда вы сможете
приехать? Я попрошу от нашего имени предоставить вам отпуск для консультации
с нами.
— А вы можете это сделать?
— Я могу попросить, — отвечала она.
— Тогда завтра, — сказал он.
— Я не смогу прочитать все к завтрашнему дню. Давайте на следующей
неделе, во вторник. Но не откладывая, отправьте мне все файлы и списки.
— И вы попросите предоставить мне отпуск... когда я отошлю файлы?
— Нет, я попрошу об этом в ближайшие пятнадцать минут. Приятно было
поговорить с вами. Надеюсь, вы не псих.
— Нет, — ответил он. — Мне тоже было приятно пообщаться с вами.
Она положила трубку. Спустя час к нему пришла его начальница.
— Чем вы занимались? — резко спросила она.
— Чем всегда, — последовал ответ.
— Я как раз писала рекомендацию о вашем переводе на другое направление
работы, — сказала она. — И тут приходит это. Запрос от проекта "Колумб"
относительно вашего присутствия там на следующей неделе. И не могу ли я
предоставить вам оплаченный отпуск.
— Для вас было бы дешевле просто уволить меня, — сказал он, — но мне
будет труднее помочь тем людям в Джубе, если меня лишат доступа к
компьютерной системе Службы.
Она посмотрела на него с почти откровенным испугом.
— Вы что, пытаетесь убедить меня, что вы, оказывается, отнюдь не
сумасшедший, а своенравный, безмозглый осел и бездельник?
— Ничего не могу гарантировать, — ответил он. — Может случиться так,
что все согласятся с вами.
— Не сомневаюсь, — заметила она. — Но вы получите отпуск, и можете
оставаться с нами, пока он не закончится.
— Надеюсь, что оправдаю расходы, — промолвил он.
— Надеюсь, — сказала она. — Ваше жалованье во время отпуска будет
поступать из их бюджета. — Она улыбнулась. — Знаете, на самом-то деле вы
мне нравитесь. Мне просто кажется, что вы не поняли, чем в действительности
занимается Служба.
— Да, не понял, — сказал Хунакпу. — Вот я и хочу разобраться во всем
сам.
— Желаю удачи. Если вы в конце концов окажетесь гением, не забывайте о
том, что я никогда, ни на секунду не верила в вас.
— Не беспокойтесь, — сказал он с улыбкой. — Я никогда этого не
забуду.
ГЛАВА VII. ЧТО БЫЛО БЫ
Дико встречала Хунакпу на вокзале в Джубе. Он был небольшого роста, со
светло-коричневой кожей и характерными для майя чертами лица, поэтому она
легко узнала его. Он спокойно стоял, безмятежно разглядывая пассажиров,
суетившихся на платформе. Дико была поражена тем, как молодо он выглядит,
хотя она уже знала, что индейцы с их гладкой кожей лица всегда кажутся
моложе тем, кто привык встречаться с представителями других рас. Удивительно
было и то, с каким спокойствием держался этот такой молодой на вид человек.
Можно было подумать, что он уже в тысячный раз приезжает сюда и сейчас
просто рассматривает хорошо знакомый пейзаж, стараясь заметить, изменилось
ли в нем что-либо за те годы, что он отсутствовал. Глядя на него, трудно
было догадаться, что карьера его висит на волоске, что за всю свою жизнь он
никогда не выезжал за пределы Мехико, что сейчас он собирается сделать
доклад, который может изменить весь ход истории. Дико позавидовала тому
миру, который царит в его душе и позволяет ему принимать все в жизни с
таким... таким спокойствием.
Она подошла к Хунакпу. Он взглянул на нее, причем ничто в его лице не
выдало радости или облегчения, хотя он, наверняка, узнал ее, поскольку,
прежде чем уехать, несомненно, нашел ее фотографию в картотеке сотрудников
Службы.
— Я Дико, — сказала она, протянув ему обе руки. Он слегка пожал их.
— А я Хунакпу, — ответил он. — Как мило с вашей стороны, что вы
встретили меня.
— У нас в городе нет уличных указателей, — пояснила она, — а я вожу
машину лучше, чем таксисты. Может, я и преувеличиваю, но зато беру с
пассажиров меньше.
Он не улыбнулся в ответ. Зануда, подумала она.
— А багаж у вас есть? Он покачал головой.
— Вот только это, — он приподнял плечо, на котором висела небольшая
сумка на ремне.
Неуж-то там поместилась хотя бы одна смена белья? Но, с другой стороны,
он приехал из одной тропической страны в другую, а в бритвенных
принадлежностях он не нуждается. Индейцы выглядят моложе своих лет, отчасти
благодаря отсутствию бороды. А что касается бумаг, то их уже давно передали
по электронной почте. Однако большинство людей, отправляясь в путешествие,
берут с собой гораздо больше вещей. Возможно, потому, что чувствуют
неуверенность, и им требуется окружить себя знакомыми, привычными вещами;
они везут с собой много одежды, чтобы иметь свободу выбора хотя бы в этом, и
смягчить таким образом чувство неуверенности и беспомощности. Судя по всему,
к Хунакпу это не относится. Он, по-видимому, вообще ничего не боится. Или,
возможно, нигде не чувствует себя иностранцем. Как здорово было бы, подумала
Дико, чувствовать себя как дома в любом месте. Хотела бы я обладать таким
даром! К своему изумлению она обнаружила, что восхищается им, несмотря на то
что он оттолкнул ее своей холодностью.
До гостиницы они доехали в полном молчании. Он ни словом не обмолвился
о том, понравился ли ему его номер.
— Ну что ж, — сказала Дико, — я думаю, вы захотите отдохнуть, тем
более эта разница во времени... Лучше всего поспать часика три, а потом
встать и сразу поесть.
— Я не почувствую разницу во времени, — возразил он. — Я поспал в
самолете. И в поезде.
Он спал? В ожидании самой важной в его жизни беседы?
— Но тогда, вероятно, вы голодны?
— Я поел в поезде, — ответил он.
— Ну что же, — сказала Дико, — сколько времени вам понадобится,
прежде чем мы начнем?
— Я могу начать прямо сейчас, — ответил Хунакпу. Он снял с плеча
сумку и положил ее на кровать. Ее поразило, как экономны были его движения:
он не бросил сумку небрежно, но и не уложил ее с подчеркнутой осторожностью.
Он двигался так естественно, что казалось, будто сумка сама соскользнула с
его плеча на кровать.
У Дико даже мурашки побежали по коже. Сначала она не могла понять
почему, но затем поняла: вот он стоит, руки пустые, сумка соскользнула с
плеча, он не перебирает пальцами и ничего не прижимает к груди, чтобы скрыть
смущение. Он избавился от единственной вещи, которую привез с собой, но он
совершенно спокоен и невозмутим. Ей показалось, будто у нее на глазах
человек стоит на краю пропасти, и ее охватил какой-то ужас, смешанный с
состраданием. Сама она никогда не была бы способна на такое. Оказавшись в
непривычном месте, одна, она непременно вцепилась бы во что-то знакомое,
свое. Записную книжку. Сумочку. Хотя бы браслет или кольцо, или часы, чтобы
вертеть это в руках. А этот человек — он оставался абсолютно спокоен, без
единой знакомой вещи в руках. Он, несомненно, может скинуть с себя все и
пройти по жизни обнаженным, не испытывая ни малейшего неудобства. Его
потрясающее самообладание выводило ее из себя.
— Как вам это удается? — спросила она, не в силах удержаться.
— Что именно? — спросил Хунакпу.
--Оставаться таким... таким спокойным. Он на мгновение задумался.
— Потому что я не знаю, что еще делать.
— Я бы тряслась от страха, — сказала она. — Приехать в совершенно
незнакомое место. Отдать труд всей своей жизни в руки незнакомых людей.
— Да, — сказал он. — Я тоже. Она взглянула на него, сомневаясь,
правильно ли его поняла.
— Вы боитесь?
Он кивнул. Но лицо его оставалось безмятежным, как и прежде, а поза
такой же свободной. Более того, когда он признался, что боится, его поза и
выражение лица говорили об обратном, что он чувствует себя непринужденно,
может быть, слегка уставшим от разговора, но пока еще не испытывает
нетерпения. Он вел себя как сторонний наблюдатель.
И тут вдруг замечания, которые начальница Хунакпу обронила в разговоре
с Дико, внезапно начали обретать смысл. Она, между прочим, упомянула о том,
что он, судя по его поведению, безразличен ко всему, даже и к тому, что
интересует его больше всего. Работать с ним совершенно невозможно, сказала
она, но тем не менее желаю вам удачи. Однако не похоже, что Хунакпу целиком
погружен в свой внутренний мир и неспособен реагировать на окружающее. Он
явно воспринимал все, что происходит вокруг него. Он слушал ее вежливо и
внимательно.
Ну ладно. Ясно, что он ведет себя необычно. Но он приехал, чтобы
сделать доклад, и сейчас для этого вполне подходящее время.
— Что вам нужно? — спросила она. — Чтобы сделать доклад? Трусайт?
— И терминал сети электронной связи, — ответил он.
— Тогда пошли ко мне на станцию. — сказала Дико.
Мне удалось убедить дона Энрике де Гусмана, — сказал Колумб. — Почему
же только королей не убеждают мои доводы?
Отец Антонио лишь улыбнулся и покачал головой.
— Кристобаль, — сказал он, — образованных людей ваши доводы не
убеждают, потому что они недостаточно веские и к тому же надуманные. Они
противоречат математике и трудам всех древних ученых, имеющих отношение к
этому вопросу. Короли же отвергают ваши доводы, потому что они общаются с
учеными, которые разбивают ваши аргументы в пух и прах.
Колумб был потрясен.
— Если вы так считаете, отец Антонио, то почему же поддерживаете меня?
Почему вы принимаете меня в своем доме? Почему вы помогли мне убедить дона
Энрике?
— Ваши аргументы меня не убедили, — ответил отец Антонио. — Меня
убедил тот Божий свет, что горит в вас. У вас внутри горит огонь. Я верю,
что только Господь может вложить такой огонь в человека. И поэтому, хотя я и
считаю ваши аргументы чепухой, я все же верю, что Господь хочет, чтобы вы
отправились на запад. И ради этого я помогу вам всем, чем смогу, ибо я тоже
люблю Господа и во мне тоже тлеет искорка этого огня.
При этих словах глаза Колумба наполнились слезами. За все те годы,
когда он корпел над древними рукописями и картами, когда он доказывал свою
правоту в Португалии, а с недавних пор и в доме дона Энрике, никто не
поддержал его план, не увидел в нем Божий Промысел. Он начал опасаться, что
Бог отвернулся от него, и больше ничем не помогает ему. Но сейчас слова отца
Антония — высокообразованного человека, пользовавшегося большим уважением
среди ученых во всей Европе, убедили его, что Божья Вола проникает в сердца
хороших людей, побуждая их поверить в миссию Колумба.
— Отец Антонио, если бы я не знал того, что знаю, я сам бы не поверил
своим доводам, — сказал Колумб.
— Достаточно, — сказал отец Перес. — Никогда не повторяйте этого.
Колумб испуганно посмотрел на него.
— О чем это вы?
— Здесь, в стенах Ла Рабида, при закрытых дверях, вы можете говорить
подобные вещи, и мы поймем это. Но впредь никогда, даже малейшим намеком вы
не должны никому давать ...
