Джеймс Блэйлок. Каменный великан
страница №2
...е послетого, как напугали какого-нибудь трактирщика или дернули за волосы
какую-нибудь бедную старушку. И там будет Лета, которая не сразу поймет, кто
стоит рядом с ней. Он похлопает ее по плечу, и она обернется, страшно
удивленная. А он улыбнется и скажет что-нибудь - что-нибудь остроумное. Что
именно? Над этим следовало подумать. Он хотел хорошо подготовиться к такому
ответственному моменту, иначе до конца жизни будет сожалеть, что брякнул
какую-нибудь глупость.
Услышав плеск в двадцати футах от берега, Эскаргот встрепенулся и
схватил ближайшую лесу, решив, что речной кальмар заглотил насаженного на
крючок червяка. Туман поднялся выше. Теперь за рекой виднелись лишь
призрачные кроны деревьев. Находившиеся в пятидесяти ярдах от Эскаргота
пристани городка Твомбли скрылись в тумане, и вечер был тихим и
безветренным. Из леса доносилось приглушенное расстоянием уханье совы,
похожее на голос бесплотного духа. Ни на одной лесе ничего не оказалось.
В четырех-пяти футах выше по течению показалась усеянная шипами
круглоголовая рыба, светящаяся подобно фонарю, которая лениво плыла к месту,
где Эскаргот сидел на бревне. Она остановилась в пяти футах от него, а потом
замерцала и поплыла прочь по течению. "Рыба-туманка!" - прошептал Эскаргот,
медленно понимаясь на ноги и оглядываясь по сторонам в поисках сети. Было
что-то странное в тумане - тяжелом, ленивом, который, казалось, выползал из
леса, вместо того чтобы подниматься от реки. Он походил на порождение
колдовских чар, населяющих мир об эту пору и знаменующих приближение
Хэллоуина. В обычном тумане рыба-туманка никогда не появится. Эскаргот это
знал точно.
Двумя минутами раньше он не мог бы с уверенностью предположить, что
рыба-туманка вообще появится. Конечно, вы знаете разные истории - истории,
которые рассказывают именно такими поздними вечерами в канун Хэллоуина,
когда и рождаются легенды об огромных речных кальмарах, увлекающих
рыболовные суда на дно в дельте Ориэли, у самого побережья; о русалках,
обитающих на мелководье неподалеку от Монмотского мыса; об утонувших
моряках, которые ведут по реке призрачные корабли глубоко под водой,
направляясь к неизвестному месту назначения. Существовало предание, что
Ориэль является волшебным двойником другой огромной реки, находящейся в
далекой волшебной стране. По ночам, когда колдовские чары тумана набирают
особую силу (по крайней мере, так гласили предания), корабли, рыбы и самого
разного рода глубоководные существа перебираются из одной реки в другую.
В книгах Дж. Смитерса было полно таких легенд: историй о стране,
известной под названием Бэламния; подробных карт именно такой реки - реки,
удивительно похожей на Ориэль, с точно так же расположенными по берегам
деревнями и огромным, наводненным призраками лесом, сильно напоминающим Лес
гоблинов, который тянулся вдоль реки к югу от Города у Высокой Башни.
Эскаргот всегда находил любопытными сочинения Дж. Смитерса и карты,
приведенные в его книгах. Профессор Вурцл утверждал, что Смитерс, живущий в
деревне Бромптон на берегу Ориэли, естественным образом взял за образец
знакомую реку. Все писатели, утверждал Вурцл, связаны представлениями о
знакомом им мире, своими знаниями о нем. Они рабы своих представлений и
наличествующих знаний. Но профессор Вурцл был слишком полон так называемого
здравого смысла, чтобы удовлетворить Эскаргота подобными объяснениями. Вот и
появление рыбы-туманки противоречило всякому здравому смыслу.
Эскаргот присел на корточки, схватив сеть. Мертвую тишину нарушало лишь
приглушенное "тук-тук-тук", время от времени раздававшееся вдали, -
вероятно, то стучал дятел. Вместе с туманом на землю спустилась тьма, и они
медленно сгущались, покуда вся река не скрылась от взгляда, если не считать
полоски неподвижной воды у самого берега, под ногами Эскаргота. Неподалеку
блеснул свет еще одной рыбы-туманки, похожей на несомый ветром блуждающий
огонек; потом чуть дальше проплыла еще одна - она свернула было к берегу, но
потом с приглушенным плеском исчезла под водой.
Одна за другой медленно тянулись минуты; Эскаргот напряженно
вслушивался в ночное безмолвие, зорко вглядывался в темноту и думал, что
даже грязный пол Вдовьей мельницы и жалкая кучка поздних ягод да засоленной
рыбы, ожидающих его там, начинают казаться страшно желанными и
соблазнительными. Иные ночи хорошо проводить под открытым небом, вдруг понял
он, а в иные не стоит и выходить за порог. Эскаргот в последний раз подергал
за лесы, а потом повернулся спиной к реке и лицом к лугу, собираясь спрятать
сеть в яме под бревном.
В туманной пелене внезапно образовалась брешь, и он увидел перед собой
старуху, сгорбленную под бременем лет, с глазами цвета тумана, пронизанного
лунными лучами. Она опиралась на кривую палку и смотрела в пустоту невидящим
взглядом. Потом она медленно повернулась и поковыляла прочь, мгновенно
скрывшись за плотной серой завесой. Снова послышался стук, на сей раз ближе,
и каждый следующий удар звучал чуть резче и отчетливее предыдущего - словно
слепец постукивал палочкой по булыжнику мостовой, нащупывая дорогу. Легкий
ветер шевельнул траву на лугу и взвихрил облачка тумана, закрутившиеся
крохотным смерчем.
И тут же перед Эскарготом появилась Лета, словно возникнув из тумана,
из самого ветра. Она стояла перед ним на лугу, а рядом с ней стоял гном в
мятой шляпе с опущенными полями, с посохом и с широкой улыбкой на лице. В
зубах он сжимал длинную трубку. От нее валил густой дым, напоенный странным
ароматом водорослей, речного ила и пыльным запахом толченой сухой кости.
Гном медленно подмигнул и приветственно дотронулся пальцем до шляпы.
Эскаргот потерял дар речи. С одной стороны, он видел перед собой Лету,
вернувшуюся словно по волшебству; с другой стороны, над миром царила ночь,
полная непостижимых тайн, - ночь слепых старух, разгуливающих по берегу
реки, и гномов в мятых шляпах, подмигивающих, ухмыляющихся и курящих
диковинные трубки. Несмотря на влажный воздух, во рту у него пересохло. Он с
трудом прохрипел "привет" - и Лета улыбнулась, словно забавляясь тем, что
застала его врасплох.
- Позвольте представить вам моего дядюшку, - промолвила она, указывая
на гнома. - Мистер Эбнер Хелстром из Города у Высокой Башни. Я гостила у
него в последнее время.
- Рад познакомиться, сэр, - с сомнением сказал Эскаргот, пожимая
холодную руку гнома. Он похлопал себя по карману, внезапно почувствовав
острую потребность выкурить трубку, набитую старым добрым табаком.
- Не желаете ли попробовать моего табака, мистер... прошу прощения?
- Эскаргот. Теофил Эскаргот, сэр, к вашим услугам. - Он ухмыльнулся
Лете, жестом отклоняя кисет, протянутый гномом. - Боюсь, это слишком
экзотично, на мой непритязательный вкус. По части табака у меня заурядные
пристрастия. Самые заурядные.
Он успел заглянуть в раскрытый кисет гнома и мог поклясться, что среди
спутанных сухих листьев увидел то ли крохотное щупальце осьминога, то ли
розовый поросячий хвостик. Он не знал точно, что именно. Гном подмигнул и
похлопал Эскаргота по руке. Потом маленький человечек взял его за локоть и
повел наискосок через луг, направляясь к мельнице. Лета последовала за ними.
- Моя племянница говорит, что для вас наступили тяжелые времена.
- Тяжелые, но вполне терпимые, - сказал Эскаргот, задаваясь вопросом,
каким боком его неприятности могут касаться этого лукаво подмигивающего
дядюшки. Возможно, Лета питала к нему больший интерес, чем показывала. Да,
вот в чем дело.
Внезапно Эскаргот уверился в своем предположении. Ее неожиданное
исчезновение, а теперь появление... что это могло значить, если не
беспокойство по поводу его печальной участи?
Он обернулся и широко улыбнулся девушке. Она улыбнулась в ответ и
кивнула, словно прочитав его мысли.
- Но человек должен мириться с судьбой, - твердо сказал Эскаргот,
толчком распахивая дощатую дверь мельницы.
Гном дружелюбно похлопал его по спине.
- Вот она, истинная сила духа! - Он обвел взглядом маленькое
восьмиугольное помещение и покивал при виде заткнутых тряпками щелей в
стенах и жалкого ложа, сооруженного из сосновой хвои. - Мириться с судьбой,
- пробормотал он и печально потряс головой, словно искренне сожалея о
заявлении, сделанном Эскарготом. - Собираетесь зимовать здесь, да?
Эскаргот бросил взгляд на Лету, внезапно устыдившись своего пристанища.
- Нет. Мне еще нужно уладить кое-какие дела. Человек не может сидеть
сложа руки, так ведь? Раз уж вы знаете главное, остальное заключается в том,
что я жду, когда разрешится вопрос с домом. Я хочу сказать - с моим домом.
По крайней мере бывшим моим домом. Мне дали понять, что я его лишился.
Общественное мнение на стороне моей жены, которой, с ребенком и всем прочим,
нужно где-то жить. Я же с этим не спорю, верно? Я же не спрашиваю, почему бы
моей дочери не отправиться со мной вниз по реке? Коли на то пошло, почему бы
жене не уйти из дома, предоставив нам с Энни жить там? Ведь идея развестись
принадлежала ей, верно? А вовсе не мне.
Эскаргот спохватился и умолк. Это были только его неприятности, и ничьи
больше. И рядом стояла Лета, печальная, странно молчаливая. Внезапно
Эскарготу пришло в голову, что ему следует пореже упоминать о жене и ребенке
при ней. Все-таки зачем она разыскала его? Всяко уж не затем, чтобы
выслушивать рассказы о его неурядицах. "Не предложить ли им сесть на пол", -
подумал он, надеясь, что еще не слишком поздно, чтобы отправиться в город.
Но единственная таверна, открытая в столь поздний час, принадлежала
Стоуверу, а туда соваться вряд ли стоило.
- Вы говорили с судьей? - спросил дядюшка Хелстром, уминая табак в
трубке и искоса взглядывая на Эскаргота.
- Я едва не дал ему в глаз. Лета присутствовала при этом. На самом деле
в Твомбли нет особой нужды в судьях, поэтому на этот пост назначают
добровольцев. Сейчас обязанности судьи отправляет один тип по имени Стоувер,
уже три года. Никто больше не хочет занимать эту должность. Да и какой
порядочный человек захочет? Сажать своего соседа в тюремную камеру за то,
что тот выпил лишку. Отнимать у человека ребенка только потому, что судья,
заметьте, имеет виды на жену означенного человека и видит в ребенке условие
сделки. Нет, я не говорил с судьей.
- Что ж... - Гном понимающе кивнул. - Я не особо разбираюсь в подобных
делах, но знаю известные, скажем так, способы, которые могу применить в
данном случае. Вы меня понимаете?
- Пожалуй, - сказал Эскаргот, стараясь не выглядеть глупо. Дядюшка
Хелстром резко возвысился в его мнении. Вот человек, ясно понимающий
существо дела, смотрящий в корень. Неужели он поднялся по реке от Города у
Высокой Башни единственно затем, чтобы протянуть руку помощи незнакомому
человеку? Эскаргот вдруг осознал, что снова улыбается Лете. Она кивнула и
ободряюще подмигнула, словно желая сказать, что Эскарготу - а возможно, и им
обоим - следует полагаться на этого маленького человечка.
- Итак, сэр, - сказал гном, - я поднялся по реке от Города у Высокой
Башни не единственно с целью сотворить благое дело. Мне хотелось бы сказать,
что именно с такой целью, ибо, будь оно так, я стал бы лучше, чем есть. А
любой из нас выигрывает - в моральном отношении, разумеется, - если
становится лучше, правда?
Эскаргот с готовностью согласился с ним. Внезапно смирение и мудрость
дядюшки Хелстрома показались ему безграничными.
- И в то же время я вижу собственными глазами и понимаю в глубине души,
сколь бы несовершенна она ни была, что хороший человек не может так жить. Не
может, если поблизости его ожидают дом и собственность, по праву ему
принадлежащие. Нет, сэр, не может. И не должен. Поэтому ваше дело, я хочу
сказать, надо считать более важным, нежели мое.
- Дядя! - воскликнула Лета таким испуганным голосом, что Эскаргот
вздрогнул. Казалось, девушка вот-вот расплачется, словно подобное
великодушие обещало обернуться несчастьем для дядюшки, словно в своем
беззаветном милосердии гном заботился о благополучии другого человека
больше, чем о своем собственном.
- Успокойся, детка! - сказал гном, ударяя посохом по полу с выражением
благородной решимости на лице. К удивлению Эскаргота, окованный медью конец
посоха высек из земляного пола искры, при виде которых дядюшка Хелстром,
казалось, окончательно укрепился в своем решении, каким бы оно ни было.
Эскарготу, разумеется, еще предстояло выяснить, какие мотивы движут
благодетелем. Он напомнил себе о своих принципах.
Но он не мог позволить дядюшке Хелстрому превзойти себя по части
великодушия. По крайней мере, надлежало сделать вид, будто он
сопротивляется. В конце концов, рядом находилась Лета, которая, вероятно,
надеялась, что в недрах души Эскаргота таятся неразработанные месторождения,
изобилующие изумрудами благородства и рубинами самопожертвования.
- С моим делом, - твердо сказал Эскаргот, - придется подождать до утра.
До позднего утра. Наш Стоувер встает поздно. Поэтому, сэр, поведайте мне о
своем деле. Я полностью к вашим услугам.
Гном на мгновение задумался, словно борясь с лучшими своими
побуждениями, а потом кивнул:
- Моя племянница много рассказывала мне о вас, молодой человек. - Он
немножко помолчал, заглянул в чашечку своей зажженной трубки и еле заметно
улыбнулся, словно был рад увидеть, как просветлело лицо Эскаргота при
упоминании о племяннице. - Она говорит, что у вас с ней много... как бы
получше выразиться?.. скажем так, общих интересов. И что вы вели серьезные
разговоры об искусстве и философии.
Эскаргот кивнул, страшно довольный, что его назвали философом. Это был
поистине замечательный дядюшка. Его странная наружность объяснялась просто
эксцентричностью. А в эксцентричности Эскаргот не видел ничего плохого. Ему
и самому нравилось считать себя слегка эксцентричным.
- Она упомянула, любезный, о некоем мешочке с шариками. Красными
агатовыми шариками. Размером чуть больше среднего; такого рода шарики дети
обычно называют "пульками". Кажется, Лета сказала, что вы купили их у
бродячего торговца.
- Совершенно верно, - подтвердил Эскаргот, смутно встревоженный
неожиданным поворотом разговора Он невольно похлопал по мешочку, спрятанному
под курткой.
- Я считаю своим долгом сказать вам, что это очень ценные шарики,
молодой человек. Очень ценные шарики. Берегите их как зеницу ока.
- Спасибо, - сказал вдвойне озадаченный Эскаргот и слегка подскочил от
удивления, увидев, что Лета стоит рядом с ним, вырисовываясь черным силуэтом
в дверном проеме.
Туман снаружи вдруг рассеялся и теперь бледными клочьями кружился на
ветру. Внезапно серебристая луна на мгновение проглянула сквозь туманную
завесу, похожая на исчезающую под водой рыбу-туманку, и темные волосы Леты
засияли слабым отраженным светом. В тот миг показалось, что кожа у девушки
почти прозрачная, что она не живой человек, а призрак или изящная фарфоровая
кукла столь тонкой работы, что фарфор напоминает матовое стекло. Туман снова
сгустился, застлав мерцающую луну, и Эскаргот обнаружил, что Лета положила
руку ему на плечо и сморит на него пристальным многозначительным взглядом.
Он ухмыльнулся дядюшке Хелстрому и потупил глаза, с ужасом заметив, что
язычки обоих ботинок у него предательски выбились из-под шнурков и что
отворот на одной брючине оторвался и волочится по земле.
- Моя дядя хочет сказать... - серьезно начала Лета.
- Лета, девочка моя, - перебил ее дядюшка Хелстром голосом, полным
сомнения. - Я действительно не...
- Он хочет сказать, что эти шарики очень пригодились бы ему сейчас. В
настоящее время он проводит разные опыты, крайне важные опыты, и по
причинам, мне не вполне понятным, именно эти шарики имеют для него огромное
значение.
- Именно так, - вставил дядюшка Хелстром, принимая серьезный вид.
- На самом деле, - продолжала Лета, - меньше трех месяцев назад шарики
принадлежали ему. Они были украдены у него из лаборатории, расположенной в
окрестностях Города у Высокой Башни, и, по всей видимости, проданы бродячему
торговцу, о котором вы мне тогда рассказали в таверне.
- Ох, ну надо же, - пробормотал Эскаргот, толком не зная, что еще
сказать.
- Я отправилась вниз по реке, если хотите знать правду, чтобы
предупредить дядюшку. - Тут Лета залилась слезами и закрыла лицо ладонями.
- Ну полно, полно, - сказал Эскаргот, обнимая девушку за плечи и слегка
прижимая к себе. Дядюшка Хелстром вновь заглянул в чашечку своей трубки.
- Нельзя же просто явиться к человеку и начать требовать, верно? -
заговорил гном. - Вы честно купили шарики, и они, как я уже заметил, не
имеют цены, особенно для ученого вроде меня. Где вы их храните, кстати? В
банковском сейфе?
- Да нет, - начал Эскаргот, чувствуя тяжесть мешочка на груди. - Не
совсем. То есть я собирался сделать нечто подобное, но, честно говоря, в
связи с последними событиями и прочими делами...
- Конечно, конечно, конечно, - сказал дядюшка Хелстром. - Я все отлично
понимаю. Но надеюсь, вы не потеряли их?
- О нет, нет. Они в целости и сохранности. Прошу прощения. - С этими
словами Эскаргот стянул с себя куртку, передернувшись при виде своего локтя,
торчащего из дыры на протертом рукаве рубашки, и снял с шеи мешочек с
шариками. - Они ваши, сэр. Возьмите. Я заплатил за них гроши. И в любом
случае я больше не отношу себя к числу собственников.
- Вы слишком добры, - сказал гном, жестом отклоняя шарики. - Но у вас
нет причин выказывать такое великодушие.
- А у вас нет причин великодушно вызываться поговорить с мистером
Стоувером завтра утром, верно?
Дядюшка Хелстром пожал плечами:
- Вот что я скажу вам, юноша. Я дам вам один совет. Меня восхищает ваше
презрение к собственности - нет ничего более восхитительного, насколько мне
известно. Но человеку надо питаться, так ведь? И человек не должен спать на
куче сосновой хвои, верно? Поскольку, как бы вы ни уминали свое ложе, все
равно с полдюжины иголок впиваются в ваше тело ночь напролет. А это что
такое? - спросил он, указывая ногой на глиняный горшочек с засоленной рыбой,
стоящий на камне рядом с постелью из сосновой хвои. - Ваш ужин? Похоже,
некогда он был живым. Что это было, рыба? Даже гоблины не стали бы есть
такое, вы согласны? Нет, сэр, человек может отказаться от собственности. К
черту собственность. Но он не вправе губить свое здоровье. Он не вправе
отказываться - от чего он не вправе отказываться? - от облагораживающего
воздействия хорошей пищи и кружки эля. Вот здесь, сэр, здесь достаточно
золотых монет, чтобы вы смогли пережить зиму. А шарики приберегите на черный
день. Вот мой вам совет. Если у вас есть голова на плечах, вы сумеете
разумно распорядиться ими и хорошо обеспечить себя. Я обойдусь. Скорее
всего, я в любом случае не доведу свои опыты до конца. Я... Тише, дитя мое,
- сказал он Лете, которая вновь расплакалась, а потом испустил невыразимо
тяжелый вздох.
- Возьмите шарики! - вскричал Эскаргот. - В любом случае я из-за них
только мучусь по ночам кошмарами. Что, собственно, мне делать с ними -
ловить на них рыбу? А эти деньги, сэр... на самом деле в них нет никакой
необходимости...
- Конечно, необходимость есть. Потерпи я крушение в жизни и приди к вам
за помощью, что тогда? Неужели вы дали бы мне горсть монет, а потом забрали
бы? Нет, вы бы так не поступили. Деньги не имеют никакого отношения к
шарикам. И не могут иметь. Стоимость шариков нельзя выразить в деньгах. Они
волшебные, не побоюсь сказать. Волшебство нельзя купить за деньги, во всяком
случае, волшебство такого рода. Но я возьму их, на время. Я настаиваю.
Давайте не будем обсуждать это. Вы получите шарики обратно через неделю. А
пока в качестве залога возьмите это. - Дядюшка Хелстром залез в карман плаща
и вытащил мешочек, перевязанный тонким кожаным ремешком. - Это, мой мальчик,
волшебный амулет правды. Вам нужна правда, и вы ее получите - да еще какую!
Эскаргот взял мешочек и потянул за ремешок, задавшись вопросом, как
выглядит амулет правды. Он представил себе заводные челюсти, щелкающие
зубами, вроде тех, которые вы покупаете в потешной лавке и подкладываете
жене на подушку шутки ради.
- Не открывайте мешочек здесь! - воскликнул дядюшка Хелстром, кладя
ладонь на руку Эскаргота. - Старайтесь вообще не открывать его. В нем
заключается мощная магическая сила, а с магией лучше не связываться без
крайней необходимости. Вы меня поняли?
Эскаргот кивнул и отдал шарики гному, а себе на шею повесил мешочек с
амулетом правды.
- Вообще-то, в залоге нет необходимости, во всяком случае, когда речь
идет о друзьях.
- Я бизнесмен в своем роде, - рассудительно сказал гном. - Как
говорится, бизнес - это бизнес, а дружба совсем другое дело. Я прошел
суровую школу жизни, мой мальчик. - Тут он потряс головой и устремил на
Эскаргота взгляд, каким мог бы удостоить ученика учитель, сделавший
убедительное и веское умозаключение.
- Это книги Смитерса? - спросила Лета, овладевшая собой.
- Да. Взгляните на верхний экземпляр - "Лунный человек".
- О-о-о... - сказала Лета, открыв книгу на фронтисписе. - Здесь
страница рукописи. И подпись автора. Везет же вам.
- Хотите взять ее себе?
- О, я не могу.
- Конечно, можете. Просто не кладите книгу обратно. Как знать,
возможно, однажды вы позволите мне проведать ее.
- В любое удобное вам время, - сказала девушка, улыбаясь и закрывая
книгу.
Эскаргот чуть не упал. "Так-то лучше", - подумал он, вспомнив холодный
благоразумный отпор, полученный от Леты всего несколько дней назад.
Вероятно, он произвел на девушку более сильное впечатление, чем думал.
Дядюшка Хелстром кивнул и снова широко улыбнулся, явно довольный обхождением
Эскаргота с его любимой племянницей.
- Значит, где-то через неделю я верну вам мешочек с шариками. Я загляну
к вам - ладно? - и вы сможете угостить меня кружечкой эля. А потом я угощу
вас. - Засим гном вынул из плаща карманные часы и взглянул на них с
нескрываемым удивлением. - Поздно, поздно, поздно, - сказал он, прищелкнув
языком. - Нам пора идти, правда? Пойдем, племянница. Кстати, завтра в десять
часов утра ваш Стоувер узнает обо мне. На вашем месте я бы нанес ему визит и
поставил ребром вопрос о вашей собственности. Думаю, я могу поручиться, что
он признает справедливость ваших доводов.
Гном и девушка вышли в ночь и, не оглядываясь, удалились, скрылись в
тумане, унося с собой шарики и подписанную книгу Смитерса, а Эскаргот
остался стоять на пороге, вдруг поняв, что они трое все время стояли, что в
силу своего бедственного положения он даже не смог предложить другу стул. Он
похлопал по карману, полному денег, а потом взял горшочек с рыбой и
вышвырнул его за дверь. Ладно, завтра он увидится со Стоувером. Он снимет
комнату над его таверной, вот что он сделает, и выпьет пинту-другую эля, с
удовольствием глядя на перекошенную от злости физиономию Стоувера. А если он
примется выражать недовольство, возможно, он даст ему разок в пятак - для
профилактики.
Эскаргот улегся на кучу хвои, обернул ноги одеялом, поплотнее закутался
в куртку и стал смотреть, как догорают три свечи, превращаясь в маленькие
кучки воска. Наконец он начал погружаться в дремоту, думая о Лете и о
последних приятных событиях. Мысли у него путались, туманились, и в
сгустившемся в сознании тумане плавало лицо, смутно казавшееся знакомым,
наблюдавшее за ним, смотревшее хитрым и злобным взглядом. Так и не успев
пробудиться настолько, чтобы опознать лицо, рассмотреть получше, Эскаргот
заснул, впервые за долгое время не мучась ночными кошмарами.
3
СТОУВЕР ДОБИВАЕТСЯ СВОЕГО
По пробуждении Эскаргот увидел ясное небо раннего утра. Ночной туман
рассеялся, далекие холмы сбросили с себя туманный покров, и на востоке
всходило огромное жаркое солнце. Был идеальный день для ничегонеделания, для
купания в реке - то есть идеальный, если человек не знает, куда девать
время, и не имеет лучшего места для купания. Но человек с полным карманом
денег, человек, водящий дружбу с мистером Эбнером Хелстромом, - такой
человек может провести время с большей пользой для себя.
- Пора расстаться с постелью, - вслух сказал Эскаргот, после чего
принялся горсть за горстью выносить из своей комнатушки сосновую хвою и
высыпать на траву за дверью. Потом он расстелил на полу одеяло, положил на
него посредине все книги Смитерса, кроме одной, завязал углы узлом и,
взвалив тюк на плечо, направился к реке. Похоже, с учетом всех
обстоятельств, для него настало время подыскать себе жилье получше.
На реке Эскаргот вытянул из воды свои лесы, намотал одну за другой на
толстую палку, надежно закрепив все крючки, и спрятал последнюю вместе с
рыболовной сетью под бревном. Потом уселся на солнышке, прислонившись спиной
к бревну, и раскрыл "Каменных великанов" Смитерса. Он быстро пролистал
страницы, останавливаясь и разглядывая иллюстрации, и наконец нашел место,
где идет сражение между лунными эльфами и каменными великанами, борющимися
за власть в стране Бэламнии, и лунные эльфы, кружащие в небе на своих
воздушных кораблях, в отчаянии творят свои грозные заклинания. Земля
колеблется, горы с грохотом раскалываются, и великаны проваливаются в
расселины и разбиваются насмерть, а капли их крови летят в реку и застывают
в воде, превращаясь в маленькие шарики, похожие на охлажденное вулканическое
стекло.
Эскаргот особенно любил рассказы о событиях, происходивших в
незапамятные времена, в таком отдаленном прошлом, когда могло случиться все,
что угодно. Тогда воздух был напоен магией до такой степени, что ветер пел,
когда шевелил листья деревьев или пролетал над ивами на речном берегу. Тогда
Луна находилась еще довольно близко к Земле, и человек мог забраться по
длинной лестнице (типа такой, наверное, с помощью которой факельщики
собирают фрукты в своих садах) достаточно высоко, чтобы дотронуться до нее.
Сочинения Смитерса изобиловали подобными преданиями. С какого места вы
начинали читать книгу, на самом деле значения не имело. Все они являлись
частью одной великой истории, которая началась в туманном прошлом и до сих
пор не закончилась; и не имело ни малейшего значения, начали ли вы читать с
главы двенадцатой, где повествуется о прибытии войска полевых гномов к месту
битвы при Вэнгли-Бри, или же с главы сорок второй, где рассказывается о
светлых эльфах, отправившихся на своем летательном аппарате на Луну, чтобы
исследовать изумрудные пещеры Зеленого Короля. Одним словом, в книгах
Смитерса было полно рассказов о самых разных приключениях, и за три часа,
которые оставались у Эскаргота до визита к старому Стоуверу, он успел
прочитать лишь малую толику оных.
Но Эскарготу не терпелось нанести визит Стоуверу. После десяти часов он
вдруг поймал себя на том, что снова и снова поглядывает на часы, всякий раз
надеясь, что с последнего раза, когда он смотрел на них, прошло больше
времени, чем оказалось в действительности, и придумывает, отбраковывает и
снова придумывает варианты разговора, который состоится у него с хозяином
таверны при встрече. Наконец он встал, снова увязал книги в одеяло, взвалил
тюк на плечо и направился к городу, насвистывая сумбурный мотивчик.
Стоувер стоял на дощатом тротуаре возле таверны и белил обшитую досками
стену здания, стирая щеткой брызги известкового раствора с камней
фундамента. Эскаргот с минуту наблюдал за ним с противоположной стороны
улицы. При виде хмурой физиономии Стоувера он почувствовал странное
удовлетворение. Сия недовольная гримаса наводила на мысль, что больше всего
на свете хозяин таверны не любит белить стены. Разумеется, он мог нанять
сколько угодно деревенских мальчишек или девчонок, которые сделали бы
побелку. Но при одной мысли о необходимости платить Стоувер багровел: все,
что угодно, только не это, лучше уж белить стены самому. Эскаргот
неторопливо подошел к нему, продолжая насвистывать.
- Занимаетесь побелкой, да? - весело спросил он.
Старик смерил его взглядом:
- Если у меня останется что-нибудь после того, как я закончу, я побелю
и вас тоже. Но не стоит особо рассчитывать на успех, сэр, ибо для того чтобы
скрыть всю грязь, покрывающую бродяжек вроде вас, потребуется, самое малое,
ведро известкового раствора.
Эскаргот не был готов к оскорбительным выпадам в свой адрес. В
воображаемых разговорах, которые он вел с хозяином таверны сегодня утром,
именно он оскорблял Стоувера, а последний заламывал руки и вежливо
извинялся. Он заставил себя улыбнуться еще шире:
- Лета все еще снимает комнату наверху?
Стоувер уставился на него и потряс головой - не в форме ответа, а с
таким видом, словно Эскаргот задал такой глупый вопрос, на который и
отвечать не стоило.
- На самом деле я не удивлен, - сказал Эскаргот. - Полагаю, она сыта по
горло таверной Стоувера. Но мне лично здесь нравится. Я думаю, что человек
вроде меня может расширить свой кругозор, изучая человека вроде вас,
который, говорят, является столпом местного общества.
- Убирайтесь, - сказал Стоувер.
- Я говорю совершенно серьезно. Если Лета съехала, я сниму
освободившуюся комнату.
- Я не сдаю комнаты, во всяком случае, в таверне. Однако я
действительно имею возможность выхлопотать вам комнату - в Монмотской
тюрьме, и совсем по дешевке. А вместе с ней вы получите чистый костюм.
Оставление жены и ребенка, сэр, обходится в год тюремного заключения.
Нарушение общественных приличий, разумеется, обходится в месяц или два. А
если вы настроены применить физическое насилие - а я нисколько не
сомневаюсь, что вы настроены, - мы сможем договориться на всех пяти годах и
ударить по рукам. Так что я вам советую собрать свои манатки и убраться из
города.
Разговор принял нежелательное направление. Вероятно, дядюшка Хелстром
еще не беседовал со Стоувером.
- Надо полагать, мой поверенный еще не связывался с вами?
- О чем, собственно, вы говорите?
- Вы не разговаривали сегодня утром с мистером Эбнером Хелстромом, моим
адвокатом?
- К черту мистера Эбнера Хелстрома. Я ни с кем не разговаривал. Слабо
верится, что человек с таким именем вообще может существовать. И вам уже
слишком поздно нанимать адвокатов, даже воображаемых. Это вас не спасет.
Теперь вас ничто уже не спасет. Ваша жизнь пошла прахом, и вы должны винить
во всем лишь свою леность. Мистер Эбнер Хелстром! Почему не мистер Эбнер
Мелстром? Если вы собираетесь придумывать несусветные имена, разбойник вы
этакий, то придумайте что-нибудь получше. А теперь убирайтесь прочь!
Проваливайте и предоставьте мне заниматься делом.
- Сначала я куплю кружку эля, - сквозь зубы процедил Эскаргот. Было
ровно одиннадцать часов. Он получит свою кружку эля от Стоувера - или
свернет ему шею. Он получит свою кружку эля, а потом свернет ему шею.
Старик посмотрел на него, внезапно погрустнев.
- Боюсь, кружка эля сегодня утром стоит довольно дорого, - сказал он,
тряся головой. - Мне пришлось немного повысить цены - эль вам явно не по
средствам, если я могу судить о средствах подобного вам человека.
- Не можете. - Эскаргот вынул из кармана горсть золотых монет, с дюжину
разом, и бросил к ногам Стоувера. Они засверкали в солнечном свете самым
приятным образом. Потом вдруг, непонятно почему, они зашевелились и
задрожали, словно пробуждаясь от сна. Золотое сияние померкло, и Эскаргот
увидел просвечивающие сквозь монеты доски настила. В следующее мгновение
монеты исчезли, и под ногами Стоувера засуетилась дюжина черных жуков;
старик подпрыгнул и заплясал на месте, давя насекомых. Эскаргот оцепенел от
удивления, не в силах рассмеяться напоследок издевательским смехом, который
мысленно репетировал все утро. - Золото гоблинов, - пробормотал он.
- Что? - проорал Стоувер. - Убирайтесь прочь, говорю вам! Ваши деньги
явно стоят не больше, чем ваша жалкая душа. Теперь убирайтесь, или, клянусь
небом, я врежу вам этой щеткой и засажу вас в тюрьму!
Эскаргот попятился - но не от страха, а от непроходящего удивления.
Монеты бесследно исчезли. На досках настила валялись раздавленные жуки. Кто
такой этот дядюшка Хелстром? Он повернулся и медленно пошел прочь туда,
откуда пришел, внезапно перенеся свой гнев с вопящего Стоувера на
дядюшку-гнома. Золото гоблинов, да? Амулеты правды. Жизненно важные опыты.
Он произведет кое над кем жизненно важный опыт при посредстве дубинки.
- Подождите! - крикнул Стоувер, выходя на проезжую часть улицы.
Эскаргот повернулся и посмотрел на него волком, сохраняя каменное
выражение лица. Стоувер отступил на тротуар, явно готовый в любое мгновение
юркнуть в таверну и запереть дверь на засов.
- Завтра, - торжествующе сказал старик, - вы можете явиться в контору
мистера Смиглза на Сосновой улице. Вам выплатят треть стоимости вашего дома
и вашего имущества, - разумеется, за вычетом денег на ремонт и на воспитание
ребенка. Вы не заслуживаете ничего. Но женщина, брошенная вами, исполнена
решимости заплатить вам, - разумеется, при условии, что вы согласитесь
отказаться от общения с ребенком. Раз и навсегда.
Эскаргот испепелил Стоувера взглядом:
- Мы еще увидим, кто на что согласится.
- Вы увидите небо в клеточку! - проорал Стоувер вслед Эскарготу,
который побрел обратно на луг. Все его планы рухнули, все его шарики
пропали. Сначала гоблины, потом золото гоблинов. Одно с другим увязывалось,
верно? Эбнер Хелстром! Стоувер был прав. Эскаргот выставил себя дураком. Он
нисколько не сомневался, что половина жителей Твомбли наблюдает за ним
сейчас - они пялятся в окна, прикладывают ладони к ушам, чтобы лучше
слышать. А как же Лета? Неужели все было спланировано еще много недель
назад, когда он впервые увидел девушку в библиотеке Вурцла? Знай Стоувер
обстоятельства дела, он сказал бы, что Эскаргот расплачивается за свои
грехи, за свой мечтательно блуждающий взор, за свою водянистую душу. И
возможно, он был бы прав.
Эскарготу потребовалось полторы минуты, чтобы убедить себя в обратном.
Какой бы ни была правда, Стоувер ее не знал. Стоувер был морщинистой жабой,
мерзким клопом, гадюкой, назойливым, узколобым, сгорбленным старикашкой,
который, к несчастью, действительно мог засадить Эскаргота в Монмотскую
тюрьму. Навсегда отказаться от общения с дочерью! Они готовы заплатить,
чтобы он от них отвязался, да? Эскаргот яростно пнул куст травы, и от
резкого движения тюк с книгами развязался. Тома Дж. Смитерса разлетелись по
всему лугу; шелестя страницами, с глухим стуком попадали на землю, усыпанную
остатками ложа из сосновой хвои.
Эскаргот пнул куст еще раз, просто со зла. Будь это книги любого
другого автора, он бы поплясал на них, попинал бы их, растерзал в клочья, а
потом выбросил бы все двадцать пять томов в реку - за одно то, что они
поступили с ним так вероломно. - "Почему, - подумал Эскаргот, - он не пошел
сначала в лавку Бизла и не потратил деньги на костюм и пару башмаков?" Это
солнечный свет превратил золото гоблинов в дрянь, из которой оно и было
создано. В темном помещении лавки оно осталось бы золотом. Тогда это стало
бы проблемой Бизла. Но Эскарготу слишком не терпелось насладиться корчами
Стоувера, вот в чем дело. Да, искатель приключений из него получился хоть
куда: обобранный гномом в мятой шляпе, введенный в заблуждение милым
личиком, изгнанный из города хозяином таверны и вышвырнутый - подумать
только! - из собственного дома женой, которая целых два года бесила его
своими пирогами.
Эскаргот наклонился, подобрал с земли книги и снова уложил на одеяло.
Когда он выпрямился, кожаный мешочек легко ударил в грудь. Он увязал книги в
тюк, торопливо вошел в помещение мельницы и закрыл за собой дверь. Магия не
магия - он посмотрит, что это за амулет правды. Скорее всего, вещица ничего
не стоит. Конечно, она ничего не стоит. Иначе и быть не может. Вероятно, там
окажется пара заводных щелкающих челюстей. Лета со своим мнимым дядюшкой
наверняка сейчас помирает со смеху. Эскаргот распустил ремешок на мешочке и
вытряхнул на ладонь увесистый амулет. Это был камень - округлый сероватый
камень, испещренный прожилками аметиста и кварца, с вырезанным на нем глазом
с полуприкрытым веком, который, казалось, вот-вот подмигнет.
С виду камень, безусловно, походил на волшебный амулет, ничего не
скажешь. Однако оставалась вероятность, что это амулет гоблинов,
изготовленный потехи ради. Возможно, он даже представляет опасность. Но с
какой стати, подумал Эскаргот, Лете или гному желать ему зла? Похоже, они
хотели единственно похитить у него шарики для неких непонятных целей. По
крайней мере, прошлой ночью он не видел никаких страшных снов, только
подернутое туманной дымкой лицо. Лицо гнома, вот чье. Лицо странного дядюшки
Хелстрома. Ну конечно. Последняя мысль немного испугала Эскаргота. Кто же
такой этот дядюшка, со своим табаком из водорослей и окованным медью
посохом, выбивающим искры из земли? Надо полагать, какой-то чародей! А
подписанный том Смитерса! Проклятье! Лета улизнула с подписанным томом
Смитерса, оставив взамен камень, украшенный дурацкой резьбой.
Эскаргот положил амулет на подоконник маленького окна, выходящего на
реку. За окном на легком ветру медленно вращались крылья мельницы, пролетая
мимо одно за другим.
- Скажи мне, амулет правды, правду или ложь пишет Дж. Смитерс в своих
книгах? - Амулет правды лежал на подоконнике, залитом солнцем. Эскаргот
попробовал еще раз: - Каково настоящее имя Эбнера Хелстрома? - Ничего не
происходило. - Какого цвета у меня рубашка? - спросил Эскаргот. - Она прямо
перед тобой, амулет правды. - Камень молчал. - Я круглый дурак, - сообщил
Эскаргот амулету. - Я потерял все, что имел и хотел иметь; и если ты хочешь
знать правду, в половине случившегося виновато мое тщеславие. Больше чем в
половине. Именно мое тщеславие.
Он взял амулет и положил его обратно в мешочек. Он остался с никчемным
мертвым куском камня. Он будет носить его на шее всю жизнь, решил Эскаргот,
как постоянное напоминание о горьких плодах тщеславия. Он станет великим
праведником и будет странствовать по дорогам вдоль реки, худея, питаясь
червями, посыпая пеплом голову. Нарисовавшаяся в воображении картина
внезапно показалась Эскарготу смешной и нелепой. Казалось, даже башмаки
смеялись над ним, с самым пренебрежительным видом высовывая свои языки.
Старый горбатый Стоувер со своими молитвенными собраниями, жена с ее
драгоценными пирогами, Вурцл с саламандрами - по всей видимости, все они,
заключил Эскаргот, родились на свет, чтобы выкидывать разные коленца на
потеху богам. И дядюшка Хелстром, хмуро подумал Эскаргот. Ладно, сам он
больше не станет откалывать никаких штук. Он отправится вниз по реке, вот
что он сделает, как только получит деньги от адвоката Смиглза. Возможно, он
возьмет с собой Энни, наплюет на закон. Они могут пуститься за ним в погоню,
коли пожелают, но это будет поистине жаркая погоня. А если он случайно
встретится с дядюшкой Хелстромом, волшебник он или нет, то расквасит
коварному гному нос.
Эскаргот повесил мешочек на шею, застегнул рубашку и отправился в лес
за сосновой хвоей для нового ложа. Но на полдороге он отказался от своего
намерения. Он вообще не ляжет спать сегодня ночью. Всю ночь он будет строить
планы дальнейшей жизни. А завтра утром он заберет у Смиглза свои деньги,
купит лошадь и съестные припасы, доедет по тянущейся вдоль реки дороге до
Города у Высокой Башни и остановится там в гостинице. Если кто-нибудь там
знает Эбнера Хелстрома, Эскаргот незамедлительно отправится к гному. А если
нет, значит, вся эта история послужит для него хорошим уроком, верно?
Эскаргот вытащил из тюка "Каменных великанов" и зашагал к реке.
Погода в тот вечер была не такой, какой обещала быть. Солнце, с утра
взошедшее во всем своем великолепии, подернулось дымкой и потускнело, и
снова еще до наступления темноты над рекой поднялся туман, и погруженный в
вечерние сумерки мир словно замер в тревожном ожидании. Когда Эскаргот
поймал себя на том, что напряженно щурится и наклоняет книгу то в одну
сторону, то в другую, силясь рассмотреть строчки в тусклом свете, он сдался.
Он снова чувствовал в воздухе нечто странное. Возможно, дело было в том, что
стояла осень; а возможно, и в том, что приближалась ночь Хэллоуина. Луна
медленно поднималась над темной стеной леса, то появляясь в разрывах
туманной пелены, то вновь исчезая. А один раз, когда Эскаргот случайно
посмотрел на небо, какая-то тень мелькнула на фоне бледного лунного диска, -
вероятно, летучая мышь. Но тень походила скорее на ведьму на помеле, нежели
на летучую мышь.
Эскаргот на мгновение задался вопросом, что именно он увидел там, но
сразу вернулся к мыслям о маленькой Энни. Он мог тайно проникнуть в дом и
умыкнуть завернутую в одеяльце малышку. Наплевать на все висячие замки,
навешенные на дверь женой. Ему ничего не стоит взять с собой в путешествие
столь легкую ношу, и дочка достаточно любит его стряпню, чтобы оставаться
пухленькой. Эскаргот улыбнулся при воспоминании о том, как лихо она уплетает
овсяную кашу, не обращая ни малейшего внимания на попадающиеся комки. Когда
она подрастет, у нее будут мозолистые ножки и глаза, зоркие, как у сокола.
Она научится определять время по ветру, станет понимать эльфийские наречия и
нечленораздельное верещание гоблинов. Что из нее получится, коли она
вырастет в Твомбли, под бдительным присмотром великого и могучего Стоувера?
Эскарготу даже думать об этом не хотелось. Он должен выкрасть девочку.
Другого выбора у него нет.
Разумеется, на первых порах придется нелегко, ведь она еще такая
маленькая. В конце концов, впереди у него трудные дороги, полные опасностей
- и весьма нешуточных. Что он станет делать, если на полпути к Городу у
Высокой Башни встретится с гномом или с той самой шайкой гоблинов, которая
напала на него неделю назад? Ему придется действовать быстро, а с ребенком
на руках он вряд ли сможет действовать достаточно быстро. Что же он станет
делать тогда? Положит малышку под куст, словно ежа? А если она попадет в
руки гоблинов, когда ее отец будет лежать, истекая кровью, на дороге? Что
тогда?
У Эскаргота прямо голова пухла. Слишком много разных "если" приходило
на ум. Он сидел, подперев кулаком подбородок, и смотрел на темную реку. Она
все так же несла свои воды к океану, не замечая Эскаргота, нисколько не
озабоченная бедами людей на своих берегах. Нет, он должен плыть по течению,
вершить свой путь вместе с рекой. Возможно, ему на роду написано
одиночество. Порывистый ветерок, холодный и резкий, дунул Эскарготу в
затылок. Он зябко поежился и поднял ворот куртки, но холод проникал сквозь
одежду, словно дело было вовсе не в ветре, а в зловещем присутствии чего-то
или кого-то, стоявшего в гробовом молчании у него за спиной. Эскаргот сидел
скованный страхом, почти готовый ощутить прикосновение к своему плечу,
холодное дыхание на щеке. "А-а-а!" - завопил он, резко оборачиваясь и
отскакивая от бревна на скользкий берег. Он заскользил к воде, уцепился за
ветку и упал на одно колено в тину. Позади него ничего не было - никакой
старухи с белесоватыми глазами, опирающейся на клюку. Что бы там ни излучало
зловещие волны минуту назад, оно бесследно исчезло.
Эскаргот осознал, что дрожит всем телом. А когда он попытался
трясущейся рукой натянуть кепку пониже, то лишь сорвал ее с головы и уронил
в водоросли. А что бы произошло, мрачно подумал он, если бы здесь
действительно кто-нибудь появился, тем более будь с ним маленькая Энни?
Наверное, в приступе страха он бросил бы малышку в реку.
На лугу в тумане вспыхнул свет фонаря. Эскаргот поморгал, подумав
поначалу, что по берегу разгуливает рыба-туманка. Но то была не
рыба-туманка. Яркий, как рождественские огни, свет лился со стороны Вдовьей
мельницы, хотя, насколько Эскаргот знал, никто, кроме него самого, никогда
не наведывался на заброшенную мельницу. Несколько мгновений он смотрел на
огонь, ожидая, не заколышется ли он, не придет ли в движение. Возможно,
кто-то вышел на луг и заглянул на мельницу - в поисках Эскаргота, не иначе.
Может, это дядюшка Хелстром, подумал он, прищуривая глаза. С учетом всех
обстоятельств, он не испытывал особого желания встречаться с гномом туманной
ночью.
Но он должен посмотреть, что там, верно? Если, скажем, это шайка
разбойников или бесчинствующих гоблинов, он поднимет тревогу. Эскаргот
переполз через бревно и прокрался по травянистому склону к мельнице, низко
пригибаясь к земле и напряженно вглядываясь в туман. Он слышал тихий скрип
бесцельно вращающихся на легком ветру решетчатых крыльев ветряка,
отсоединенных от механизма зубчатой передачи, заржавевшего и развалившегося
на части в прошлом году. Свет мерцал и дрожал, словно фонари были без стекол
или словно свет источали и не фонари вовсе, а штук сто свечей, пламя которых
трепетало на ветру, дующем в разбитое окно.
Порывистый ветерок пролетел над лугом, на мгновение разорвав туманную
пелену. Эскаргот упал на живот на мокрую траву, частично скрытый склоном
холма. На мгновение он увидел небо на востоке, окрашенное в пурпурный цвет
зари, и россыпь бледных звезд, мерцающих и постепенно меркнущих в преддверии
рассвета. Пока туман не сгустился вновь и не застил от взора мельницу,
Эскаргот медленно приподнялся на руках и вытянул шею. Вполне возможно, он
увидит кого-нибудь в окне. Если там окажется дядюшка Хелстром, он... Ну, он
не знал толком, что он тогда сделает. Но Эскаргот увидел в окне лишь фонарь
из тыквы с прорезанными отверстиями в виде глаз и рта, растянутого в
ухмылке. Перед ним со свистом проносились длинные крылья ветряка, которые
словно рубили на кусочки лучи света, исходящие изо рта и из глаз тыквенной
головы. Было непонятно, почему фонарь обращен в сторону луга. Разве для того
только, чтобы привлечь к мельнице кого-то? Был ли то сигнальный огонь?
Эскаргот решил держать ухо востро: кто знает, какие существа скрываются в
ночной тьме? Он пополз вперед, вновь скрытый покровом тумана.
С мельницы донеслись приглушенные голоса. Послышались сдавленный смех,
потом предостерегающее шиканье, и бормотание возобновилось, порой звуча чуть
громче, порой совсем стихая. Определить, сколько всего голосов тихо
переговаривались и хихикали там, не представлялось возможным, - самое малое,
три. Наконец Эскаргот заключил, что голоса - низкие и хриплые - принадлежат
мужчинам, но тотчас переменил свое мнение и решил, что они принадлежат
женщинам, вероятно ведьмам. Один голос, впрочем, был чуть выше остальных -
знакомый голос, очень приятный, по правде говоря.
Эскаргот застыл на месте. Он узнал голос. Он должен заглянуть в окно.
На мельнице имелось еще одно окно, на втором этаже, но добраться до него по
скользкой дощатой стене не представлялось возможным за отсутствием опор для
рук и ног - разве только он вскарабкается по одному из крыльев ветряка. Но
он выдаст свое присутствие шумом. Они застукают его на полпути, совершенно
беззащитного. Если его обнаружат внизу, на земле, он сможет по крайней мере
дать деру.
Эскаргот пополз вперед, радуясь, что туман приглушает шорох травы и
опавших листьев на лугу. Он прижался ухом к стене под подоконником, но не
услышал ничего, кроме тихого напевного бормотания на гортанном наречии,
понимать которое он не желал. Подняв глаза, Эскаргот увидел на подоконнике,
рядом со светящейся тыквой, черного кота, пристально смотревшего в ночь. Он
сжался в комок, не сводя взгляда с животного. Пугать его не стоило.
Вероятно, не стоило и привлекать к себе его внимание. Похоже, кот наблюдал
за крыльями мельницы, приводимыми в движение легким ветром, так же
зачарованно, как наблюдал бы за бумажным бантиком, пляшущим на веревочке.
Затем кот стремительным прыжком преодолел четыре фута, отделявшие его
от крыльев ветряка, вцепился когтями в потрескавшуюся от времени решетчатую
лопасть и взмыл вместе с ней в туман... Эскаргот следил за пролетающими над
головой крыльями мельницы - первое, второе, третье, четвертое, пятое; вскоре
он начал считать по следующему кругу. Кот исчез, - вероятно, рыскал по
верхнему складскому помещению в поисках мышей.
Эскаргот подполз к самой стене, не забывая о лопастях, вращающихся у
него за спиной. Еще не хватало, чтобы одна из них размозжила ему череп. Он
поднялся на ноги, держась за подоконник, и заглянул в окно. Там горело с
полдюжины фонарей из тыкв, расставленных по периметру помещения. Посреди
комнаты на земляном полу сидели, подогнув под себя ноги, три ведьмы,
поочередно бросавшие огромный костяной кубик на украшенную резьбой доску.
Леты среди них не было. Но Эскаргот не сомневался, что услышал именно ее
голос среди прочих. Подле закрытой двери на куче горящего хвороста стоял
железный котел. Дым костра смешивался с паром, поднимавшимся от котла, и в
воздухе висело розовое облако, из которого, по мере конденсации пара,
обратно в котел падали капли, похожие на кровавый дождь. У двери стояли
четыре помела.
Одна из ведьм была чудовищно толстой, с мясистым лицом и заплывшими
жиром глазами. Она сидела на полу - ни дать ни взять, слишком туго набитая
тряпичная кукла в бесформенном балахоне - и пальцами, похожими на жирных
червяков, шевелила над кувыркающимся по доске кубиком. Рядом с ней лежал
кожаный мешочек - кожаный мешочек Эскаргота! На землю из него выкатилось
несколько шариков.
- Эй! - от неожиданности крикнул Эскаргот, страшно удивленный и
исполненный решимости вернуть свой мешочек.
Толстая ведьма широко ухмыльнулась, словно обрадовалась, что он
заглянул на огоне...
