Джеймс Блэйлок. Каменный великан
страница №3
...к, словно ждала его. Она взяла один из шариков, немногополюбовалась им при фонарном свете, а потом бросила в котел, который громко
зашипел, задымился и выпустил к потолку облако вонючего пара; оно
закружилось по маленькому помещению, распространяя тошнотворный запах крови.
Эскаргот отпрянул, случайно столкнув фонарь с подоконника в комнату. Он
услышал глухой удар тыквы о земляной пол как раз в тот миг, когда одно из
крыльев мельницы пронеслось у него за спиной, ободрав ему затылок и задев по
уху. Следующая лопасть, подгоняемая внезапным порывом ветра, подхватила
Эскаргота за куртку сзади, и торчащие прутья обломанной решетки, словно
пальцы, вцепились ему в воротник и в волосы.
Не успев даже крикнуть, Эскаргот взмыл по широкой дуге вверх - вслед за
котом, проделавшим тот же путь чуть ранее. Он судорожно шарил в воздухе
заведенными назад руками, пытаясь ухватиться за хлипкую решетку крыла.
Безусловно, эта штука должна остановиться под тяжестью его тела - либо
остановиться, либо просто-напросто обломиться. Он покатится вниз по склону
холма со свернутой шеей. Эскарготу удалось упереться пяткой в одну из
перекладин решетки и схватиться правой рукой за планку над головой.
Выскользнуть из куртки будет нетрудно, но он сильно сомневался, что захочет
сделать это, - по крайней мере, пока не опустится чуть ближе к земле.
Поэтому он продолжал судорожно цепляться за крыло, которое набрало
скорость на спуске и чуть замедлило движение на подъеме; из мельницы
доносился кудахтающий смех. Перекладина у него под ногой хрустнула; пятка
проломила перекладину, уперлась в следующую и проломила ее тоже. Куртка
затрещала, и Эскаргот сполз на дюйм ниже, чувствуя мучительный приступ
тошноты. Крыло вновь достигло высшей точки и стремительно полетело вниз, к
лугу. Эскаргот непроизвольно вскрикнул, ожидая, что сейчас разобьется в
лепешку о землю. Потом он вновь взмыл вверх с сильным порывом ветра,
который, казалось, внезапно превратился в ураган. Туман завивался тонкими
струйками вокруг его головы, постепенно бледнея и рассеиваясь, а он кружил
все быстрее и быстрее, оборот за оборотом; луг, лес, холмы и красное зарево
заката вихрем проносились у него перед глазами, сливаясь в одно расплывчатое
пятно. Наконец, одуревший от головокружения Эскаргот, подвешенный к крылу
мельницы за ворот куртки, нелепо вздернутой к плечам и шее, резко
остановился на самом верху, прямо напротив окна на втором этаже.
Там на дощатом полу сидел кот, сжимавший в лапах съежившуюся от страха
жирную мышь. Он играл с ней - то выпускал из когтей, то подхватывал зубами,
- а потом вдруг вперил взор в болтавшегося за окном Эскаргота, который в
ужасе таращился на кота, теперь ясно понимая, что фонарь из тыквы и в самом
деле выставили на окно внизу, чтобы привлечь к мельнице кого-то: Эскаргота.
Кот пошел рябью, расплылся, задрожал, увеличился в размерах, снова
сократился - а потом в мгновение ока превратился в Лету, которая сидела на
полу, держа в руках подписанный том Дж. Смитерса, изодранный и грязный, с
оторванным переплетом, висевшим на нескольких длинных нитках. Потом она
опять обернулась котом, трясущимся от беззвучного смеха, сжимающим в зубах
мышь. Крылья мельницы дрогнули, пришли в движение и сделали еще один оборот;
а когда Эскаргот вновь завис напротив верхнего окна, он увидел ухмыляющуюся
Лету, в глазах которой отражался красный свет зари. Она опять вся пошла
мелкой рябью, замерцала и превратилась в черного кота, а потом - в
сгорбленную старуху с белесоватыми глазами и седыми волосами, похожими на
паутину.
Куртка треснула в последний раз, и крыло ветряка изогнулось под
тяжестью Эскаргота, когда он ухнул вниз, судорожно шаря руками по сторонам в
отчаянной попытке уцепиться за что-нибудь, пробивая пяткой хрупкие
перекладины решетки одну за другой. Он сорвался в пустоту, налетел на
следующую лопасть, проскользил по ней и рухнул на землю. Потом он вскочил на
ноги и во весь дух помчался через луг к дороге, навстречу милым сердцу огням
городка Твомбли. Эскаргот не имел ни малейшего желания оглянуться назад и,
вполне возможно, превратиться в камень под действием колдовских чар. Он
бросился прямиком к дому Смиглза и безостановочно колотил кулаками в дверь,
пока старый Смиглз, в ночной рубашке и колпаке, с растрепанными седыми
волосами, не распахнул дверь с проклятием.
- Завтра уже настало, - выдохнул Эскаргот. - Давайте мои деньги.
4
"РАЗДАВЛЕННАЯ ШЛЯПА"
К тому времени когда у него перестала кружиться голова, Эскаргот уже
успел проскакать не одну милю по дороге вдоль реки на непокладистой лошади,
купленной слишком поспешно и слишком дорого. Тянувшийся по правую руку лес
казался мрачным и темным; земля под дубами и кустами болиголова была усыпана
красно-коричневыми листьями и утыкана трухлявыми пнями. Солнце еле ползло по
небу, словно изнывая от усталости и собираясь нырнуть в реку; время от
времени на него наплывали медлительные облака, и тогда дневной мир
погружался в полумрак.
Эскаргот был голоден. Даже засоленная рыба, которую он выбросил на луг
(когда это было, неужели только позапрошлой ночью?), начинала казаться ему
крайне соблазнительной. Дважды он останавливался, чтобы набрать ягод, но
стояла поздняя осень, и ягоды были сморщенными или совсем мелкими, -
возможно, они спасали от голодной смерти, но простой голод не утоляли. Среди
прелой листвы и пожухлой травы, устилавших землю под деревьями, во множестве
росли грибы, и будь у Эскаргота, например, немного масла и чеснока... Но
масла у него не было, как не было и ни малейшего желания жевать сырые грибы.
Он хотел жареного мяса с картошкой или мясного пирога с миской соуса.
Много недель по дюжине разных причин Эскаргот собирался покинуть
Твомбли. И вот теперь его выгнали из города - по крайней мере, так казалось
- и в довершение ко всему выгнали голодным. Когда он наконец принялся
обдумывать последние события, все случившееся показалось ему не лишенным
смысла. Вполне вероятно, все напасти последнего времени насылались на него с
некоей целью. Во всяком случае, его бегство из города явилось результатом
всех предшествующих преследований и притеснений. Ведьмы отлично справились с
делом, напугав его до полусмерти и заставив покинуть город, - но куда он
бежит? Вниз по реке, по следам гнома и старухи - или Леты? Или обеих? Или
всех троих? У Эскаргота путались мысли.
В глубине души он не верил, что Лета - ведьма, что она и слепая старуха
- один и тот же человек. Но зрелище, прошлой ночью представшее перед ним в
окне мельницы, убеждало в обратном. "Вполне возможно, всеми своими
сомнениями я обязан единственно моему тщеславию", - подумал Эскаргот. Он
определенно предпочитал верить, что вовсе не явился жертвой розыгрыша, что
редкие, но восхитительные знаки внимания Лета оказывала ему совершенно
искренне.
Он взял с собой мешок с одеждой и съестными припасами, купленными на
деньги, полученные за дом. Свои книги Дж. Смитерса он отдал профессору.
Эскаргот случайно встретился с ним в городе рано утром. Профессор
возвращался с реки, где собирал водоросли для аквариума и обнаружил кустики
гомункулусовой травы в маленькой заводи в двух милях от деревни. Немного,
конечно, но с полдюжины ростков пошли в семя, и сквозь тонкие полупрозрачные
стенки стручков уже можно было рассмотреть расплывчатые очертания
человечков-невеличек. Вурцл собрал достаточно ростков для исследования, а
потом столкнулся на дороге со странным гномом в мятой шляпе с опущенными
полями. Гном щедро заплатил за гомункулусовую траву и шутливо заявил, что
собирается размолоть крохотных человечков в порошок и употребить в качестве
табака.
Профессор Вурцл продемонстрировал Эскарготу мешочек с золотыми
монетами, который и предложил за книги Смитерса. Но Эскаргот нисколько не
сомневался, что монеты, извлеченные из мешочка, смогут пригодиться разве
только Стоуверу, который с удовольствием еще раз проделает физическое
упражнение, состоящее в топтании жуков. Поэтому он отдал книги профессору во
временное пользование - все, кроме "Каменных великанов" - и погнал коня
вдоль реки в сторону Города у Высокой Башни, чувствуя все еще слишком
высокую концентрацию колдовских чар в воздухе, чтобы сидеть на месте сложа
руки. По дороге он никого не нагнал и ближе к вечеру поехал неспешной рысью,
раскачиваясь в седле и предаваясь невеселым размышлениям.
Если он поедет достаточно быстро, то поспеет на побережье к празднику
урожая. Скорее всего он не найдет там ничего, что помогло бы раскрыть хоть
одну из тайн, но тогда у него появится хотя бы цель путешествия. Дома у него
больше нет. Это ему дали понять очень ясно. Когда он вернется в Твомбли -
если он вернется в Твомбли, - маленькая Энни даже не вспомнит, кто он,
собственно, такой. Вопрос стоял так: либо он похитит девочку, либо оставит
ее в покое. Оставить малышку в покое было благоразумнее. Вне всяких
сомнений. Уводящая вдаль дорога - не лучшее место для ребенка. А что
касается перспективы вырастить из Энни дитя природы, умеющее определять
время по ветру, то, вполне вероятно, дети природы - всего лишь
невежественные грязные существа с сухими ветками в спутанных волосах.
Ребенок должен ходить в школу, играть с друзьями и слушать сказки на ночь.
Или правда в том, что Эскаргот не очень-то и хотел взять дочь с собой?
Он бы точно не поспел в Город-на-Побережье к празднику урожая, будь с ним
Энни. А куда приведет его дорога странствий после побережья? На Очарованные
острова? В Белые горы? Он должен сделать свое дело - вот в чем правда; и
Энни ему здесь не помощница. Эскарготу хотелось, чтобы правды было поменьше.
Чем больше правды открывалось, тем больше сомнений возникало.
Посему мысль о цели путешествия выступила на первый план, стала более
существенной, чем мысль о родном доме на холме над городом, который в
последние недели уже начал превращаться, подобно золоту гоблинов, в некий
смутный и чуждый образ. Единственной реальной связью Эскаргота с Твомбли
теперь оставались книги Смитерса, отданные во временное пользование
профессору Вурцлу. Однажды он вернется и заберет их. К тому времени он будет
носить черную повязку на глазу и бороду; он явится в городок в экзотических
лохмотьях и треугольной шляпе с поднятыми полями. Он навестит Энни и узнает,
как она поживает.
В настоящее время, однако, Эскаргота тянуло в Город-на-Побережье. Там,
по крайней мере, он сможет получить некоторое представление о том, насколько
достоверны рассказы Дж. Смитерса о празднике урожая. Эскарготу слабо
верилось, что там действительно сжигают ведьм. Такого рода вещи казались
невероятными. Но с другой стороны, в последнее время произошло достаточное
количество вполне невероятных событий.
Вскоре после четырех часов пополудни воздух посвежел, тени почернели и
удлинились, а дувший с реки ветер стал достаточно холодным, чтобы у
Эскаргота застучали зубы. Придорожная вывеска сообщила, что он находится еще
в целых двадцати милях от Города у Высокой Башни и что в миле от реки, по
пути к Маквикеру, находится трактир. "Наемные комнаты в "Раздавленной
шляпе"", - гласила вывеска, под которой на медных крючках болталась грубо
вырезанная из дерева широкополая шляпа с лентой, выведенной краской вокруг
приплюснутой тульи. Означенный постоялый двор находился в миле от дороги.
Возникла дилемма: переночевать в трактире или провести ночь на голой земле,
мучась от голода и постоянно поглядывая одним глазом, нет ли поблизости
гоблинов.
Эскаргот дернул поводья и пустил лошадь рысью по лесной тропе, говоря
себе, что, на худой конец, он получит теплую постель и бутылку пива в
возмещение всех неудобств. Подъехав на закате к трактиру, он обнаружил, что
не в силах перекинуть ногу через коня, чтобы спешиться. Обе его ноги, по
всей видимости, затекли за день путешествия верхом. Эскаргот серьезно кивнул
стоявшему в ожидании конюху, тупорылому парню в комбинезоне, со ступнями
размером с крышку от котла. У того было неприятное, хмурое выражение лица,
словно он только что вспомнил о том, как однажды по ошибке выпил стакан
скипидара, приняв последний за содовую воду.
Эскаргот попытался перекинуть через коня правую ногу, но безуспешно.
Правая нога онемела не меньше левой. Он начал медленно наклоняться в сторону
всем корпусом и наконец свалился на траву под действием силы земного
притяжения.
Конюх самодовольно ухмыльнулся и кивнул, словно ожидал чего-то
подобного. Лошадь двинулась вперед, устремив взгляд на поросший клевером
участок лужайки. Эскаргот принял сидячее положение, чувствуя себя страшно
глупо.
- На вашем месте я не стал бы подходить к ней сзади, - сказал парень,
взяв лошадь под уздцы.
- А что такое? - спросил Эскаргот, сильно сомневаясь, что он вообще
когда-нибудь еще сможет "подойти" к чему-либо. Он весь задеревенел, как
вчерашняя рыба, и был уверен, что ему придется поглощать ужин стоя.
- Не подходите к ней сзади на близкое расстояние, иначе она может
лягнуть вас.
- Лягнуть меня? Зачем ей, собственно, меня лягать?
- Они лягаются забавы ради, эти лошади. - И парень потрепал лошадь по
холке, похоже, от души восхищаясь животным, которое лягается забавы ради. -
Она лягнет вас прямо в ухо, и вы откинете копыта.
Эскаргот отполз на несколько футов в сторону. Он чувствовал себя так,
словно только что съехал на заднице с каменистого склона холма.
- Так почему бы вам не отвести ее в конюшню, приятель, чтобы она не
болталась в опасной близости от меня?
- И вы ничего не сможете с нее взыскать. Лошадь нельзя последовать в
судебном порядке.
- Вы хотели сказать "преследовать", - поправил Эскаргот. - Так уведите
животное. Вам ведь именно за это и платят, не так ли? Или в ваши обязанности
входит раздавать советы на лужайке?
Он с трудом поднялся на ноги, разбитый и раздраженный, отряхнул колени,
а потом снял свои переметные сумы с седла и взвалил их на плечо. Конюх с
лошадью скрылся за углом трактира.
Эскаргот направился к трактиру, высокому зданию с множеством затейливых
карнизов и балкончиков. Оно стояло на заросшей сорняками лужайке,
завалившись набок и одним углом съехав с осыпавшегося, осевшего фундамента.
Все здание накренялось в сторону реки; окна и двери сидели в рамах косо, и в
широких щелях весело свистел ветер. Почти на всех окнах висели драные
занавески, и даже с лужайки было видно, что в последний раз их стирали лет
двадцать-тридцать назад, - вероятно, примерно в то же время, когда в
последний раз красили стены. Над передним крыльцом висела выцветшая вывеска
с надписью "Раздавленная шляпа" - поразительно подходящее название для
подобного заведения.
Оно представляло собой полную противоположность уютному, увитому плющом
домику, который рисовало Эскарготу воображение. Если в трактире и были
другие постояльцы, то они умело прятались. Во всяком случае, никто не сидел
на веранде в плетеных креслах, - возможно потому, что у кресел отсутствовали
сиденья, от которых местами остались лишь полусгнившие разрозненные ивовые
прутья.
У колокольчика на крыльце не было язычка, но сама дверь оказалась
приоткрытой, поэтому Эскаргот, предварительно прокричав в щель приветствие,
взялся за ржавую дверную ручку и надавил на нее. Перекошенная дверь, плотно
притертая к порогу, даже не дрогнула. Он толкнул еще раз, подергал дверную
ручку, покричал, а потом с полдюжины раз пнул дверь в самом низу, где она
зацепилась за порог; с каждым следующим ударом дверь чуть подавалась внутрь
и наконец с грохотом распахнулась. У подножия крутой, завалившейся набок
лестницы стоял мужчина, с маленьким срезанным подбородком, в белом фартуке.
У него были крохотные тонкие усики, казалось купленные на дешевой
распродаже, устроенной погоревшим торговцем.
- Эй, вы, - сказал мужчина с недовольной гримасой, - нечего тут
хулиганить.
- Дверь заело, а колокольчик не работает. Я кричал, но похоже, никто
меня не слышал.
- Я слышал, разве нет? Вот он я, стою перед вами. Здесь вам не город,
приятель.
- Надеюсь, вы простите меня? - спросил Эскаргот, устыдившись, что пинал
дверь.
- К чему спешка, спрашивается? Здесь не принято кланяться и
расшаркиваться. Здесь вам не город. Я человек бедный.
- Вы правы. Приношу свои извинения и все такое. Никакой спешки. Ровным
счетом никакой.
- Тогда ладно, - сказал мужчина в фартуке. - Вам нужна комната, так?
- И ужин, если можно.
- Ужин тоже?
- И то, и другое, - сказал Эскаргот, осматривая неопрятный интерьер
трактира.
Все вокруг покрывала пыль, в том числе и мужчину в фартуке. По
внимательном рассмотрении оказалось, что мужчина обсыпан мукой и держит в
руке измазанную тестом ложку. Эскаргот одобрительно посмотрел на ложку.
- Замешиваете тесто, да? Наверное, печете пирог? - Он улыбнулся.
Ссориться не имело смысла. В любом случае мужчина был прав. Ближайший
населенный пункт находился во многих милях отсюда. Здесь был не город, где
человек может сбегать в лавку Бизла и купить новый колокольчик, когда у
старого отвалится проржавевший язычок. Здесь была глухомань, медвежий угол.
- Пирог?
- Ну да, из теста и всего такого. Я подумал, может быть, пирог...
- Крысы, - сказал мужчина, взглянув на ложку, а потом снова на
Эскаргота. - Я замешиваю отравленное тесто, которое использую в качестве
приманки. Терпеть не могу крыс. - Он внезапно содрогнулся, словно от озноба.
- Они изгрызли угол веранды, изгрызли мои кресла. Они сгрызут все, в том
числе нас с вами.
Эскаргот медленно кивнул и снова огляделся по сторонам:
- Ладно, забудем о пироге. Сойдет любая еда. У вас не найдется лишней
бутылочки эля, а?
- Ни одной, к сожалению. Ни одной. Но есть сидр, если вы пьете сидр.
Далеко держите путь?
- В данный момент в Город-на-Побережье. А сидр - это замечательно. Но я
бы хотел убрать куда-нибудь свои сумки, прежде чем поужинать.
- Хотите положить какие-нибудь ценные вещи в сейф? Это самое надежное
место. Почем знать, кто может остановиться в гостинице вроде моей. Пустынная
дорога и все такое. Я дам вам расписку на любую вещь, вверенную моему
попечению. Надежно как в банке.
- В любом случае спасибо, - сказал Эскаргот. - А здесь есть постояльцы,
кроме меня? Дорога кажется пустынной.
- Ни одного. О чем я и говорю. В нынешнее время путешествовать
небезопасно, верно? Гоблины и все такое. И разбойники с большой дороги.
Только в прошлый вторник у Маквикера повесили троих таких ребят, но это
меньше половины шайки. Кто знает, может, вы тоже из них. Вот почему я держу
сейф. Я рассуждаю так: если вы кладете в сейф свои ценности, значит, вы не
скроетесь с моими. Но человек, не желающий воспользоваться такой удобной
вещью, запросто может оказаться вором, который с утра пораньше улизнет с
моим столовым серебром. Улавливаете мысль?
- Это очень умно. - Эскаргот покивал головой. - Мне бы хотелось иметь
что-нибудь, что я мог бы положить в ваш сейф. Я бы спал спокойнее, если бы
знал, что мои ценности хранятся в надежном месте. Но я не из тех
путешественников, для которых изготавливают сейфы. Дайте мне комнату и
немного еды, и завтра на рассвете я уеду. К счастью, сегодня я в состоянии
заплатить по счету.
- Хорошо, - сказал хозяин трактира, поворачиваясь и направляясь прочь
по узкому коридору. - Любая незапертая комната на втором этаже.
На втором этаже царили разруха и запустение: покоробившиеся доски пола,
потрескавшаяся штукатурка на стенах. Комнаты, тянувшиеся вдоль открытой
галереи, находились примерно в таком же состоянии. Эскаргот вошел в одну и
сразу вышел прочь, увидев огромную крысу, которая метнулась в угол и исчезла
в норе, прогрызенной в плинтусе. Следующая комната как две капли воды
походила на первую, только крысиных нор в стенах здесь вроде не было,
поэтому Эскаргот бросил сумку на кровать и сел рядом, задавшись вопросом, а
не оказывается ли любая достигнутая цель путешествия чуть менее
привлекательной, чем представлялась в самом начале пути?
Он нагнулся, заглянул под кровать и облегченно вздохнул, не обнаружив
крыс и там. Он подошел к треснувшему грязному окну, затянутому паутиной, и
выглянул на задний двор, где его лошадь щипала траву возле полуразрушенного
сарая. Сразу за сараем начинался лес, темный и тихий в сгущающихся сумерках.
Сидр. Этого следовало ожидать. Человек скачет по пустынной дороге с рассвета
до заката и к вечеру уже готов убить за бутылку эля - даже за бутылку
паршивого эля, какой обычно продают в трактирах вроде "Раздавленной шляпы".
И что находит покрытый пылью, усталый путник, умирающий от жажды? Сидр и
отравленный пудинг для крыс, проживающих в соседней комнате.
Эскаргот снова плюхнулся на кровать, откинулся на спину и вытянулся во
весь рост. Он достаточно устал, чтобы заснуть и тем самым избавиться от
необходимости беспокоиться по поводу ужина, - неплохой вариант с учетом всех
обстоятельств. Но он не собирался позволить хозяину трактира отделаться от
него, так ничем и не накормив; а потому пообещал себе, что вздремнет
буквально минутку, а потом спустится вниз и зальет в себя немного сидра.
Получасом позже Эскаргот, вздрогнув, пробудился в темноте и рывком сел,
ударив ногой по спинке кровати и выбив заменявший ножку угловой столбик,
который с громким стуком упал на пол. Ему померещился какой-то шум - словно
кто-то гремел дверной ручкой, пытаясь открыть дверь. Но теперь все стихло.
Вполне вероятно, он толкнул ногой спинку кровати во сне и проснулся от
грохота упавшего столбика - вот и хорошо, ибо в противном случае он бы
проспал до полудня. Эскаргот машинально нащупал кожаный мешочек на груди, в
котором лежали деньги и амулет правды. Они пребывали в целости и
сохранности, - без сомнения, в гораздо более надежном месте, нежели сейф
хозяина. Расписка, ну конечно. Только с ней одной он и остался бы поутру;
амулет правды и деньги исчезли бы, а у него взамен осталась бы расписка.
Эскаргот зажег масляную лампу, стоявшую у кровати, и вынул из-за пазухи
амулет правды. Он с минуту пристально смотрел на него и в конце концов
почувствовал себя полным дураком. Как может украшенный резьбой камень
говорить правду? Как он вообще может говорить? У него нет рта. Но камень
действительно походил на амулет правды - или, во всяком случае, на какой-то
амулет. "Возможно, - подумал Эскаргот с внезапным воодушевлением, - он и не
должен никому ничего говорить. Возможно, он отвечает лишь на вопросы
определенного рода - вопросы, на которые можно ответить только "да" или
"нет". О чем он спрашивал амулет прежде? Просил обстоятельно высказаться по
поводу достоверности рассказов Дж. Смитерса. Разумеется, он ничего не
ответил. Чего Эскаргот ожидал от камня, научного доклада?"
Он поставил амулет на маленький столик под лампу. Казалось, камень
впитывает желтый свет, словно кирпич воду; вырезанный глаз смотрел
пристально и выжидательно. Эскаргот откашлялся.
- Мне следовало взять с собой маленькую Энни? - спросил он, готовясь
услышать ответ, который нисколько не хотел услышать. Но камень молча лежал в
желтом свете лампы. - Лета ведьма? - Ничего не произошло. Может, на вопросы
отвечает глаз? Может, он подмигнет, когда Эскаргот случайно скажет правду? -
Что... - начал Эскаргот, но тут дверь с грохотом распахнулась, и в комнату
стремительно ворвался хозяин трактира с разделочным ножом в руке.
За ним в дверном проеме, злобно щурясь и решительно стиснув зубы, стоял
тупорылый конюх в закатанных до колена штанах. Эскаргот хотел схватить
амулет, чтобы спрятать в карман, но случайно столкнул камень со столика, и
тот откатился к окну. Он бросился за ним и споткнулся об отвалившийся
столбик кровати. Он нагнулся, поднял тяжелый обтесанный брусок и пригрозил
им хозяину таверны, который предпринял попытку обойти Эскаргота сзади, чтобы
тот оказался между ним и конюхом.
- Мы собираемся ограбить тебя! - прокричал хозяин таверны, обнаруживая
поразительное прямодушие. - Мы грабим почти всех, кто здесь останавливается,
да! А потом избиваем до полусмерти. Последнего постояльца мы отвезли в
Маквикер и сказали, что он пытался ограбить нас, и его вздернули как вора.
Тебя тоже повесят. Вот увидишь!
Пораженный сей речью, Эскаргот изумленно смотрел на мужчину, держа в
руке брусок, словно биту.
- Я это заслужил, - неожиданно для себя согласился он. - И не только
это. Я оставил свою дочь на попечение ужасной матери и сгорбленного
лицемерного проповедника - и мне ничего не остается, как бежать. Вы
понимаете, что это значит?
Хозяин таверны кивнул. Очевидно, он хорошо понимал, что это значит.
Конюх тоже кивнул, после чего вошел в комнату и двинулся к кровати, словно
собираясь перебраться через нее и наброситься на Эскаргота с другой стороны.
- Я хотел, чтобы твоя лошадь лягнула тебя там, во дворе, - сообщил он,
злобно косясь на Эскаргота. - Одна такая лошадь уже лягнула меня. Причем не
один раз. Чуть мозги не вышибла. Но я не почувствовал боли - больно стало
только на следующий день. Я ненавижу лошадей.
- Я не питаю ненависти к лошадям, - сказал Эскаргот, - но я терпеть не
могу свою жену. И не только из-за пирогов. Она целыми днями меня доставала.
Сделай то, сделай это. Я не знал ни минуты покоя.
Хозяин таверны сделал выпад, резко выбросив вперед разделочный нож.
Эскаргот отпрянул в сторону, и нож прошел мимо живота, лишь распоров рубашку
на боку. Он широко размахнулся и треснул хозяина бруском по плечу. Конюх
завопил и бросился на него, но Эскаргот ткнул парня концом бруска в грудь, и
у того захватило дух от удара. Он рухнул на пол, хрипя и задыхаясь.
- Ой, больно! - крикнул хозяин таверны. Он пошатнулся и схватился за
плечо, едва не оттяпав себе ухо зажатым в руке ножом. - Когда-то у меня была
жена, и она убежала ночью со странствующим торговцем шляпами. Я нагнал
беглецов у реки и дубасил мерзавца, дубасил, дубасил - топтал ногами его и
все его паршивые шляпы, пока они не пустились наутек по дороге, вереща,
словно кипящие чайники. Эти двое, я имею в виду, а не шляпы. А я вернулся,
переименовал свой трактир и поклялся, что изобью еще не одного человека,
покуда есть силы. Именно этим я и занимался с тех пор.
Конюх отполз назад на пару футов, опасливо поглядывая то на дубинку в
руке Эскаргота, то на полное решимости лицо последнего.
- Сейчас я собью тебя с ног! - крикнул он, бросаясь Эскарготу под ноги.
Воспользовавшись моментом, хозяин таверны прыгнул вперед с занесенным ножом,
злобно ощерившись и сузив глаза, ставшие маленькими, как у свиньи.
Эскаргот попытался треснуть парня дубинкой по голове, но она была
слишком длинной для ближнего боя и потому просто отскочила от пола, а он
повалился на спину, яростно отбиваясь ногами от конюха. Левой рукой он
схватился за другой конец бруска и вскинул его вверх, навстречу сверкнувшему
в полумраке ножу, который вонзился в дубинку посредине. От сильного толчка
она обрушилась на затылок парню, а нож вырвался из руки хозяина таверны.
Эскаргот откатился в сторону, неловко ударив себя дубинкой по колену, а
потом втиснул ее между собой и навалившимся сверху конюхом, который в
попытке укусить его за плечо яростно терзал зубами ткань куртки.
- Я ненавижу тебя! - завопил парень, отпуская Эскаргота. - Я всех
ненавижу!
Эскаргот резко отвел дубинку в сторону, с удивлением заметив, что в ней
по-прежнему торчит нож. Хозяин таверны прыгнул за ножом, но схватился не за
рукоятку, а за лезвие и завопил от боли. Эскаргот проворно отполз к окну,
наткнувшись локтем на спасшийся бегством амулет правды.
- Я вам мозги вышибу! - крикнул он, угрожающе размахивая дубинкой.
Хозяин таверны, придерживая левой рукой порезанную правую, в ужасе
отпрянул назад.
- Хватай его, Граймс! - взревел он.
- Сам хватай! - проорал конюх.
- Я давно хотел зарезать тебя в твоей постели! - провизжал хозяин
таверны.
- Не думай, что я не обкрадывал тебя потихоньку с тех самых пор, как
стал служить в твоем мерзком трактире! - провопил конюх в ответ.
- Я проломлю череп любому, кто встанет у меня на пути, - сказал
Эскаргот, решительно направляясь к двери. Он подхватил с кровати свою
переметную суму, в последний раз обернулся, чтобы пригрозить дубинкой двум
мужчинам, а потом выскочил из комнаты и бросился вниз по лестнице, на
прощанье крикнув через плечо:
- Окажите себе любезность, сбрейте свои усы!
Буквально через пару секунд он уже находился во дворе и, подгоняемый
страхом и возбуждением, проворно взбирался на лошадь, прислушиваясь, нет ли
за ним погони. Но он слышал лишь истерические крики двух мужчин, орущих друг
на друга по-прежнему на втором этаже. Эскаргот легким галопом пустился к
дороге, бросив столбик кровати на лужайке. Сверху донесся последний вопль,
вслед за которым раздался грохот и протяжный вой, резко оборвавшийся.
Эскаргот ударил лошадь пятками по бокам, подстегнул поводьями и
поскакал во весь опор сквозь ночную тьму, пока снова не выехал на дорогу у
реки и не свернул в сторону Города у Высокой Башни. В конце концов, решил
он, в такую ночь хорошо путешествовать, уж всяко лучше, чем останавливаться
на ночлег в трактирах. Он дрожал так сильно, что едва сумел вытащить из
кармана амулет правды.
Да, ночка выдалась странная, мягко выражаясь. Очевидно, Эскаргота
разбудил хозяин таверны, который пытался потихоньку пробраться в комнату и
перерезать ему глотку во сне. Приводило в недоумение то обстоятельство, что
мужчина счел необходимым громогласно объявить о своих намерениях. Почему,
выслушав откровения хозяина таверны, Эскаргот счел нужным завести речь о
маленькой Энни? И зачем они обменялись мнениями о своих женах?
Он снова посмотрел на амулет правды, который лежал у него на ладони,
тускло поблескивая глазом в лунном свете. Амулет правды, ну конечно! Он не
имел ни малейшего отношения к такого рода правде, какую Эскаргот пытался у
него узнать. Как раз наоборот, амулет заставил говорить правду его и двух
мужчин, которые попали под воздействие волшебных чар, когда вошли в комнату.
Эскаргот положил камень обратно в кожаный мешочек и ссутулился в седле,
зябко кутаясь в куртку. До Города у Высокой Башни оставалось еще долгих
три-четыре часа пути, и когда он доберется дотуда, уже ни в одном трактире
не будут светиться окна.
5
ПРАЗДНИК УРОЖАЯ
Эскаргот провел ночь в лодке у берега залива Высокой Башни, а утром,
помятый и раздраженный, позавтракал яичницей с жареным мясом в Городе у
Высокой Башни. Никто там не слышал ни о каком Эбнере Хелстроме - ни один
человек. Но гнома в мягкой шляпе с опущенными полями местные жители знали
достаточно хорошо, чтобы всякий раз сворачивать в сторону, заслышав впереди
постукивание посоха по дороге. Он жил, как сказали они, в каменном замке на
горе Высокой Башни, но уехал примерно месяц назад, и с тех пор из труб замка
ни разу не шел дым. А один старик в таверне сказал: "Если на свете есть
такая штука, как удача, гном убрался отсюда навсегда".
Что же касается Леты, то никто вообще ничего о ней не слышал. С другой
стороны, ведьм там было хоть пруд пруди, особенно в эту пору. Близился
Хэллоуин, так ведь? Они заполоняли город по ночам, и ни один здравомыслящий
человек не выходил из дома после наступления темноты.
Эскаргот ухмыльнулся. "Я бы не отказался столкнуться с одной-двумя
ведьмами", - сказал он, понимая, впрочем, что отчасти это пустая похвальба.
С одной стороны, он вообще не хотел ни с чем и ни с кем сталкиваться и
мечтал об уютной гостиной, горящем камине и закрытых ставнями окнах. Но с
другой стороны, ему не терпелось отправиться в путь и ехать под озаренным
луной небом вниз по реке, к океану.
Через четыре дня он уже почти достиг цели и скакал легким галопом под
моросящим дождиком между двух рукавов устья Ориэли. В слабом ветерке
чувствовались запахи соли, морской пены, смолы, устричных раковин и затхлый,
дымный запах осени. Дорогу запрудили пешие путники, громыхающие телеги и
всадники: все спешили в Город-на-Побережье, на праздник урожая. Группы
светлых эльфов, бешено работая веслами, неслись вниз по реке в длинных
цилиндрических челноках, которые скользили по воде так легко и плавно,
словно летели на полозьях по льду. Незадолго до заката, когда усталая лошадь
преодолела длинный трудный подъем, Эскаргот увидел далеко внизу
Город-на-Побережье и простирающуюся до самого горизонта серую гладь
безбрежного океана.
Это был древний, обнесенный стеной город, который тянулся вдоль
изогнутого берега залива подобием полумесяца. На западе стена выступала
почти на сорок футов в залив в том месте, где воды Ориэли смешивались с
солеными водами океана. Стена местами осыпалась, и на илистых отмелях лежали
кучи камней и щебня. Несколько гномов с мастерками в руках ползали, словно
жуки, по шатким подмостям, свисавшим со стены, а другие спускали им сверху
ведра известкового раствора и камней, предназначенных для починки
осыпавшегося волнолома.
С возвышенности, где стояла лошадь Эскаргота, открывшееся взору зрелище
напоминало иллюстрацию из книги Дж. Смитерса - город, обнесенный крепостной
стеной с многочисленными башенками, вдоль и поперек искрещенный улицами;
волны, набегающие на открытый каменистый берег; длинные перистые облака,
плывущие по вечернему небу. В заливе, качаясь на волнах, стоял на якоре
корабль со свернутыми парусами. Было легко представить флотилию таких
кораблей под черными флагами с эмблемой смерти, которые безлунной ночью
палят из пушек по высокой городской стене, откуда им отвечают длинные
орудия.
Главные улицы Города-на-Побережье расходились от центральной площади
подобно спицам колеса, ныряя под арочные каменные мосты, запруженные
народом, и выныривая из-под них. Клубы дыма поднимались над сотнями костров,
на которых готовили пищу, и, даже находясь в миле от города, Эскаргот
чувствовал запах жира и жареной колбасы и острый, пьянящий аромат темного
эля в открытых бочках.
Эскаргот дернул поводья, но животное и не пришлось особо понукать. В
считанные минуты они спустились с возвышенности, и город скрылся за
следующим холмом, чуть пониже предыдущего. В скором времени взору Эскаргота
были явлены мощные арочные ворота в стене, выложенной из обтесанного
гранита. Он проехал в открытые ворота вместе с полудюжиной других
путешественников - жителей Монмота и Города Пяти Монолитов - и через
несколько мгновений влился в шумную толпу, текущую между рядами старых,
покосившихся домиков, оглушенный криками уличных торговцев и кружащих в небе
морских птиц.
Итак, он достиг места назначения. Дальше не было ничего, кроме моря, и
хотя отчасти Эскаргота привлекла сюда неуловимая, переменчивая тайна океана,
последний еще не стал целью его путешествия. Сначала он хотел увидеть
праздник урожая, а потом посвятить месяц исследованию побережья. В самих
названиях на географических картах чудилось нечто почти волшебное: Дроздовая
бухта, мыс Ламантина, Изумрудный залив. Было бы жаль не увидеть все эти
места своими глазами. После этого, вполне вероятно, у него останется еще
достаточно золотых монет в кожаном мешочке, чтобы купить билет на шлюп,
направляющийся к Океанским островам. А в тропиках, полагал Эскаргот, человек
может обойтись и без денег.
Он двинулся к центральной части города, захваченный праздничным
настроением ярмарки. Несмотря на прохладный вечер, почти во всех домах,
стоявших вдоль улицы, окна были открыты, и люди высовывались наружу,
приветственно кричали, махали руками и снова исчезали. Тротуары были тесно
заставлены столами и стульями, а на ступеньках крылец вповалку спали люди.
Эскарготу внезапно пришло в голову, что найти место в гостинице здесь
практически невозможно. Еду и питье он уже нашел в изобилии, но было глупо
надеяться, что в городе, наводненном приезжими, отыщется хоть одна свободная
постель. Почему он не подумал об этом раньше? Эскарготу не особо хотелось
спать на крыльце. И что делать с лошадью? Если бы он остановился в
гостинице, то поставил бы животное в конюшню. Но если он просто привяжет
лошадь к фонарному столбу и отойдет, то первый же прохожий сядет на нее и
уедет прочь. Он продаст ее, вот что он сделает. Зачем ему лошадь? Он же
достиг места назначения, верно? В конце концов, по побережью он может
запросто путешествовать пешком.
Продать лошадь оказалось проще, чем Эскаргот предполагал. После того
как он принял такое решение, ему потребовалось меньше пяти минут, чтобы
найти покупателя - торговца гироскопами, который полторы недели добирался
досюда из Стутона пешком, но не испытывал ни малейшего желания потратить еще
полторы недели на обратную дорогу. К своему удивлению, Эскаргот почувствовал
грусть при расставании с лошадью, но он уже зашел слишком далеко, чтобы
останавливаться под влиянием сентиментальных чувств, и потому просто
потрепал ее по холке, перебросил через плечо переметные сумки и передал
поводья новому владельцу. Эскаргот обогатился на сумму, заставлявшую лишь
пожалеть о деньгах, которые он сам прежде заплатил за животное, но обрел
большую свободу действий, избавившись от части собственности.
- Скажите, а как вы обходитесь? - спросил он мужчину, снова снимая
сумки с плеча. - Спите на тротуаре?
- Именно так я и обхожусь. И тротуар становится прежестким через
несколько дней. Но мне нет выгоды тратиться на гостиницу. Я с таким же
успехом мог бы остаться дома. Это ж не увеселительная прогулка.
- Конечно. Я сам не стал останавливаться в гостинице. Что вы скажете,
если оставлю у вас свои пожитки? Я вернусь за ними сегодня вечером или
завтра утром. За мной не пропадет.
Парень нахмурился, словно заподозрив Эскаргота в неких недобрых
намерениях. Но вроде на это было не похоже. Все-таки человек отдавал ему
свои сумки.
- А что в них?
- Только одежда, - сказал Эскаргот. - Посмотрите сами. Я просто не хочу
болтаться по городу с ними. Я таскал с собой это барахло две недели и хочу
хотя бы на вечер отделаться от него. Что вы скажете?
- Сколько?
- Серебряная полукрона.
- Лады, - сказал мужчина, протягивая руку. Эскаргот пожалел, что дал
слишком много. Мужчина согласился более охотно, чем следовало. Но Эскаргот
мог позволить себе такие траты. Зачем скупердяйничать? Надлежало
проникнуться духом праздника. В конце концов он оставил сумки у мужчины и
пошел прочь, взяв с собой лишь кожаный мешочек и экземпляр "Каменного
великана". Он предпочитал всегда носить с собой какую-нибудь книгу, просто
на всякий случай.
До вечера Эскаргот гулял по городу, наслаждаясь мыслью, что у него нет
никакой конкретной цели и что на любом перекрестке он волен повернуть
направо или налево, как душа пожелает. Пешком человек может проходить по
шесть миль в день, если путешествует не спеша, здесь останавливаясь, чтобы
вздремнуть часок на солнышке, там благодушествуя за кружкой эля. Верхом
получится быстрее, разумеется. Но он запросто сможет проехать мимо чудесной,
залитой солнцем полянки и не испытает особого желания спешиться и открыть
книгу. Какая разница, будет ли он в своем путешествии по побережью
неторопливо проходить по шесть миль в день или пробегать рысью по двадцать?
Пока Эскаргот не видел никакой разницы. Он всерьез взялся за проблему
времени, вот что он сделал. И здесь, на улицах Города-на-Побережье, где он
мог ничего не делать - или, вернее, мог делать все, что захочет, - он
впервые исполнился уверенности, что взял время за горло.
Конечно, в последние несколько недель Эскарготу приходилось тяжело. И
если бы ему дали возможность вернуть все - дом, жену, Энни, Твомбли,
рыболовную сеть и лесы, по-прежнему спрятанные под бревном на берегу реки, -
он бы за нее ухватился. По крайней мере, изъявил бы желание вернуть хотя бы
часть перечисленного. Впрочем, новые рыболовные снасти он всегда может
купить. Сразу за Городом-на-Побережье в море выдавался скалистый риф -
Эскаргот увидел его двумя часами раньше, когда останавливался на
возвышенности над городом; и там наверняка полно разных удивительных заводей
и протоков. Кто знает, какие рыбы там водятся? А что касается Энни... она
уже осталась в прошлом.
Перед Эскарготом тянулась длинная широкая улица, полная пляшущих людей.
Трио гномов трубило в длинные рожки, и эльф в островерхой шляпе пиликал на
огромной скрипке, которая издавала ураган звуков, высоких и низких. Вся
улица ходила ходуном под зажигательную мелодию, и даже высокие дома,
казалось, покачивались и приплясывали в такт. Солнце спускалось все быстрее
к стене волнолома, отступая под натиском вечера, и залитая оранжево-красным
светом заката улица, казалось, полыхала ярким пламенем. Когда музыка
стихала, с моря доносились протяжные стоны туманных горнов, далеких и
одиноких, которые словно хотели напомнить участникам праздника о чем-то
таком, что они изо всех сил стараются забыть. А потом ураган звуков вновь
заглушал тихие вздохи туманных горнов, и улица вновь пускалась в пляс.
На дальнем перекрестке, уже частично затянутом туманной пеленой, дюжина
огромных деревянных кукол прыгала во главе веселой шумной процессии. Ярко
раскрашенные куклы хитро улыбались, раскланивались, кружились и высоко
подпрыгивали, заглядывая в окна второго этажа и на балконы. Эскаргот вместе
с танцорами отступил на тротуар, пропуская процессию, и завороженно смотрел
на щелкающие деревянные челюсти, хлопающие уши и вращающиеся глаза кукол.
Внутри них находились гномы и эльфы, которые бешено манипулировали
деревянными конечностями и давили на надутые рыбьи пузыри, верещавшие
пронзительными нечеловеческими голосами бесконечные тирады, совершенно дикие
и невнятные, но казавшиеся исполненными некоего глубокого и зловещего смысла
сейчас, когда бледный туман раннего вечера медленно обволакивал город.
Эскаргот пошел вслед за процессией, хлопая в ладоши, притопывая и ухая, и
почти сразу оказался посреди танцующей толпы, в которой четыре музыканта
продолжали трубить в рожки и пиликать на скрипке как сумасшедшие. Все вокруг
плясали, и через полминуты Эскаргот обнаружил, что пляшет вместе со всеми,
меняя партнерш одну за другой, подхваченный вихрем музыки, ослепленный
яркими огнями, оглушенный треском шутих.
Они направлялись к дворцу на главной площади; процессия увеличивалась с
каждой минутой и тянулась почти до самого берега. Из домов выходили люди со
снопами пшеничных колосьев, перевязанными красными лентами. По параллельной
улице с грохотом двигался огромный рог изобилия, то показываясь на
перекрестках, то исчезая за домами. В его обращенном кверху зеве размещалась
причудливая композиция из тыкв, кабачков и огородных пугал, сплетенных из
кукурузных листьев, - все они крепились между ножками перевернутых сломанных
стульев и столов, беспорядочно нагроможденных вокруг гигантских напольных
часов, торчавших из этой груды хлама. Угасающее солнце отражалось на
треснувшем стекле циферблата, и Эскарготу казалось, будто стрелки часов
бешено вращаются, словно отсчитывая годы за минуты.
Шумная процессия вошла под арочный мост, сложенный из обтесанного
камня, и на пять минут рог изобилия исчез из вида. Когда же он снова
показался, в пляшущей за ним толпе Эскаргот увидел Лету. Он не мог
обознаться.
Он начал протискиваться к тротуару, подскакивая на цыпочках и вытягивая
шею, чтобы рассмотреть получше. Огромных размеров женщина в украшенной
перьями шляпе схватила его за руки и закружилась с ним в танце. Эскаргот
вырвался, наткнулся на трио пляшущих дудочников и чуть не упал. "Эй,
поосторожней!" - крикнул один из них, запрыгав на одной ноге и схватившись
за носок ботинка. Выскочив на крохотный свободный пятачок тротуара, Эскаргот
прокричал извинения в пустоту, а потом бросился в узкий мощенный булыжником
переулок и принялся проталкиваться сквозь плотную, судорожно шевелящуюся
толпу людей, ритмично дувших в бумажные флейты.
Солнце уже почти скрылось за горизонтом. Через пять минут Эскарготу
останется положиться лишь на факельный свет, и тогда поиски Леты в толпе
станут делом чрезвычайно трудным.
Впереди по извилистой дороге медленно полз в гору рог изобилия, по
обеим сторонам которого шли десятки людей в больших двусторонних масках,
изображавших румяные младенческие лица; они все кружились, словно волчки,
попеременно являя взору то зловещую ухмылку, то плаксивую гримасу, и среди
них спотыкаясь шагала Лета, которая растерянно озиралась по сторонам, словно
заблудившись. Эскаргот закричал и помахал ей рукой. Но она не обернулась.
Она не могла услышать его в таком шуме. Девушка свернула вправо и на
мгновение исчезла за покачивающимся рогом изобилия, а потом снова появилась,
чтобы тотчас устремиться в темный переулок - бегом, словно спасаясь от
преследования. Эскаргот бросился за ней. Она не могла убегать от него. Ведь
она даже не знала, что он здесь.
Свернув в темный переулок, Эскаргот пошел медленнее. Он слышал шаги
впереди, шарканье ног по булыжной мостовой. Но солнце уже село, и все вокруг
затянуло пеленой морского тумана. В спешке и в желании увидеть ее Эскаргот
забыл, что Лета не совсем та, кем кажется. И тут он вспомнил, как она
явилась ему на мельнице в виде огромного черного кота, а на рассвете
обернулась сгорбленной слепой старухой. А изорванный том Смитерса - это он
тоже вспомнил. "Нашим жизненным путям, - рассудил Эскаргот в неожиданном
приступе смелости, - похоже, суждено пересечься. Так пусть уж они
пересекутся сейчас, пока я преследователь, а не преследуемый".
Переулок, изгибаясь, спускался со склона холма, мимо бесконечных
заросших кустарником задних двориков, и вечер быстро превращался в ночь.
Туман сгущался. Эскаргот замедлил шаг, потом остановился и прислушался.
Вместо твердых быстрых шагов Леты теперь впереди раздавалось приглушенное
мерное шарканье, словно кто-то медленно и устало брел по переулку - на сей
раз ему навстречу. Эскаргот попятился, с трудом подавляя желание
развернуться и броситься наутек. "Я доведу дело до конца, подумал он. - Будь
что будет, но я сражусь с этими дьяволами, чтобы получить возможность
спокойно жить своей жизнью. Нельзя допустить, чтобы они выпрыгивали из-за
каждого угла на моем пути".
Туман перед ним завихрился и рассеялся, словно от дуновения неощутимого
ветерка, и из него выступила сгорбленная ведьма, которая неумолимо
приближалась к Эскарготу, медленно шаркая ногами, тяжело опираясь на клюку и
крутя головой из стороны в сторону; казалось, она знает, что кто-то стоит
поблизости и наблюдает за ней. Эскаргот прижался спиной к забору и затаил
дыхание.
В тумане послышался дробный топот, словно толпа людей бежала по
переулку, направляясь к ним. Эскаргот отступил в тень навеса над задней
дверью дома и нашарил левой рукой дверную ручку. Дверь оказалась незапертой.
В случае чего он потихоньку проскользнет в дом и запрется изнутри.
Безусловно, хозяева вышвырнут его за порог, приняв за пьяного гуляку, но
лучше уж это, чем... чем что? Он не имел ни малейшего желания выяснять это.
Старуха прошаркала мимо, явно спеша, часто постукивая палкой по
булыжной мостовой. Длинная бахрома ее шали вяло трепыхалась подобием мокрой
паутины, костлявое лицо ведьмы подергивалось от нетерпения. Крики и топот
стали громче, в тумане замерцали факельные огни. Потом из тумана выбежал
дядюшка Хелстром, за которым гналась целая орава людей, размахивающих
факелами, вилами и веревками, свернутыми в кольца. В зубах гном сжимал
зажженную трубку, набитую, несомненно, хрупкими косточками
человечков-невеличек.
Дядюшка Хелстром спасается от погони! События принимали интересный
поворот. Но затем стало ясно, что гнома никто не преследует. Наоборот, он
сам возглавлял погоню за старухой. Люди окружили ведьму, злобно рыча, крича
и толкаясь. Она успела испустить возмущенный хриплый вопль, но они тотчас
набросились на нее, повалили на землю и связали, а потом подняли и положили
на плечи двум мужчинам, которые, по приказу гнома, двинулись впереди оравы
вверх по переулку, к шумной оживленной улице. Старухина клюка со стуком
упала на мостовую и разлетелась на щепки, растоптанная сотней ног. Эскаргот
пошел следом за толпой, преисполненный удивления и недоумения.
Рог изобилия вывезли на широкую площадь. Над ней возвышался дворец,
серые каменные стены которого терялись в висящем над землей тумане. Повсюду
прыгали и мерцали тысячи факельных огней, и улицы, расходившиеся от площади,
словно спицы от ступицы колеса, были запружены толпами, медленно
продвигавшимися вперед и приплясывавшими на ходу в такт музыке, на удивление
ритмичной и мелодичной для плода совместного творчества сотен разрозненных
музыкантов. Энергично работая локтями, Эскаргот выбирался из переулка вслед
за оравой, перед которой расступалась толпа. Вне всяких сомнений, они
направлялись к центру площади, и Эскаргот начал понимать зачем. Ему это
совсем не понравилось.
Из тени, сгустившейся под стенами дворца, выступили четыре деревянные
куклы, чуть раньше возглавлявшие праздничное шествие. Одна из них явно
изображала гнома с трясущейся козлиной бороденкой и заткнутым за пояс
топором. Другая представляла собой эльфа - тощего, широко ухмыляющегося, в
остроконечном матерчатом колпаке. Третья имела обличье веселого долговязого
факельщика с корзинкой фруктов за спиной, а четвертая - мужчины в кожаных
ботинках, куртке лавочника и в очках. Позади них прыгал гоблин с пылающими
волосами из початков кукурузы, который низко кланялся собравшимся на
площади, открывая и закрывая глаза.
Первые четыре куклы взяли длинные факелы, горе...
