Мэрион Зиммер Брэдли. Королева бурь
страница №2
...громсотрясал стены замка, в душе женщины неотвратимо прокатывались все новые и
новые волны ужаса. "Чей это ужас - мой или ребенка?" Сознание уплывало во
тьму под тихое пение _лерони_, под животворным потоком мыслей Микела,
несущих любовь и нежность. "Ради меня или ради ребенка?" Это больше не
имело значения. Алисиана не могла видеть, что будет дальше. Раньше в ее
разуме всегда присутствовало слабое предощущение того, что случится в
будущем, но теперь казалось, что в мире не осталось ничего, кроме ее
страха и ужаса еще не родившегося ребенка - бесформенного, бессловесного
неистовства. Казалось, что спазмы фокусируются раскатами грома, родовые
схватки совпадают со вспышками молний... гром гремел не снаружи, но внутри
измученного чрева... молнии взрывались вспышками слепящей боли.
Задохнувшись, Алисиана попыталась вскрикнуть, но тут ее разум угас, и она
почти с облегчением погрузилась в черноту и молчание, в ничто...
- Ай! Вот маленькая фурия! - воскликнула акушерка, едва удержав
брыкающегося младенца - Вам нужно успокоить ее, _домна_, прежде чем я
отрежу ее жизнь от материнской, иначе она может истечь кровью... но она
сильная, горячая девочка!
Маргали склонилась над малюткой. Личико девочки, искаженное яростным
криком, имело кирпично-красный оттенок; щелочки полузакрытых глаз сверкали
голубизной. Круглая маленькая головка была покрыта густым рыжим пухом.
Маргали приложила свои изящные узкие ладони к обнаженному тельцу ребенка,
что-то тихо воркуя ему на ухо. Ее прикосновение немного успокоило малышку.
Акушерка перерезала пуповину, но едва она взяла новорожденную на руки и
завернула в теплое одеяло, та снова начала вопить и барахтаться. Женщина
поспешно положила сверток и отдернула руку, вскрикнув от боли.
- Ай! Милосердная Эванда, она одна из _этих_! Когда малышка вырастет,
ей не придется бояться насилия, раз она уже сейчас может бить своим
_лараном_. Я никогда не слышала о таком у новорожденных!
- Ты испугала ее, - улыбнулась Маргали. Как и все женщины из свиты
Деонары, она любила маленькую Алисиану. - Бедное дитя - потерять мать в
первый же день своей жизни! - грустно добавила _лерони_.
Микел, лорд Алдаран, стоял на коленях у ложа женщины, которую любил.
Его лицо было искажено страданием.
- Алисиана, Алисиана, любимая моя!
Потом он поднял невидящие глаза. Деонара взяла у Маргали спеленутого
младенца и прижала его к своей плоской груди со всей жаждой неутоленного
материнства.
- Теперь ты довольна, Деонара? Никто не будет оспаривать у тебя права
на этого ребенка.
- Такие слова недостойны тебя, Микел, - ответила Деонара. - Я всем
сердцем любила Алисиану, мой лорд. Что бы ты предпочел: чтобы я отказалась
от ее дочери или вырастила ее с такой же нежностью и заботой, как если бы
она была моей собственной? - Несмотря на все усилия, леди Алдаран не могла
скрыть горечи, звучавшей в ее голосе. - Она - твое единственное живое
дитя, и если она уже сейчас обладает _лараном_, то тем большей заботой и
любовью нам следует ее окружить. Мои дети не прожили даже так долго.
Она положила девочку в руки Микела, который с бесконечной нежностью и
печалью смотрел на своего единственного ребенка.
Проклятье Мейры эхом отдавалось в его сознании: "С этого дня ты не
станешь отцом ни сыну, ни дочери... Твои чресла будут пусты, словно
иссохшее дерево! Ты будешь плакать и молиться..." Его тревога словно
передалась малышке, она снова заворочалась и захныкала. За окном бушевала
гроза.
_Дом_ Микел вглядывался в лицо дочери. Бесконечно дорогой казалась она
пожилому мужчине. Тельце малышки изогнулось. Девочка запищала, крохотное
личико исказилось, словно пытаясь выразить всю ярость бури, бушевавшей
снаружи. Крошечные розовые кулачки были крепко стиснуты. Однако уже сейчас
лорд мог видеть в ее лице миниатюрную копию лица Алисианы - выгнутые дугой
брови, высокие скулы, сверкающую синеву глаз, шелковистые рыжие волосы.
- Алисиана умерла, вручив мне этот бесценный дар, - произнес он. -
Назовем ли мы ее в память о матери?
Деонара передернула плечами и отступила на шаг:
- Неужели ты хочешь дать своей единственной дочери имя только что
умершей женщины, мой лорд? Поищи более удачное имя!
- Как тебе будет угодно. Назови ее так, как тебе нравится, _домна_.
- Я собиралась назвать нашу первую дочь Дорилис. - Голос Деонары
дрогнул. - Пусть малышка носит это имя в залог того, что я буду ей любящей
матерью.
Она прикоснулась пальцем к розовой щечке ребенка:
- Тебе нравится это имя, крошка? Смотри, она заснула. Наверное, устала
плакать...
Гроза, бушевавшая за окнами чертога, в последний раз что-то глухо
пробормотала и замерла. Воцарилась тишина. Снаружи не доносилось ни звука,
кроме перестука последних капель дождя.
3
Одиннадцать лет спустя
В предрассветный час снег тихо падал на монастырь Неварсин, уже почти
погребенный под глубокими сугробами.
Колокол прозвенел беззвучно, неслышимо, где-то в комнате отца
настоятеля. Однако в кельях и дормитории [общая спальня, обычно в
монастырях] беспокойно зашевелились монахи, ученики и послушники, словно
этот бесшумный сигнал пробудил их от сна.
Эллерт Хастур из Элхалина проснулся сразу: что-то в его сознании
оставалось настроенным на зов колокола. В первые годы он часто просыпал
заутреню, но никто в монастыре не имел права будить спящего товарища.
Послушники должны учиться слышать неслышимое и видеть невидимое.
Хастур не почувствовал холода, хотя согласно правилам укрывался лишь
полою длинной рясы; тренированное тело могло выделять тепло, согреваясь
даже во сне. Не нуждаясь в свете, он встал, натянул рясу на грубое нижнее
белье, которое носил днем и ночью, и сунул ноги в плетеные соломенные
сандалии. Потом рассовал по карманам маленький молитвенник, пенал, рожок с
чернилами, ложку и чашку.
_Дом_ Эллерт Хастур еще не был полноправным членом братства Святого
Валентина-в-Снегах в Неварсине. Оставался еще год, прежде чем он сможет
дать последний обет и отказаться от мира - волнующего и беспокойного мира,
о котором он вспоминал каждый раз, когда застегивал кожаный ремешок
сандалий. В землях Доменов слово "сандаленосец" было величайшим
оскорблением для мужчины. Даже теперь, возясь с пряжкой сандалии, Эллерт
был вынужден успокоить свой разум тремя медленными вдохами и выдохами,
сопровождаемыми едва слышной молитвой во здравие оскорбившего. Однако он
мучительно осознавал иронию ситуации.
"Молиться за душевное спокойствие моего брата, который унизил меня?
Ведь по его милости я и отправился сюда!" Чувствуя, что гнев и возмущение
так и не утихли, Эллерт снова приступил к ритуалу очистительного дыхания,
изгоняя мысли о брате, вспоминая слова отца настоятеля:
"У тебя нет власти над миром и мирскими вещами, сын мой; ты отказался
от всякого вожделения такой власти. Власть, ради которой ты пришел сюда,
это власть над внутренним миром. Покой снизойдет на тебя лишь тогда, когда
ты полностью осознаешь, что ты управляешь разумом, а не твои мысли и
воспоминания. Именно ты, и никто иной, можешь призывать мысли и удалять их
по собственному желанию. Человек, позволяющий собственным мыслям мучить
себя, подобен тому, кто прижимает к груди ядовитого скорпиона".
Эллерт повторил упражнение, и воспоминания о брате наконец исчезли.
"Ему нет здесь места, даже в моей памяти". Полностью успокоившись, он
покинул келью и медленно пошел по узкому коридору.
Часовня, путь к которой лежал по короткой тропинке между сугробами,
была самой старой постройкой монастыря. Четыреста лет назад первые братья
монахи пришли сюда, чтобы возвыситься над миром, который отвергли. Они
воздвигли монастырь из цельной скалы, углубив пещерку, в которой, по
преданию, обитал святой Валентин-в-Снегах. Рядом с могилой отшельника
вырос целый город: Неварсин, или Город Снегов. Каждое здание было
построено руками монахов. По обету, данному братьями, ни один камень не
мог быть сдвинут с места с помощью матрикса или любого вида магического
искусства.
В часовне было темно. Единственный маленький огонек теплился в нише,
где над местом упокоения святого стояла статуя Святого Носителя Вериг.
Двигаясь быстро и с закрытыми глазами, как того требовал обычай, Эллерт
прошел на свое место между рядами скамей и преклонил колени. Он слышал
шорох ног какого-нибудь послушника, все еще полагавшегося на внешнее
зрение вместо внутреннего, чтобы перемещать бренное тело во тьме
монастыря. Ученики, прожившие в Неварсине лишь несколько недель и еще не
принесшие обетов, также спотыкались в темноте и недоумевали, почему монахи
ограничиваются столь скудным освещением. Иногда они падали, но в конце
концов все заняли свои места. И снова не последовало никакого сигнала, но
монахи поднялись с колен единым движением, повинуясь невидимому знаку отца
настоятеля, и их голоса слились в утреннем гимне:
Единая Сила сотворила
Небо и землю,
Горы и долины,
Тьму и свет,
Мужчину и женщину,
Человеческое и нечеловеческое.
Эту Силу нельзя увидеть,
Нельзя услышать,
Нельзя измерить
Ничем, кроме разума -
Частицы той Силы,
Которую мы называем Божественной...
Каждый день наступал этот момент, когда все искания, вопросы и
разочарования Эллерта полностью исчезали. Слушая голоса поющих братьев -
старые и молодые, ломающиеся по неопытности и дребезжащие от старости, -
он сливался с хором. Хастур осознавал, что является частицей чего-то
неизмеримо большего, чем он сам, частицей великой силы, руководящей
движением лун, звезд, планет и всей необъятной вселенной; что он часть
общей гармонии; что если он исчезнет, то во Вселенском Разуме останется
пустота, которую уже ничто не сможет заполнить. Слушая пение, Эллерт
пребывал в мире с собой. Звук собственного голоса, отлично тренированного
тенора, доставлял ему удовольствие, но не большее, чем звук любого голоса
в хоре, даже скрипучий и немузыкальный баритон старого брата Фенелона,
стоявшего рядом с ним. Каждый раз, начиная петь вместе со своими братьями,
он вспоминал первые слова, которые прочел об обители Святого
Валентина-в-Снегах, слова, которые приходили к нему в годину величайших
мучений и даровали первые мирные минуты со времени туманного детства:
"Каждый из нас подобен голосу в огромном хоре; голосу, не похожему на
другие. Каждый из нас поет краткий миг, а затем умолкает навсегда, и на
его место приходят другие. Но каждый голос уникален, и ни один не может
звучать лучше другого или петь чужую песню. Нет ничего хуже, чем петь на
чужой лад или с чужого голоса".
Прочитав это, Эллерт понял, что с самого детства он по приказу отца,
братьев, учителей, грумов, слуг и старших по званию пытался петь на чужой
лад и с чужого голоса. Он стал христофоро [монахом], что считалось
недостойным наследника рода Хастуров, потомка Хастура и Кассильды,
наделенных даром _ларана_; недостойным Хастура из Элхалина близ святых
берегов Хали, где когда-то гуляли сами боги. Все Хастуры с незапамятных
времен почитали Властелина Света, однако Эллерт стал христофоро, и пришло
время, когда он покинул родню, отверг наследство и пришел сюда, чтобы
стать братом Эллертом. Даже монахи из Неварсина теперь едва ли помнили,
откуда он родом.
Забыв о себе и вместе с тем остро осознавая свое неповторимое место в
хоре, в монастыре и во вселенной, Эллерт пел утренние гимны. Потом занялся
обычной утренней работой, разнося завтраки послушникам и ученикам,
собравшимся в трапезной, - кувшины с чаем, от которых поднимался парок, и
горячую бобовую кашу; раскладывая пищу в каменные чашки, замечая, как
озябшие руки тянулись к посуде в надежде согреться. Большинство ребят были
еще слишком малы и не овладели искусством сохранения тепла. Он знал, что
некоторые из них заворачиваются в одеяла, которые прячут под рясами.
Эллерт ощущал к ним сдержанную симпатию, вспоминая, как страдал от холода,
пока разум не научился согревать тело. Но послушники получали горячую пищу
и спали под одеялами - а ведь чем больше они будут мерзнуть, тем скорее
научатся бороться с холодом.
Эллерт хранил молчание, хотя знал, что ему следовало бы укорить
учеников, жаловавшихся на грубую пищу; здесь, в помещениях для детей, еда
была обильной и даже изысканной. После принятия монашеского обета он сам
лишь дважды пробовал горячую пищу, и оба раза после тяжелейшей работы по
спасению путников, заблудившихся в горных ущельях. Отец настоятель
рассудил, что охлаждение тела угрожало здоровью, и приказал Эллерту в
течение двух дней есть горячую пищу и спать под одеялом. Эллерт настолько
научился контролировать тело, что время года не имело для него значения, а
еда, горячая или холодная, усваивалась полностью и без остатка.
Один мальчик, изнеженный сын богача из Нижних Доменов, несмотря на рясу
и одеяла, дрожал так сильно, что Эллерт, накладывая ему вторую порцию каши
(растущим детям позволялось есть столько, сколько им заблагорассудится),
негромко произнес:
- Скоро тебе станет лучше. Еда согреет тебя, и, кроме того, ты тепло
одет.
- Тепло? - недоверчиво спросил мальчик. - У меня нет даже мехового
плаща! Мне кажется, я скоро умру от холода...
Он готов был разрыдаться. Эллерт успокаивающим местом положил руку ему
на плечо:
- Ты не умрешь, маленький брат. Ты узнаешь, что человеку может быть
тепло и без одежды. Знаешь ли ты, что здешние послушники спят обнаженными
на голом каменном полу? И тем не менее ни один не умер от холода. Животные
не носят одежды, однако не гибнут от холода.
- У животных есть мех, - капризно запротестовал ребенок. - А у меня
только кожа!
- Это служит доказательством того, что тебе не нужен мех, - с улыбкой
отозвался Эллерт. - В противном случае ты родился бы пушистым, маленький
брат. Тебе холодно, потому что тебя учили, что зимой должно быть холодно,
и твой разум поверил этой лжи. Но еще до начала следующего лета ты тоже
будешь спокойно бегать босиком по снегу. Сейчас ты не веришь мне, дитя, но
запомни мои слова. А теперь ешь кашу и почувствуй, как она
перерабатывается в твоем организме, разнося тепло по телу.
Эллерт похлопал по мокрой от слез щеке и вернулся к своей работе. В
свое время он тоже восставал против суровой дисциплины, но доверял
монахам, и их обещания сбылись. Его тело стало покорным слугой и делало
то, что полагалось, не требуя большего, чем было необходимо для здоровья.
За годы своего пребывания в монастыре группы новичков прибывали в
монастырь четыре раза. Сначала почти все были требовательными и
испорченными, жаловались на грубую пищу и жесткие постели, плакали от
холода. Через год-другой они уходили, научившись выживанию, разобравшись в
своем прошлом и приобретя уверенность в будущем. И эти дети, включая
изнеженного мальчика, боящегося умереть от холода без мехового плаща,
покинут эти стены закаленными и дисциплинированными. Взгляд Эллерта
невольно переместился в будущее. Ему хотелось узнать, что станет с
ребенком, хотя он понимал, что его сегодняшняя суровость была
оправданной...
Внезапно Хастур напрягся, чего не случалось с первого года жизни в
монастыре. Он автоматически задышал, чтобы расслабиться, но ужасное
видение не покидало его.
"Меня здесь нет. Я не вижу себя в Неварсине в будущем году... Вижу ли я
свою смерть, или же мне предстоит покинуть это место? Святой Носитель
Вериг, укрепи меня!"
Именно мысль о смерти привела его сюда. Он не был, подобно некоторым из
Хастуров, эммаска - ни мужчиной, ни женщиной, долгоживущим, но, как
правило, стерильным существом. Хотя в Неварсине были монахи, родившиеся
такими, и лишь здесь они нашли способ жить в мире со своей природой. Нет,
с самого детства Эллерт сознавал себя мужчиной и воспитывался
соответственно, как подобает потомку королевского рода, пятому в линии
наследования трона Доменов. Но еще в детстве у него возникли трудности
иного рода.
Юноша научился прозревать будущее еще до того, как научился говорить.
Однажды он не на шутку испугал отца, обрадовавшись тому, что тот вернулся
домой на черной лошади, а не на серой, как собирался сначала.
- Откуда ты знаешь, что я собирался вернуться на серой лошади? -
спросил отец.
- Я видел, как ты едешь на серой лошади, - ответил Эллерт. - Твоя
переметная сума отстегнулась и упала в пропасть, а ты повернул обратно. А
потом увидел, как ты едешь на черной лошади, и все было в порядке.
- Алдонес милосердный! Я действительно едва не потерял переметную суму
на перевале. Если бы это случилось, мне пришлось бы повернуть обратно,
почти без еды и питья для долгой дороги!
Очень медленно Эллерт начал осознавать природу своего _ларана_: он
видел не одно будущее, единственное и неизменное, но все варианты
будущего. Каждый сделанный шаг порождал десяток новых возможностей. В
пятнадцать лет, когда он был объявлен мужчиной и предстал перед Советом
Семи, чтобы получить татуировку со знаком королевского дома, дни и ночи
превратились в настоящий кошмар. На каждом шагу юноша мог видеть перед
собой десятки дорог и сотни выборов, порождавших новые возможности. Это
сковывало его волю. Он не смел сделать ни одного движения из-за страха как
перед известным, так и перед неизвестным и при этом не знал, как
избавиться от дара, и не мог жить с ним. Во время тренировочных поединков
Эллерт неожиданно замирал, наблюдая во всех подробностях продолжение боя
после каждого удара. Его выпад мог обезоружить или убить партнера. Любая
контратака противника заканчивалась неудачей Эллерта. Тренировки
превратились в настоящее бедствие. В конце концов он мог лишь неподвижно
стоять перед учителем фехтования, дрожа как испуганная девушка, не в силах
поднять меч. _Лерони_ его семьи пытались исследовать его разум и показать
выход из этого лабиринта, но Эллерта сбивали с толку разные способы,
подсказываемые ими, и его растущая тяга к женщинам. В итоге он заперся в
своей комнате и отказался выходить, считая себя уродом, безумцем...
Когда Эллерт наконец сподвигся на долгую и пугающую поездку - он видел,
как ошибается, делает неверный шаг, сбрасывавший его в пропасть, видел
себя убитым, или искалеченным, или бегущим, поворачивающим в обратную
сторону. Отец настоятель приветствовал его и спокойно выслушал историю
юноши.
- Ты не урод и не сумасшедший, Эллерт, - сказал он. - Но ты страдаешь
от тяжелого недуга. Я не могу обещать тебе, что ты найдешь здесь истинный
путь или выздоровеешь. Но возможно, мы научим тебя, как можно жить с этим.
- _Лерони_ считала, что я могу научиться контролировать дар с помощью
матрикса, но я слишком боялся, - признался Эллерт. Впервые он мог свободно
говорить о своем страхе. Страх для Хастуров был запретной эмоцией, а
трусость - пороком, слишком низменным даже для упоминания.
- Хорошо, что ты убоялся матрикса, - кивнув, заметил отец настоятель. -
Он мог бы овладеть тобою через твой страх. Думаю, мы сможем научить тебя
жить без страха, а если не получится, то ты научишься жить со своими
страхами. Для начала ты должен понять, что твои страхи принадлежат _тебе_.
- Я всегда знал об этом, - возразил Эллерт. - Я чувствовал себя
виноватым, и...
Но старый монах лишь улыбнулся:
- Нет. Если бы ты действительно верил, что это _твои_ страхи, то не
ощущал бы вины, негодования или гнева. То, что ты видишь, находится вне
тебя, вне твоего контроля. Но твой страх - действительно твой. Он
принадлежит тебе, как голос, или пальцы, или память, а следовательно, ты
можешь его контролировать. Если страх обессиливает тебя, значит, ты еще не
признал его частью своего существа и не можешь поступать с ним по своему
усмотрению. Ты умеешь играть на рриле?
Изумленный неожиданным поворотом беседы, Эллерт ответил, что в детстве
его учили играть на маленькой ручной арфе.
- Поначалу, когда струны издавали не те звуки, которые тебе хотелось
услышать, разве ты проклинал инструмент или свои неумелые руки? Однако
полагаю, пришло время, когда пальцы стали послушны твоей воле. Не
проклинай _ларан_ лишь потому, что сознание еще не научилось владеть им.
Отец настоятель позволил Эллерту немного подумать над своими словами, а
затем добавил:
- Варианты будущего, которые ты видишь, приходят извне. Они не являются
порождением твоей памяти или твоего страха. Страх возникает в тебе самом,
парализуя возможность выбора. Это ты, Эллерт, создаешь страх. Когда ты
научишься управлять им, то сможешь безбоязненно смотреть на множество
путей и выбирать из них наиболее подходящий. Твой страх подобен неумелой
руке на струнах арфы.
- Но что я могу поделать? Ведь я _не хочу_ бояться!
- Скажи мне, какие боги поразили тебя страхом, словно проклятием? -
серьезно спросил отец настоятель.
Эллерт пристыженно промолчал.
Монах тихо добавил:
- Ты говоришь, что боишься, однако страх - это нечто, сотворенное тобой
из-за недостатка воли. Ты научишься смотреть на вещи по-иному и
самостоятельно выбирать, когда тебе следует бояться, а когда нет. Но
прежде всего ты должен признать, что страх принадлежит _тебе_ и ты можешь
управлять им. Начни вот с чего. Когда ты чувствуешь, что твой страх мешает
выбору, спроси себя: "Что заставляет меня бояться? Почему я ощущаю, что
страх мешает мне, вместо того чтобы ощущать свободу выбора?" Страх должен
стать способом подчинения рефлексов нуждам твоего разума. Судя по твоим
словам, в последнее время ты избрал полное бездействие, чтобы не произошло
ни одно из тех событий, которых ты боишься. Поэтому выбор был сделан не
тобою, а твоим страхом. Начни с этого, Эллерт. Я не могу обещать, что
избавлю тебя от страха, но обещаю, что придет время, когда ты окажешься
победителем и страх не будет сковывать твою волю. - Он улыбнулся. - Ты же
пришел сюда, разве не так?
- Я больше боялся остаться, чем прийти, - со вздохом отозвался Эллерт.
- По крайней мере, ты все еще можешь выбирать между большим и меньшим
страхом, - заметил отец настоятель. - Теперь ты должен научиться
контролировать страх и быть выше его. Настанет день, когда ты поймешь, что
он - слуга, подвластный твоей воле.
- Да будет на то Божье соизволение, - прошептал Эллерт.
Так шесть лет назад началась его жизнь в монастыре. Медленно, один за
другим, он победил свои страхи и научился управлять потребностями тела,
научившись выбирать из устрашающих вариантов будущего один, выглядевший
наиболее безопасным. Затем будущее сузилось, и наконец он увидел себя лишь
в одном месте, живущим лишь одним днем, выполняющим только самое
необходимое: не больше и не меньше.
Но теперь, шесть лет спустя, Эллерт внезапно увидел впереди потрясающий
поток образов: путешествие, заснеженные скалы, незнакомый замок, свой
старый дом, лицо женщины... Эллерт закрыл лицо руками, поддавшись напору
старого, парализующего ужаса.
"Нет! Нет! Не буду! Я хочу остаться здесь, примириться со своей
участью. Я не хочу петь чужие песни с чужого голоса..."
В течение шести лет он был предоставлен собственной судьбе. Теперь
перед ним снова распахивался внешний мир. Кто-то за пределами монастыря
сделал шаг, тем или иным образом вовлекающий его в чужую игру. Снова
нахлынули страхи, подавленные годами дисциплины, но Эллерт сумел выстоять,
глубоко дыша и думая так, как его учили: "Мой страх принадлежит мне. Я
командую им, и только я могу выбирать..." Хастур снова и снова искал среди
теснящихся образов одно будущее, в котором останется простым монахом,
живущим в мире с собой, работающим на благо других...
Но такого пути не было, и это кое о чем говорило: что бы ни вмешивалось
в его жизнь, он окажется не в силах отказаться от неизбежного. Эллерт
долго стоял коленопреклоненным на холодном каменном полу кельи, стараясь
заставить разум принять новое знание. В конце концов силы, обретенные в
Неварсине, помогли ему совладать со страхом. Когда придется столкнуться с
вызовом, он сможет безбоязненно встретить свою судьбу.
К полудню Эллерт просмотрел множество вариантов будущего, которые
разворачивались перед ним, разветвляясь в критических точках, и, по
крайней мере частично, понял, что его ожидает. Особенно часто он видел
лицо отца, попеременно принимавшее сердитое, шутливое и невозмутимо
вежливое выражение. Это было первым из предстоявших ему испытаний.
Когда отец настоятель позвал его к себе, он встретил старого монаха,
сохраняя полное бесстрастие.
- Твой отец приехал и хочет поговорить с тобой, сын мой. Ты можешь
увидеться с ним в северном приделе, в помещении для гостей.
Эллерт на мгновение опустил глаза, но тут же в упор взглянул на своего
наставника:
- Отец, должен ли я говорить с ним?
Его голос звучал спокойно, но отец настоятель слишком хорошо знал цену
этого спокойствия.
- У меня нет причин отказывать ему, Эллерт.
Эллерт подавил сердитый ответ "зато у меня есть!", уже готовый
сорваться с его губ. Тренировка снова одержала верх.
- Большую часть сегодняшнего дня я готовился к этому, - тихо сказал он.
- Я не хочу покидать Неварсин. Я обрел здесь мир и полезную работу. Помоги
мне найти верный путь, отец настоятель.
Старик вздохнул. Его глаза оставались закрытыми - он мог ясно видеть
внутренним зрением, - и Эллерт знал, что сейчас за ним пристально
наблюдают.
- Ради твоего блага, сын мой, мне хотелось бы найти такой путь. Ты
доволен своей жизнью здесь и даже счастлив, насколько может быть счастлив
человек, несущий в себе тяжкое проклятье. Но боюсь, что спокойное время
закончилось. Тебе следует понимать, мальчик, что немногим было даровано
столько времени для дисциплины и самопознания; будь благодарен за то, что
получил.
"Меня тошнит от благочестивых разговоров о каких-то ношах, возложенных
на наши плечи!" Эллерт отмахнулся от гневной мысли, но отец настоятель
поднял голову, и его глаза, бесцветные, как металл, встретились с глазами
ученика.
- Видишь ли, мой мальчик, на самом деле ты не обладаешь качествами
настоящего монаха. С нашей помощью ты до определенной степени научился
управлять своими естественными наклонностями, но твой дух мятежен по
природе. Он жаждет изменить, что в его силах, а перемены могут происходить
только там. - Настоятель указал на мир, распростершийся у подножия скал. -
Ты никогда не согласишься остановиться на достигнутом, сын мой. Теперь у
тебя есть силы для разумной борьбы, а не для слепых метаний, порожденных
страданиями. Ты должен идти, Эллерт, и изменить в мире то, что окажется
тебе по силам.
Эллерт спрятал лицо в ладонях. До этого момента он все еще верил, -
"как ребенок, как доверчивый ребенок!" - что старый монах обладает некой
властью над событиями и поможет избежать неминуемого. Он знал, что шесть
лет жизни в монастыре не позволили ему избавиться от этого заблуждения;
теперь чувствовал, как исчезают последние остатки детства, и ему хотелось
плакать.
- Ты горюешь из-за того, что в свои двадцать три года не можешь
остаться ребенком, Эллерт? - с ласковой улыбкой спросил отец настоятель. -
Лучше будь благодарен, что после стольких лет обучения ты наконец готов
стать мужчиной.
- Подобными речами меня кормили с утра до вечера - я еще недостаточно
взрослый и не могу занять свое место в мире. Не хочу слышать их от _вас_,
отец, иначе годы, проведенные здесь, покажутся мне сплошным обманом!
- Но когда я говорю, что ты готов встретить будущее как мужчина, я имею
в виду не то же самое, что и твой отец, - возразил отец настоятель. -
Думаю, ты понимаешь, что я понимаю под зрелостью. Или я ослышался, когда
ты сегодня утром утешал и наставлял плачущего ребенка? Не делай вид, будто
ты не понимаешь разницы, Эллерт. - Суровый голос смягчился. - Не слишком
ли ты гневаешься, чтобы встать на колени и принять мое благословение?
Эллерт упал на колени и ощутил прикосновение сознания старика к его
разуму.
- Святой Носитель Вериг да укрепит тебя для грядущих свершений! Я люблю
тебя всем сердцем, но удерживать тебя здесь будет пустой самонадеянностью.
Ты слишком нужен тому миру, который пытался отвергнуть.
Когда Эллерт встал, отец настоятель на несколько секунд обнял и
поцеловал его.
- Ты получил мое благословение на уход отсюда. Если желаешь, надень
мирское платье, прежде чем предстать перед своим отцом. - Старик последний
раз прикоснулся к лицу Эллерта. - Мое благословение пребудет с тобою
всегда. Возможно, мы больше не встретимся в этом мире, но я буду молиться
за тебя во дни, что грядут. Пришли когда-нибудь ко мне своих сыновей, если
будет на то твоя воля. А теперь иди.
Отец настоятель сел, надвинув капюшон на лицо, и Эллерт понял, что его
присутствие здесь больше не имеет смысла. Его не чувствовали и не
замечали.
Хастур не воспользовался разрешением переодеться. Он сердито подумал о
том, что остается монахом, и если отцу это не нравится, то он не сможет
надавить на сына. Однако частично его возмущение объяснялось тем, что,
обратив мысли в будущее, он не увидел себя в монашеской рясе - ни во
внешнем мире, ни здесь, в Неварсине. Неужели он никогда не вернется в
Город Снегов?
Шагая к комнате для гостей, Эллерт старательно следил за дыханием,
пытаясь успокоиться. Что бы там ни собирался сказать отец, разговор не
станет легче, если ссора вспыхнет в самом начале встречи. Он распахнул
дверь и вошел в просторную комнату с каменным полом.
В резном кресле возле пылающего камина, жестко выпрямив спину, сидел
седой старик. Его пальцы крепко сжимали ручки кресла, на лице лежала
печать высокомерия, свойственная Хастурам с равнины. Услышав шелест рясы
Эллерта, задевающей за каменный пол, он раздраженно кашлянул:
- Еще один бездельник в рясе? Пришлите сюда моего сына!
- Ваш сын здесь и готов служить вам, _ваи дом_.
Старик изумленно уставился на него:
- Всемогущие боги! Это ты, Эллерт? Как ты осмелился предстать передо
мной в подобном обличье?
- Я предстаю таким, какой я есть, сир. Вас разместили с удобствами?
Позвольте мне принести вам еду и вино, если пожелаете.
- Меня уже обслужили, - отозвался старик, мотнув головой в сторону
подноса и кувшина на столе. - Мне нужно лишь поговорить с тобой, ради
этого я и отправился в эту злосчастную поездку.
- Повторяю, сир, я здесь и к вашим услугам. Трудным ли было
путешествие? Что побудило вас отправиться в столь долгий путь в зимнее
время?
- Ты, - проворчал отец. - Когда ты наконец соберешься вернуться на
положенное тебе место, к своему наследию, семье и клану?
Эллерт опустил глаза и сжал кулаки, так что ногти глубоко, до крови,
впились в кожу ладони. То, что он увидел в этой комнате за короткие
мгновения, прошедшие с начала встречи, наполнило его ужасом. В одном из
вариантов будущего, ветвившихся от каждого слова, Стефан Хастур, лорд
Элхалин, младший брат Региса II, восседавшего на троне в Тендаре, лежал на
каменном полу со сломанной шеей. Эллерт понимал, что закипающий в нем
гнев, холодная ярость, которую ощущал к отцу с тех пор, как мог себя
помнить, легко могла вырваться наружу в смертельной атаке. Старик снова
заговорил, но Эллерт ничего не слышал, отчаянно пытаясь подчинить себе
тело и рассудок.
"Я не хочу наброситься на своего отца и убить его голыми руками! Я не
хочу, не хочу! И не буду!"
- Мне очень жаль, сир, но вынужден огорчить вас, - тихо сказал молодой
монах, когда к нему вернулось самообладание. - Я полагал, вам известно о
моем желании провести всю жизнь в этих стенах, став целителем. В середине
лета этого года я собираюсь принести последние обеты, отрекшись от своего
имени и наследства, и жить здесь до самой смерти.
- Однажды, в безумии юности, ты вел подобные речи, - глухо произнес
_дом_ Стефан Хастур. - Но я думал, что, когда твой дух и рассудок
исцелятся, это пройдет. Что с тобой стряслось, Эллерт? Ты выглядишь
сильным и здоровым. Похоже, эти сумасшедшие христофоро не заморили тебя
голодом и вечными молитвами... пока что.
- Разумеется, нет, сир, - спокойно отозвался Эллерт. - Как видите, тело
вполне повинуется мне, а разум пребывает в покое.
- Вот как, сын? Тогда я не стану сожалеть о годах, проведенных тобою
здесь. Какими бы методами монахи ни добились этого, я навеки останусь
благодарен им.
- Они заслужили вашу благодарность, _ваи дом_, предоставив мне право
оставаться в обители, где я спокоен и счастлив.
- Невозможно! Это безумие!
- Могу я спросить почему, сир?
- Я забыл, что ты еще не знаешь. - Лорд Элхалин немного успокоился. -
Твой брат Лаурен умер три года назад. Он обладал твоим _лараном_, но в еще
худшей форме: не мог отличить прошлое от будущего. Когда на него накатило
со всей силой, он замкнулся в себе, перестал разговаривать и реагировать
на внешние воздействия. А вскоре умер.
У Эллерта болезненно сжалось сердце. Когда он уехал из дома, Лаурен был
еще ребенком. Мысль о страданиях мальчика глубоко опечалила его. С каким
трудом ему самому удалось избегнуть подобной участи!
- Мне очень жаль, отец, - сказал молодой монах. - Какая жалость, что вы
не послали его сюда! Возможно, он мог бы излечиться.
- Вполне достаточно одного сына-юродивого, - отозвался _дом_ Стефан. -
Нам не нужны худосочные сыновья; лучше умереть молодым, чем передать такой
дефект своим потомкам. У его величества, моего брата Региса, остался
единственный наследник. Его старший сын погиб в бою с захватчиками при
Серраисе, а Феликс слаб здоровьем. Я следующий, а за мною - твой брат
Дамон-Рафаэль. Ты стоишь в четырех шагах от трона, а старому королю скоро
стукнет восемьдесят. У тебя нет сына, Эллерт.
- Ты бы хотел, чтобы я передал по наследству проклятье, которое ношу в
себе? - спросил юноша в порыве яростного негодования. - Ты же сказал мне,
что Лаурену оно стоило жизни!
- Однако мы нуждаемся в даре предвидения, - возразил Стефан Хастур. - А
ты сумел овладеть им. _Лерони_ из Хали разработали план закрепления этого
дара в нашей линии без отклонений, поставивших под угрозу твой рассудок и
погубивших Лаурена. Я пытался говорить об этом с тобой прежде, чем ты
оставил нас, но тогда ты был не в состоянии думать о нуждах нашего клана.
Мы заключили договор с семейством Эйлардов на брак с представительницей их
рода, чьи гены изменены таким образом, что станут доминантными. Поэтому
твои дети будут обладать даром предвидения и научатся пользоваться им без
опасности для своей жизни. Ты женишься на этой девушке. У нее также есть
две сестры-недестро. _Лерони_ из Башни изобрела методику, следуя которой
ты станешь отцом единственных сыновей у всех троих. Если эксперимент
окажется удачным, твои сыновья получат дар предвидения и смогут управлять
им.
Заметив гримасу отвращения на лице Эллерта, старик с яростью спросил:
- Ты что, по-прежнему всего лишь истеричный мальчишка?
- Я христофоро. Первая заповедь Учения Целомудрия гласит: "Не бери
женщину без ее желания".
- Сойдет для монаха, но не для мужчины! Однако уверяю тебя, что никто
из них не выкажет нежелания, когда ты возьмешь их. Если захочешь, то те
двое, которые не будут твоими женами, даже не узнают твоего имени. Сейчас
у нас есть снадобья, после которых у них останутся лишь воспоминания о
приятно проведенной ночи. И не забудь о том, что каждая женщина мечтает
иметь сына от наследника Хастура и Кассильды.
Эллерт страдальчески сморщился:
- Я не хочу обладать женщиной, одурманенной воздействием наркотика,
покорной и бессознательной. Нежелание означает не только сопротивление
грубому насилию; оно также означает свободу воли для того, кто собирается
зачать ребенка. Наркотики уничтожают ее.
- Я бы не стал этого предлагать, - сердито отозвался старик. - Но ты
ясно дал понять, что не собираешься добровольно выполнить свой долг перед
семьей и кланом. В твоем возрасте Дамон-Рафаэль имел дюжину
сыновей-недестро от такого же количества добровольно отдавшихся ему
женщин. Но ты... ты, сандаленосец...
Эллерт склонил голову, борясь с инстинктивным гневом, побуждавшим
свернуть отцу шею.
- Дамон-Рафаэль достаточно часто высказывался по поводу моего мужского
естества, отец. Должен ли я выслушивать то же самое от тебя?
- А что ты сделал, чтобы у меня возникло лучшее мнение о тебе? Где
_твои_ сыновья?
- Я не согласен с вами, сир, о мужчине не судят лишь по количеству
сыновей. Но не буду спорить с вами на эту тему. Я не хочу передавать по
наследству проклятие, которое несу в крови. Я кое-что знаю о _ларане_ и
чувствую, что вы не правы, пытаясь добиться большей силы от моего дара. Вы
можете видеть на моем примере, а тем более на примере Лаурена, что
человеческий мозг не способен справиться с таким даром. Вы понимаете, что
я имею в виду, когда говорю о генах?
- Ты собираешься учить меня моему делу, юнец?
- Нет, отец, но, со всем уважением к вам, я не собираюсь принимать в
этом участие. Если мне когда-либо придется иметь сыновей...
- Здесь нет никаких "если"! Ты должен иметь сыновей!
Голос старика звучал так уверенно, что Эллерт тяжело вздохнул и покачал
головой. Отец просто не слышит его. О да, он слышит слова, но не
вслушивается, потому что Эллерт не соглашается с кредо лорда Элхалина:
первейшая обязанность сына знатного рода - зачинать и воспитывать сыновей,
обладающих сказочным даром Хастура и Кассильды, _лараном_ великих Доменов.
- Отец, умоляю тебя выслушать меня. - Теперь Эллерт не сердился и не
спорил, но лишь отчаянно хотел, чтобы его поняли. - Говорю тебе: от этой
генетической программы, превращающей женщин в простые орудия для выведения
монстров разума без признаков человечности, нельзя ждать ничего, кроме
зла. Я не могу пойти против своей совести, не могу заниматься этим.
Отец оскалил зубы в хищной улыбке:
- Выходит, ты любитель мальчиков?
- Нет, - ответил Эллерт. - Но я не познал женщины. Если я проклят злым
даром...
- Замолчи! Ты поносишь наших великих предков и самого Властелина Света,
одарившего их _лараном_!
Юноша снова рассердился:
- Это вы богохульствуете, сир, если считаете, будто богов можно
склонять к выполнению человеческих планов.
- Ты, дерзкий... - Отец резко выпрямился, но затем с неимоверным
усилием совладал с душившей его яростью - Сын мой, ты молод и связан
монашескими предрассудками. Вернись в свой дом, и тогда ты поймешь, что к
чему. То, что я прошу от тебя, - справедливо и необходимо для процветания
рода Хастуров. Нет, - он жестом принудил Эллерта к молчанию, - ты еще
невежествен в этих вопросах, и твое образование должно продолжиться.
Мужчина-девственник... - несмотря ни на что, лорд Элхалин не смог скрыть
презрения в голосе, - такой мужчина не способен судить здраво.
- Поверьте мне, я не безразличен к женским чарам, - пробормотал Эллерт.
- Но я не желаю передавать по наследству мое проклятие. Не желаю и не
буду.
- Этот вопрос не обсуждается, - угрожающе произнес _дом_ Стефан. - Ты
обязан повиноваться мне, Эллерт. Будет настоящим позором, если моему сыну
придется зачать своих сыновей одурманенным, словно упрямой девице, но есть
средства, которые вынудят тебя к этому, если не оставишь нам другого
выбора.
"Святой Носитель Вериг, укрепи меня! Как мне удержаться и не убить его
прямо здесь!"
- Сейчас не время спорить, сын мой, - уже тише продолжал лорд Элхалин.
- Ты должен убедиться в том, что твои предрассудки беспочвенны. Я прошу
тебя, оденься как подобает мужчине из рода Хастуров. Подготовься к
поездке. Ты так нужен нам, дорогой сын... и знаешь ли ты, как мне не
хватало тебя?
Неподдельная любовь, прозвучавшая в его голосе, пронзила болью сердце
Эллерта. Тысячи детских воспоминаний замелькали перед взором, затуманивая
прошлое и будущее. Да, он был пешкой в отцовской игре, но вместе с тем
лорд Элхалин искренне любил своих сыновей и действительно опасался за
здоровье и рассудок Эллерта, иначе никогда бы не послал его в монастырь
христофоро - последнее место, которое он мог бы считать пристанищем,
достойным своего сына. "Я даже не могу ненавидеть его... - подумал Эллерт.
- Насколько было бы проще, если бы я мог!"
- Я поеду, отец, - сказал он вслух. - Поверь мне, я не хотел прогневить
тебя.
- И я не хотел сердить тебя, мой мальчик. - _Дом_ Стефан раскрыл ему
объятия. - Знаешь, ведь мы так и не приветствовали друг друга, как
родственники. Или эти христофоро обязали тебя отречься от родственных уз,
сынок?
Эллерт обнял отца, ощутив костлявую хрупкость стариковского тела и
хорошо понимая, что суровость лорда Элхалина была лишь маской, скрывавшей
страх перед безжалостным наступлением старости.
- Пусть боги проклянут меня, если я сделаю это, отец, - прошептал он. -
Позволь мне идти и приготовиться к поездке.
- Иди, сынок. Когда я вижу тебя в тряпье, не подобающем мужчине, это
расстраивает меня больше, чем можно выразить словами.
Эллерт не ответил, поклонился и ушел переодеваться. Да, он поедет с
отцом и будет исполнять роль покорного сына... до определенных пределов.
Но теперь он знал, что имел в виду отец настоятель. В мире назрели
перемены, и он не может отгораживаться от жизни.
Юноша видел себя скачущим вдаль, видел огромного ястреба, парящего в
небе, видел лицо женщины... Женщины. Он так мало знал о женщинах, а теперь
они собираются вручить ему не одну, но сразу троих, покорных и
безгласных... _этому_ он будет противиться изо всех своих сил. Он не
станет принимать участия в чудовищной генетической программе Доменов.
Никогда! Сняв монашеское одеяние, Эллерт в последний раз преклонил колени
на холодных камнях пола кельи.
"Святой Носитель Вериг, укрепи меня и дай вынести испытания..." -
пробормотал юноша. Потом встал и переоделся в обычное дворянское платье
Доменов, впервые за шесть лет пристегнув меч к поясу.
"Святой Валентин-в-Снегах, да пребудет со мной твое благословение в
мире..." - со вздохом прошептал он и в последний раз обвел взглядом свою
келью. С горьким внутренним прозрением осознал, что больше не вернется
сюда.
4
Червин, маленький дарковерский олень-пони, неторопливо трусил по тропе
и время от времени встряхивал рогами, выражая свое негодование из-за
возобновившегося снегопада. Они уже спустились с гор; до Хали оставалось
не более трех дней пути. Эллерту поездка показалась долгой, гораздо дольше
семи дней, которые прошли в действительности. У него возникло чувство,
будто он путешествует целые годы, преодолев бесконечные лиги дорог,
претерпев жесточайшие невзгоды. Юноша очень устал.
Потребовалась вся его выдержка, приобретенная в Неварсине, чтобы без
ужаса преодолеть немыслимую мешанину образов - легионы вариантов будущего,
словно дороги, по которым можно отправиться, новые возможности, рожденные
каждым словом и поступком. Пока они ехали по опасным горным тропам, Эллерт
мог предвидеть каждый неверный шаг, ведущий к падению в пропасть,
одновременно с верным шагом, сохранявшим жизнь. В Неварсине он научился
преодолевать страх, но бесконечные усилия истощали и тревожили его.
Присутствовала также другая возможность. Снова и снова за время
путешествия Эллерт видел отца умирающим у его ног в какой-то незнакомой
комнате.
"Я не хочу начинать жизнь вне монастыря с отцеубийства! Святой Носитель
Вериг, укрепи меня!" Юноша сознавал свой гнев, но бездействие из-за страха
тоже могло привести к катастрофе.
"Гнев принадлежит мне, - настойчиво напоминал он себе. - Я могу
управлять своим гневом и могу воздержаться от убийства". Но видение снова
и снова проносилось перед его мысленным взором: он стоял над телом отца,
распростершимся на полу комнаты с зелеными портьерами, шитыми золотом,
возле огромного кресла, покрытого затейливой резьбой.
Глядя на лицо отца, было трудно удержаться от жалости и ужаса, видя
перед собой человека, только что погибшего ужасной смертью. Еще труднее
было не показывать свои чувства перед лордом Элхалином.
На время поездки отец оставил презрительные речи о монашеских
предрассудках Эллерта и больше не ссорился с ним. Он ласково обращался к
сыну, рассказывая в основном о его детстве в Хали, о временах, когда
проклятие еще не поразило Эллерта, или о родственниках и бытовых мелочах.
Он поведал о горнорудных работах в Хали, когда сила матриксного круга
извлекала железную, медную и серебряную руду на поверхность земли; об
экспериментах по выведению новых животных, предпринимаемых его братом, - о
ястребах цвета радуги или червинах с фантастическими рогами из драгоценных
камней, похожих на волшебных зверей из старых легенд.
День за днем к Эллерту возвращались частицы былой детской любви к отцу
- любви тех дней, когда его _ларан_ и вера христофоро еще не разделили их.
Он раз за разом ощущал муку утраты, созерцая образ проклятой комнаты с
зелеными портьерами, огромным резным креслом и побелевшее, заострившееся
лицо отца, даже в смерти сохранившее удивленное выражение.
Снова и снова другие лица проплывали перед ним. Большинство из них
Эллерт игнорировал, как научился в монастыре, но два или три возвращались
с непонятной настойчивостью. Он понял, что это лица тех людей, кто
_непременно_ войдет в его жизнь. Одно из них принадлежало брату
Дамону-Рафаэлю, называвшему его трусом и сандаленосцем. Дамон-Рафаэль был
бы только рад избавиться от соперника, оставшись единственным наследником
Элхалина.
"Как бы мне хотелось, чтобы мы с Дамоном-Рафаэлем были друзьями и
любили друг друга, как подобает братьям! Однако я не вижу этого ни в одном
из возможных вариантов будущего..."
Также перед мысленным взором Хастура вставало лицо женщины, которую он
раньше не видел. Маленькая, изящно сложенная, с бледным лицом и черными
волосами, похожими на массу литого непрозрачного стекла; печальное,
прекрасное лицо с темными глазами, глядевшими на него с безмолвной
мольбой. "Кто ты? - спрашивал он. - Зачем являешься мне?"
После лет, проведенных в монастыре, для Эллерта казались странными и
чуждыми эротические видения, связанные с этой женщиной. Он видел ее
смеющейся, флиртующей, ее лицо с закрытыми глазами приближалось к нему для
поцелуя... "Нет! - думал юноша. - Не имеет значения, какое искушение
приготовил для него отец с помощью этой женщины. Он не породит ребенка,
несущего в крови проклятье гибельного _ларана_". Однако лицо женщины
продолжало появляться, ее присутствие ощущалось во сне и наяву, и он
понял: это одна из тех, кого отец выбрал ему в невесты. Возможно, мрачно
подумал Эллерт, он окажется не способен противостоять ее красоте.
"Я уже наполовину влюбился в нее! - злился юноша. - А ведь я даже еще
не знаю ее имени!"
Как-то вечером, когда они спускались в широкую зеленую долину, отец
снова заговорил о будущем:
- Перед нами лежит Сиртис. Жители Сиртиса на протяжении столетий были
вассалами Хастуров. Там мы ненадолго прервем наше путешествие. Полагаю, ты
будешь рад снова поспать в настоящей постели?
- Мне все равно, отец, - рассмеялся Эллерт. - Во время нашей поездки я
спал с куда большим комфортом, чем когда-либо в Неварсине.
- Возможно, мне не повредила бы монашеская выносливость, если я хочу,
чтобы мои старые кости и дальше выдерживали подобные путешествия, -
проворчал старик. - В отличие от тебя буду очень рад мягкой постели.
Теперь мы всего лишь в двух днях езды от дома и можем поговорить о твоей
свадьбе. В десятилетнем возрасте ты был обручен со своей родственницей
Кассандрой Эйлард, не помнишь?
Как Эллерт ни старался, он не мог вспомнить ничего, кроме праздника,
когда его одели в новый костюм и заставили часами слушать длинные речи
взрослых. Он сказал об этом отцу, тот пожал плечами:
- Я не удивлен. Наверное, в то время девочки там даже не было. Тогда
ей, кажется, исполнилось всего лишь четыре года. Надо признать, я не
вполне одобрял этот брак. В жилах Эйлардов течет кровь чири [мифические
бесполые существа, наделенные психокинетическими способностями], и они
производят на свет время от времени дочерей-эммаска - с виду прекрасных
женщин, но не способных ни выходить замуж, ни рожать детей. Однако их
_ларан_ силен, поэтому я решился обручить вас. Когда девочка подросла, я
поручил _лерони_ из нашего дома обследовать ее в присутствии акушерки. Обе
высказали мнение, что Кассандра полноценная женщина и может рожать детей.
Я не видел ее с тех пор, когда она была совсем малюткой, но мне говорили,
что она выросла красавицей. Эйларды находятся в союзе с нашим кланом.
Нужда в таком браке велика.
Эллерт заставил себя говорить спокойно:
- Ты знаешь мое мнение в этом вопросе, отец. Не буду спорить с тобой,
но не изменю свои взгляды. Я не хочу жениться и плодить сыновей с
проклятием в крови. Более мне нечего сказать.
И снова перед потрясенным взором юноши возникла комната с зелеными
портьерами, обшитыми золотом, мертвое лицо отца... Видение было таким
сильным, что ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы разглядеть _дома_
Стефана, ехавшего рядом.
- Эллерт. - В голосе старика слышалась теплота. - За время нашего с
тобой путешествия я слишком хорошо узнал тебя, чтобы верить подобным
речам. В конце концов, ты - мой сын, и когда займешь место, принадлежащее
тебе по праву, то быстро избавишься от этих монашеских догм. Давай не
будем говорить об этом, пока не настанет срок. Боги знают, у меня нет
желания ссориться с сыном, которого они мне подарили.
В горле у Эллерта встал горький комок. "Ничего не поделаешь. Я полюбил
своего отца. Неужели в конце концов он сломит мою волю - не насильно, а
добротой?" Он снова увидел мертвое лицо отца в комнате с зелеными
портьерами, а затем перед затуманившимся взором проплыло лицо темноволосой
девушки из его грез.
Замок Сиртиса был древней каменной цитаделью с крепостным рвом и
подъемным мостом. Каменные и деревянные надворные постройки радовали глаз
своим мощным великолепием, а сам двор закрывал тент из разноцветного
стеклоподобного вещества. Под ногами разбегались мозаичные узоры мостовой,
выложенные с искусством и точностью, недоступными обычным мастеровым.
Эллерт понял, что обитатели Сиртиса широко пользовались возможностями
матрикса для создания великолепных вещей. "Как ему удалось собрать столь...
