Роберт Хайнлайн. Уплыть за закат
страница №8
...ятьдесят октетов, что вы правы, а я нет.- А я что говорю?
- Докажите. Я не стану платить, пока не докажете.
Озадаченная голова исчезла. Посмотрим, что из этого выйдет.
Мистер Бронсон пришел в то воскресенье в церковь. После службы в
толкучке у входа, где прихожане говорили пастору комплименты по поводу
проповеди (доктор Дрейпер действительно произнес прекрасную проповедь,
если не проявлять критиканства и отнестись к ней с чисто художественной
точки зрения), у входа я сказала мистеру Бронсону "Доброе утро".
- Доброе утро, миссис Смит, мисс Нэнси. Прекрасная погода для марта,
не правда ли?
Я согласилась и представила его остальному племени, которое было в
наличии: Кэрол, Брайану младшему, Джорджу. Мэри, Вудро, Ричард оставались
дома с дедом - не думаю, чтобы отец хоть раз вошел в церковь после отъезда
из Фив, разве что по случаю свадьбы или похорон кого-то из близких. Мэри и
Вудро ходили в воскресную школу, но я считала, что для церкви они еще
малы.
Мы поболтали пару минут ни о чем, раскланялись и разошлись. Ни один
из нас не подал виду, что эта встреча имеет для нас какое-то значение. Он
сгорал от желания ко мне, я - к нему, мы оба об этом знали, но не выдавали
себя.
День за днем продолжался наш роман - без слов, без прикосновений,
даже без влюбленных взглядов, на глазах у отца. Отец говорил потом, что он
кое-что подозревал - "чуял крысу", но мы с мистером Бронсоном вели себя до
того безупречно, что придраться было не к чему. "В конце концов, дорогая,
не могу же я осуждать мужчину за то, что он тебя хочет, лишь бы вел себя
как следует - мы оба знаем, что ты за штучка - и тебя не могу упрекать за
то, что ты это ты, что ж тут поделаешь - лишь бы ты вела себя как леди. По
правде говоря, я гордился вами - такую благородную сдержанность вы
проявляли. Это нелегко, я знаю".
Приходя играть в шахматы с отцом, а потом и с Вудро, мистер Бронсон
мог видеть меня почти каждый день. Он вызвался быть помощником командира
нашего церковного скаутского отряда, привез домой Брайана младшего и
Джорджа после скаутского слета в пятницу вечером и договорился с Брайаном
младшим, что завтра заедет за ним и поучит его водить машину. (У мистера
Бронсона был шикарный "форд-ландолет", сверкающий и красивый.)
В следующую субботу мы повезли пятерых старших на пикник - они были
так же очарованы мистером Бронсоном, как и я. Кэрол потом созналась мне:
"Мама, если я надумаю выйти замуж, то хочу такого мужа, как мистер
Бронсон".
Я не стала ей говорить, что чувствую то же самое.
Через неделю мистер Бронсон повел Вудро на утренник в Ипподром-театр
- смотреть знаменитого иллюзиониста Терстона. (Я бы с удовольствием пошла
с ними - обожаю магию, но при отце не осмелилась и заикнуться.) Когда
мистер Бронсон вернулся с заснувшим у него на руках Вудро, я со спокойной
душой пригласила его в дом - отец стоял рядом, и все было вполне законно.
Мистер Бронсон ни разу во время нашего странного романа не был у нас дома
в отсутствие отца.
Однажды, когда мистер Бронсон привез Брайана младшего с урока
вождения, я пригласила его к чаю. Он спросил, дома ли отец, и, узнав, что
нет, тут же вспомнил о какой-то важной встрече. Мужчины ведут себя более
робко, чем женщины - по крайней мере те, кого я знала.
Брайан приехал домой в воскресенье первого апреля, а отец в тот же
день ненадолго уехал в Сент-Луис - думаю, чтоб повидаться с матерью, хотя
он не сказал зачем. Я предпочла бы, чтобы он остался дома, тогда мы с
Брайаном могли бы совершить небольшую прогулку в никуда - дед присмотрел
бы за выводком, а Нэнси сготовила бы что-нибудь.
Но я никому об этом не сказала, потому что детям так же хотелось
побыть со своим отцом, как мне - затащить его в постель. А потом - у нас
ведь больше не было автомобиля. Перед отъездом Брайан продал "Эль Рео
Гранде".
- Мо, - сказал он, - в прошлом году, когда я уезжал в апреле, ехать в
Платтбург на машине имело смысл, и "рео" был мне там очень кстати. Но
дурак я буду, если вздумаю ехать из Канзас-Сити до штата Нью-Йорк в
феврале. В апреле меня и то три раза вытаскивали из грязи - в феврале это
было бы невозможно. Кроме того, - добавил Брайни со своей
теддирузвельтовской улыбочкой, - я собираюсь купить нам десятиместную
машину. Или одиннадцатиместную. Постараемся насчет одиннадцатого?
Мы постарались насчет одиннадцатого, но выбить чек нам в тот раз не
удалось. Брайни уехал в Платтбург на поезде, пообещав, когда вернется,
купить самую большую машину, какая есть - на семь пассажиров - и, может
быть, на этот раз закрытую? Семиместный "лексингтон-седан", например? Или
"мармон"? Или "пирс-эрроу"? Подумай над этим, дорогая.
Я не слишком задумалась, зная, что, когда придет время, Брайан
выберет сам. Но меня радовало, что у нас будет машина побольше.
Пятиместная тесновата для семьи в десять человек (или в одиннадцать, если
получилось).
Так что, когда Брайан вернулся домой первого апреля семнадцатого
года, мы с ним остались дома и занялись любовью в постели. В конце концов
совсем не обязательно делать это на траве.
В ту ночь, когда мы уже утомились, но спать еще не хотелось, я
спросила:
- Когда тебе нужно обратно в Платтбург, любовь моя? - Он так долго не
отвечал, что я добавила: - Или это нескромный вопрос? С девяносто седьмого
года прошло столько времени, что я позабыла, о чем можно спрашивать, а о
чем нет.
- Спрашивай о чем хочешь, дорогая моя. Кое на что я не могу ответить
- или потому, что это секрет, или, еще вероятнее, потому, что лейтенантам
не так уж много известно. Но сейчас я тебе отвечу. Не думаю, что вернусь
обратно в Платтбург. Даже уверен, что не вернусь, и потому забрал оттуда
все, даже зубную щетку.
Я молчала.
- Хочешь знать почему?
- Ты сам скажешь, если захочешь. И если сможешь.
- Ишь какая покладистая. Ты что, лишена элементарного бабьего
любопытства?
(Нет, не лишена, дорогой мой, - но вытяну из тебя больше, если не
буду его проявлять.)
- Ну скажи - почему?
- Так вот, в газетах могут писать что угодно, но так называемая "нота
Циммермана" [перехваченная английской разведкой секретная директива
статс-секретаря Циммермана германскому посланнику в Мексике, в которой
предлагалось начать переговоры с мексиканским правительством о заключении
военного союза с Германией против США] - подлинный факт. Нам не удастся
больше сохранять свой нейтралитет - и месяца не продержимся. Вопрос вот в
чем: будем мы посылать еще войска на мексиканскую границу? Или пошлем
армию в Европу? Будем мы ждать, когда Мексика нападет на нас, или сами
объявим ей войну? Или сначала объявим войну кайзеру? И если да, то
осмелимся ли повернуться к Мексике спиной?
- Неужели дело настолько плохо?
- Многое зависит от президента Каррансы. Да, дело труба. Я уже
получил мобилизационное предписание. Придет телеграмма - и все, я на
службе и отправляюсь на свой мобилизационный пункт... не в Платтбург. - Он
потянулся ко мне. - Забудь про войну и подумай обо мне, миссис
Мак-Гилликади.
- Да, Кларенс.
Пропев куплеты из "Дочки старого Райли", Брайан сказал:
- Ну что ж, неплохо, миссис Мак. Вы, я вижу, практиковались.
- Куда там, миленький, отец с меня глаз не спускал. Он считает, что я
нехорошая женщина и сплю с другими мужчинами.
- Вот чепуха! Разве ж ты даешь им уснуть? Да никогда. Я скажу ему.
- Не трудись - отец составил мнение обо мне, когда мы с тобой еще не
встретились. А как там платтбургские девочки? Аппетитные? Шустрые?
- Зенобия, мне больно в этом признаваться, но... видишь ли... у меня
ни одной не было. Ни единой.
- Но Кларенс!
- Лапушка, они меня там доконали. Полевые учения, занятия и лекции
днем, шесть дней в неделю, и учебные тревоги по воскресеньям. Вечером
снова занятия и больше уроков, чем можно одолеть. Валишься спать около
полуночи, а в шесть уже подъем. Пощупай мои ребра, как я отощал. Эй! Это
не ребро!
- Да, это вообще не кость. Губерт, я хочу подержать тебя в постели,
пока ты не подкормишься и не окрепнешь. Твой рассказ растрогал меня.
- Да, он трагичен, я знаю. Но что оправдывает тебя? Джастин уж точно
предлагал тебе немного развлечься.
- Милый ты мой, Джастин с Элеанор в самом деле обедали у нас. Но в
доме полно детворы, а батюшка изображает из себя филина, так что меня даже
и по заднице не потрепали. Лишь несколько галантных непристойностей
шепнули мне в зардевшееся ушко.
- В какое? Надо бы поехать к ним.
- Но они так далеко живут.
К ним надо было долго ехать даже на машине, а уж на трамвае и вовсе
целую вечность. С Везерелами мы познакомились в нашей новой церкви,
Линвудской методистской, когда переехали на бульвар Бентона. Но в тот же
год, когда мы еще не стали близкими друзьями, Везерелы переехали в район
новой застройки Дж.К.Николса, на юге в окрестностях Загородного клуба,
перешли в епископальную церковь поближе к дому, и мы потеряли с ними
связь.
Мы с Брайаном говорили о них - от них обоих хорошо пахло, - но они
слишком далеко уехали, чтобы с ними общаться, они были старше нас и
определенно состоятельные люди. Все это немного стесняло меня, и я
перевела Везерелов в пассив.
Потом Брайан снова столкнулся с Джастином, когда тот пытался попасть
в Платтбург и сослался на Брайана, как на поручителя, чем мой муж был
польщен. Джастина не брали на подготовку из-за поврежденной в детстве ноги
- еще не умея ходить, он стал жертвой несчастного случая и хромал, но
почти незаметно. Брайан обратился с просьбой о пересмотре решения - ее не
удовлетворили, но в итоге Элеанор пригласила нас на обед в январе, за
неделю до отъезда Брайана.
Чудесный большой дом и еще больше детей, чем у нас. Джастин внес в
его планировку изящное, но дорогое решение: они с Элеанор занимали не одну
только спальню, но весь верхний этаж в одном из крыльев - апартаменты, в
которые входили гостиная (отдельная, помимо салона и малой гостиной
внизу), огромная спальня с буфетом и винным погребцом и большая туалетная
комната. Последняя делилась на ванную, душ и два туалета, а в одном из них
находилось устройство, о котором я только слыхала, но до сих пор не
видела: биде.
Элеанор показала мне, как оно действует, и я пришла в восторг. Как
раз то, что надо Морин с ее красноречивым запашком. Я так и сказала
Элеанор.
- А по-моему, у тебя восхитительный естественный запах, - серьезно
ответила она, - и Джастин тоже так думает.
- Он тебе сам сказал?
Элеанор взяла мое лицо в ладони и поцеловала меня легко и нежно
мягким ртом - ее язык не коснулся моего, но поцелуй был глубоким.
- Сказал. И не только это. Дорогая, его так влечет к тебе (да, я
знала), и меня тоже. А еще меня влечет к твоему мужу, так всю и
пронизывает, когда Брайан рядом. Если бы вы разделяли наши чувства... мы с
Джастином были бы рады дать им выход.
- Ты хочешь, чтобы мы с тобой поменялись?
- Ну да! Честная мена - не грабеж.
- Согласна! - не колеблясь ответила я.
- Вот и хорошо! А с Брайаном ты не хочешь посоветоваться?
- Нет необходимости. Я знаю. Он готов живьем тебя съесть. - Я тоже
взяла в ладони ее лицо и поцеловала в губы. - Как мы это устроим?
- Как вам удобнее, Морин, милая. Наша гостиная в считанные секунды
превращается во вторую спальню, и при ней есть своя туалетная. Так что
можем или разбиться на пары, или остаться вчетвером.
- Мы с Брайни не прячемся друг от друга. Элеанор, я убедилась на
опыте, что, если просто раздеться, можно сэкономить время и слова.
Она вздрогнула.
- Я тоже убедилась в этом. Но ты, Морин, меня поражаешь. Я тебя знаю
уже лет десять. Когда мы еще жили на Саут-Бентон и все ходили в Линвудскую
церковь, мы с Джастином говорили о вас, как о возможных партнерах. И я
сказала, что в глазах у Брайана есть нечто, внушающее надежду, но способа
пробить твою броню я не вижу. Истинная леди, прямо из "Еженедельника Годи
для дам". А поскольку такого рода семейные игры всегда обговариваются
сначала между женами, мы просто внесли вас в список пропащих.
Я с усмешкой расстегивала свои крючки и пуговицы.
- Милая Элеанор, я рассталась с невинностью в четырнадцать лет и с
тех пор все никак не уймусь. Брайан это знает и понимает меня и любит
такой, какая есть.
- Прекрасно! А я, голубка, отдала свою вишенку в двадцать мужчине
вчетверо старше себя.
- Стало быть, не Джастину.
- О Боже, конечно, нет. - Она переступила свои штанишки и осталась в
чулках и домашних туфельках. - Я готова.
- Я тоже. - Я не могла оторвать от нее глаз и жалела, что Брайни не
побрил и меня - она была гладенькая, как апельсин. Как будет любить ее
Брайни - беленькую, высокую, точеную!
Через несколько минут Джастин уложил меня на персидский ковер перед
огнем в их гостиной, а Элеанор с моим мужем устроились рядом. Она
повернула ко мне голову, улыбнулась, взяла меня за руку, и я приняла ее
мужа, а она - моего.
В светских салонах Бундока за "Стимулятором" и "Собеседником" часто
спорят об идеальном количестве участников для полигамной любви. Одни
предпочитают трио всех четырех видов или один из четырех, другие ставят на
большие компании, третьи заявляют, что любое почетное число хорошо, а
четное не подходит. Я лично продолжаю считать, что с двумя семейными
парами, где все любят друг друга, ничто сравниться не может. Ничего не
имею против других вариантов - они все мне нравятся. Просто тот, который я
назвала, нравится мне больше всех, и уже много лет.
Попозже Брайан позвонил отцу и сказал, что на улицах гололедица - не
подежурит ли дедушка одну ночь в зверинце?
- Почему у тебя такой отсутствующий взгляд? - спросил Брайан, глядя
на меня сверху.
- Думала о твоей любимой девушке.
- Моя любимая девушка - ты.
- О любимой блондинке. Об Элеанор.
- А, само собой.
- И о твоей любимой старшей дочке.
- В этой фразе есть какое-то противоречие. Любимая старшая дочка.
Старшая любимая дочка. Полагаю, что и то и другое относится к Нэнси. Ну и
что же?
- То, о чем не напишешь в письме. Нэнси сделала это.
- Что сделала? Если речь про того прыщавого парня, то ты, помнится,
пришла к выводу, что это произошло еще год назад. Сколько же раз она может
прощаться с девственностью?
- Брайни, Нэнси решила мне открыться, потому что испугалась. А
прыщавый мальчишка больше не показывается к нам, потому что не
остановился, когда у него порвалась резинка. Вот девочка и сказала все
маме. Я промыла ее, мы вместе проверили ее календарь, а через три дня у
нее началось, и она перестала бояться. Но мы наконец-то поговорили
по-женски. Я прочла ей ускоренный курс дедушки Айры, используя в качестве
наглядных пособий гравюры Форберга - слушай, у тебя там точно кость.
- А ты что думала? Рассказываешь мне о похождениях Нэнси, и
полагаешь, что я сохраню мягкость? Пусть Нэнси мне verboten [запрещено
(нем.)], но мечтать-то я хотя бы могу? Если тебе можно мечтать о своем
отце, то мне можно мечтать о своей дочке. Переходи к хорошим новостям,
голубка.
- Мерзавец этакий. Развратник. Брайни, не искушай Нэнси, если не
имеешь серьезных намерений, иначе она тут же переключится на тебя: она
сейчас в неустойчивом состоянии. Теперь хорошие новости. Как мы с тобой и
договорились, я рассказала Нэнси о Фонде Говарда, пообещав, что ты тоже с
ней поговоришь, как приедешь, и позвонила судье Сперлингу. Он направил
меня к одному адвокату у нас в городе, к мистеру Артуру Дж.Чепмену. Ты его
знаешь?
- Слышал о нем. Оказывает услуги корпорациям, в суде не бывает. Очень
дорогой.
- И один из попечителей Фонда Говарда.
- Я так и понял. Интересно.
- Я зашла к нему, представилась, и он дал мне список для Нэнси. По
нашему району: графство Джексон и Клей и графство Джонсон в Канзасе.
- Хорошая охота?
- Ничего себе. В списке значится Джонатан Сперлинг Везерел, сын твоей
любимой блондинки.
- Да будь я краснозадым бабуином!
- Значит, Айра думает, что этот хлыщ - побочный отпрыск его брата? -
спросил Брайан немного позже.
- Да, и ты тоже так подумаешь, когда увидишь его. Дорогой, мы с ним
так похожи друг на друга, что можно поклясться, будто мы брат и сестра.
- И у тебя по его поводу печет в одном месте.
- Мягко говоря. Прости меня, дорогой.
- За что прощать? Если бы ты так спокойно относилась к сексу, что не
смотрела бы ни на кого, кроме своего бедного, старого, усталого,
потрепанного мужа... Ой! - (Я его ущипнула)" - С тобой и наполовину не
было бы так здорово в постели. А так вы очень живая женщина, миссис
Финкельштейн. Я предпочитаю вас такой, какая вы есть, и в хорошем, и в
плохом.
- Может, свидетельство мне выпишешь?
- С удовольствием. Будешь показывать его своим клиентам? Дорогуша, я
давно уже спустил тебя с поводка, потому что знал тогда и знаю сейчас, что
ты никогда не сделаешь ничего во вред нашим детям. Не делала и не
сделаешь.
- Мое досье не так уж безупречно, милый. В случае с преподобным
доктором Эзекиелем я действовала глупо и бесшабашно. Я краснею, когда
вспоминаю о нем.
- Зек был твоим боевым крещением, любимая. Он до того тебя напугал,
что ты больше не рисковала связываться с ему подобными. Кислотной пробой
на зрелость адюльтера, любовь моя, служит как раз выбор партнера. Все
остальное - естественное следствие твоего выбора. Вот этот Бронсон,
который тебе то ли кузен, то ли нет: гордилась бы ты им, если бы он
оказался с нами сейчас в постели? Или стыдилась бы его? Была бы ты
счастлива? Подходящий он мужик или нет?
Я мысленно подвергла мистера Бронсона кислотной пробе Брайана.
- Брайан, я не могу здраво судить о нем. Голова идет кругом, и я
ничего не соображаю.
- Хочешь, я поговорю о нем с дедушкой Айрой? Уж его-то с толку не
собьешь.
- Да, поговори. Только не намекай, что я хочу лечь с ним в постель:
отец смутится, скажет "гмм" и уйдет из комнаты. Кроме того, он и сам это
знает - я чувствую.
- Понимаю. Конечно же, Айра ревнует тебя к этому франту, так что эту
сторону вопроса я не стану затрагивать.
- Отец? Ревнует меня? Да что ты!
- Любимая, ты такая прелесть, что не беда, если ты немного дурочка.
Айра может ревновать тебя - и ревнует - по той же причине, что и я ревную
шалунью Нэнси: потому что не могу ее иметь. Айра хочет тебя сам, но ему
нельзя. А мне ревновать тебя нечего, потому что ты моя, и я знаю, что твои
сокровища - неисчерпаемое эльдорадо. Тот цветочек между твоих славных
ляжек - все равно что рог изобилия: я могу делить его с кем угодно, и он
не иссякнет. Но для Айры это сокровище недоступно.
- Да он мог бы иметь меня, когда только захочет!
- Ух ты! Ты что, захватила его наконец врасплох?
- Черта с два. Так он и поддался.
- Значит, ситуация не изменилась: Айра не тронет тебя по той же
причине, по которой я не трону Нэнси - хотя у меня нет железной
уверенности, что я столь же благороден, как Айра. Ты лучше скажи Нэнси,
чтобы получше прикрывалась и вела себя смирно со своим бедным, старым,
хилым папой.
- Будь я проклята, если скажу, Брайни. Ты единственный мужик на
свете, про которого я точно знаю, что он не причинит нашей Нэнси зла. Если
она пробьет твою оборону, я ее только похвалю - и авось научусь от нее,
как управиться с собственным вредным, твердокаменным родителем.
- Ладно, рыжая, понюхаю Нэнси, а потом кинусь на тебя. Узнаешь тогда!
- Ох, испугал. А хочешь посмеяться? Брайан младший захотел
посмотреть, и Нэнси ему показала.
- А чтоб им!
- Да. Я сохранила хорошую мину: не смеялась и не притворялась
шокированной. Брайан младший сказал, что никогда не видел, чем же девочки
отличаются от мальчиков.
- Чепуха! Все наши ребятишки бегали нагишом друг перед другом - мы их
так воспитывали.
- Но ведь он прав, дорогой. У мальчишек все на виду, а у девочек все
внутри и ничего не видно, если только она не ляжет и не даст посмотреть.
Вот это Нэнси и сделала. Легла, задрала рубашку - она только что вышла из
ванной, - раздвинула ноги, развела руками губы и показала брату, откуда
дети выходят. Ей, наверно, и самой было приятно - мне было бы, только
никто из братьев меня об этом не просил.
- Женщина, в этой жизни нет такого, что не было бы тебе приятно.
Я подумала.
- Пожалуй, что и так, Брайан. Иногда бывает грустно, но вообще-то мне
прекрасно живется. Даже мистер Бронсон доставляет мне больше радости, чем
грусти... потому что я могу рассказать о нем своему любимому мужу, который
за это не перестанет меня любить.
- Хочешь, я скажу Айре, чтобы снизил бдительность? Чтобы смотрел на
тебя сквозь пальцы, как смотрел бы я?
- Давай подождем, пока ты не дашь оценку мистеру Бронсону. Если ты
его одобришь, я мигом скину штанишки. А если нет, буду и дальше
разыгрывать весталку. Я тебе уже говорила - у меня голова идет кругом, и я
не способна рассуждать. Тут нужно твое трезвое суждение.
Во вторник и "Пост" и "Стар" сообщили, что президент Вильсон
обратился к конгрессу с посланием, предлагая объявить, что США и
Германская империя находятся в состоянии войны. В среду мы ожидали, что на
улице вот-вот закричат "экстренный выпуск" или что зазвонит телефон, но ни
того ни другого не случилось. Детей мы отправили в школу, хотя им не
хотелось идти, особенно Брайану младшему. Вудро был совершенно невыносим -
я еле сдерживалась, чтобы не лупить его беспрерывно.
В четверг вернулся отец, очень взволнованный, они с Брайаном
шептались, а я старалась побольше быть с ними, поручив детям все, что
возможно. Вудро требовал, чтобы дед - или еще кто-нибудь - поиграл с ним в
шахматы, пока дед не перекинул его через колено и не всыпал ему, поставив
потом в угол.
В пятницу объявили войну. Экстренные выпуски появились на нашей улице
как раз перед полуднем, и муж тотчас же позвонил своему товарищу,
лейтенанту Бозеллу. Тот заехал за ним, и они оба отправились в форт
Ливенворт, по месту своего назначения. Брайан не стал дожидаться
телеграммы.
Брайан младший и Джордж пришли домой обедать, проводили отца и в
первый раз в жизни опоздали в школу. Нэнси и Кэрол прибежали из своей
школы, всего в нескольких кварталах от нас, как раз вовремя, чтобы
поцеловать Брайана. Я не стала спрашивать, сбежали они с занятий или школу
распустили - это не имело значения.
Отец отдал честь лейтенанту Бозеллу и Брайану и направился прямо на
остановку трамвая, не заходя в дом.
- Ты знаешь, куда и зачем я иду, - сказал он мне. - Вернусь, когда
вернусь.
Да, я знала. Отец не находил себе места с тех пор, как его признали
негодным к военной службе.
Я сдала все дела Нэнси и легла в постель, второй раз на дню: после
завтрака я попросила отца последить за малышами, чтобы мы с Брайаном могли
полежать еще - мы оба догадались, что сегодня будет Der Tag [тот самый
день (нем.)]. На этот раз я легла в постель лишь для того, чтобы
поплакать.
Около трех я встала. Нэнси подала мне чай с гренкой, и я немного
поела. В это время вернулся отец - такой взбешенный, каким мне еще не
доводилось его видеть. Объяснять он ничего не стал. Нэнси сказала, что ему
звонил мистер Бронсон, и тут отца прорвало.
Кажется, "трус" было самым мягким словом, которым он обозвал мистера
Бронсона, а самым сильным - "немецкий прихвостень". Отец не сквернословил,
а просто изливал свою ярость и разочарование.
Мне просто не верилось. Мистер Бронсон - трус? И сторонник немцев? Но
отец высказал в его адрес все до мелочей - видно, тот поразил его в самое
сердце. В своем горе - родина в опасности, любимый муж, тайный
возлюбленный, и все в один день - мне пришлось напомнить себе, что отцу не
менее тяжело. Сын его брата, а может, и его собственный - отец намекал,
что и такое возможно - и вдруг...
Я снова легла поплакать, а потом лежала просто так - с сухими глазами
и с тройной болью в сердце. Ко мне постучал отец:
- Дочка!
- Да, отец.
- Мистер Бронсон спрашивает тебя по телефону.
- Я не хочу с ним говорить! Или нужно?
- Конечно, нет. Передать ему что-нибудь?
- Скажи ему, чтобы не звонил. И не приходил сюда. И не разговаривал
ни с кем из детей - ни сейчас, ни когда-либо потом.
- Скажу. И от себя кое-что добавлю. Морин, его наглость меня просто
изумляет.
Около шести Кэрол принесла мне поднос с едой, и я поела. Потом пришли
Джастин и Элеанор, я поплакала на плече у своей сестрички, и они утешили
меня. Потом (Не знаю, во сколько, но уже стемнело. В полдевятого? В
девять?) внизу поднялся какой-то шум. Отец поднялся ко мне и постучался в
дверь.
- Морин? Мистер Бронсон пришел.
- Что-о?
- Можно войти? Я хочу тебе кое-что показать.
Мне не хотелось его впускать - я еще не подмывалась и боялась, что
отец это заметит. Но... мистер Бронсон? Здесь? После всего, что отец ему
наговорил?
- Хорошо, входи.
Отец протянул мне какой-то листок - это была копия приписного
свидетельства, и в ней значилось, что "Бронсон, Теодор" вступил рядовым в
Национальную армию Соединенных Штатов.
- Отец, это что - какая-то глупая шутка?
- Нет. Все подлинно. Он записался.
Я вылезла из кровати.
- Отец, ты не нальешь мне ванну? Я быстро.
- Ну конечно. - Он прошел в ванную.
Я, скинув рубашку, последовала за ним и даже не сознавала, что голая,
пока отец не отвел глаз.
- Попроси Нэнси подать ему что-нибудь. Она еще не легла?
- Никто еще не лег. Залезай в ванну, дорогая, мы тебя подождем.
Через пятнадцать минут я спустилась. Глаза у меня, наверно, были
красные, но я улыбалась, от меня хорошо пахло, и на мне было мое лучшее
платье. Я подошла к гостю и протянула ему руку.
- Мистер Бронсон! Мы все так гордимся вами!
Не помню толком, что происходило в следующую пару часов. Меня окружал
золотой ореол смешанного с горем счастья. Моя родина воюет, муж ушел на
войну, но теперь я знаю, что означают слова "лучше смерть, чем позор", и
знаю, почему римские матроны говорили: "Со щитом или на щите". Те часы, в
которые я верила, что мой дорогой Теодор - не тот, кем я его считала, а
трус, отказавшийся защищать свою родину, были самыми длинными, самыми
горькими часами в моей жизни.
Я не могла поверить, что существуют такие низкие люди. Я таких
никогда не встречала. Теперь оказалось, что все это было дурной сон,
какое-то недоразумение. Где-то я читала, что счастье - это когда отпускает
боль. Психологи вообще-то дураки, но в ту ночь я наслаждалась именно таким
счастьем. Даже мое телесное желание поутихло, и я перестала на время
тревожиться за Брайни - так радовалась, что Теодор оказался таким, каким и
должен быть любимый: героем и воином.
Мои большие девочки старательно пичкали его, а Кэрол завернула ему
бутерброд. Отец надавал ему кучу советов - как мужчина мужчине, как старый
солдат новобранцу. Старшие мальчики наперебой старались ему услужить, и
даже Вудро вел себя почти хорошо. Наконец все поочередно поцеловали
мистера Бронсона, даже Брайан младший, который не признавал поцелуев -
разве что иногда клюнет мать в щеку.
И все, кроме отца, отправились спать... и настал мой черед.
Я всегда отличалась таким крепким здоровьем, что неизменно получала в
награду Евангелия за аккуратное посещение воскресной школы. И не славно
ли, как раз в нужный момент у меня оказалось два Евангелия? Мне не
пришлось даже придумывать надпись: то, что я написала мужу, годилось для
любой Лукасты, провожающей мужа на войну:
Рядовому Теодору Бронсону,
Будь верен себе и родине.
Морин Джонсон Смит,
6 апреля 1917 года.
Я протянула Теодору книгу и сказала:
- Отец?
(Он знал, чего я хочу - чтобы он оставил нас ненадолго.)
- Нет.
(Черт бы его побрал! Неужели он вправду думает, что я сейчас повалю
Теодора на коврик? Когда дети еще не спят и находятся на расстоянии одного
лестничного пролета от нас? Что ж, может он и прав.)
- Тогда отвернись.
Я обняла Теодора за шею и поцеловала - крепко, но целомудренно. Потом
поняла, что целомудренным поцелуем воина не провожают, прижалась к нему и
раскрыла губы. Мой язык коснулся его языка, пообещав ему без слов все, чем
я владею.
- Теодор, берегите себя. И возвращайтесь ко мне.
13. "ТУДА"
Отца не взяли в армейский Медицинский корпус и отказали, когда он
попытался записаться в пехоту рядовым (он допустил ошибку, показав свое
свидетельство об отставке, где стояла дата рождения - 1852 год). Он
предпринял еще одну попытку в Сент-Луисе, заявив, что родился в 1872-м
году, но его и там разоблачили. Наконец ему удалось вступить в Седьмой
Миссурийский полк - пехотный полк ополчения, сформированный взамен
Третьего Миссурийского полка Канзас-Сити. Третий теперь стал Сто десятым
саперным, проходил подготовку в лагере Фанстон и готовился отправиться
"Туда".
Новый полк местной охраны, созданный для слишком юных, слишком
старых, обремененных большой семьей, колченогих и хромых, посмотрел сквозь
пальцы на возраст отца (шестьдесят пять лет), поскольку тот соглашался на
нудную должность сержанта по снабжению и не нуждался в военной подготовке.
Я горячо приветствовала решение отца жить во время службы у нас.
Впервые в жизни я осталась главой семьи, что совсем не в стиле Морин. Я
согласна трудиться и стараться изо всех сил, лишь бы главные решения
принимал кто-нибудь выше, сильнее и старше меня и от кого так вкусно
пахнет мужчиной. Нет, если надо, я могу быть и матерью пионеров - моя
прабабушка Китчин убила троих неприятелей из мушкета своего мужа, когда
того ранили, а меня отец тоже научил стрелять.
Но мне больше нравится быть настоящей женщиной при настоящем мужчине.
Брайан предупреждал, чтобы я не позволяла отцу командовать собой, и
говорил, что все решения должна принимать я, как глава семьи.
- Пусть Айра тебе помогает - на здоровье! Но босс в доме - ты. Пусть
он об этом помнит, пусть помнят дети. И ты тоже помни.
- Да, сэр, - сказала я, мысленно вздохнув.
Брайан младший вел себя очень благородно, оставшись за старшего
мужчину в доме, но в двенадцать такая роль еще не под силу - хорошо, что
его дед тоже остался с нами. Брайан младший и Джордж подрабатывали -
разносили "Джорнэл" и зажигали фонари на улицах, но все-таки приносили
домой только отличные отметки. Когда лето кончилось и наступили холода, я
стала вставать вместе с ними в полпятого утра, чтобы сварить им какао. Они
с удовольствием пили, а у меня было легче на душе, когда я их провожала в
такую темень. Зима семнадцатого-восемнадцатого годов была холодной - им
приходилось кутаться, как эскимосам.
Каждую неделю я писала Бетти Лу и Нельсону. Мой бедный негодный кузен
явился домой в понедельник после объявления войны и сказал Бетти Лу.
- Золотко, я придумал верный способ улизнуть от армии!
- Какой же? Кастрация? Не слишком ли жестоко?
- Что-то вроде, как мне сдается. Угадывай еще.
- Знаю! Ты сядешь в тюрьму.
- Лучше. Я вступил во флот.
И нашими рудниками стала управлять Бетти Лу. Я не сомневалась, что
она справится - она была посвящена во все детали с тех пор, как мы стали
главными компаньонами. А если у нее не было горного образования, то его не
было и у Нельсона. Производственной стороной дела занимался наш компаньон:
диплома он тоже не имел, но уже двадцать пять лет занимался добычей белого
металла.
Мне казалось, у них получится. Должно было получиться. Тут уж "хочешь
жить - умей копать".
В эти военные годы все люди в нашей стране стали делать то, чего не
делали раньше, - хорошо ли, плохо ли, но они старались. Женщины, которые
раньше и лошадьми-то не умели править, водили трактора, потому что их
мужья ушли приканчивать кайзера. Недоучившиеся медсестры ведали целыми
палатами, потому что дипломированные сестры надели форму. Десятилетние
мальчишки, вроде моего Джорджа, вязали квадратики на одеяла британским
"томми" и покупали облигации Детского займа на заработки от разноски
газет. На улицах подписывали на заем ("доллар в год"!), выступали
"четырехминутные ораторы" и собирали пожертвования девушки из Армии
Спасения, которых обожали все военные. Все старались делать что-нибудь
полезное - от скручивания бинтов до сбора ореховых скорлупок и персиковых
косточек для противогазов.
А что же делала Морин? Да ничего особенного. Я стряпала и вела
хозяйство на семью из десяти человек, с большой помощью четырех старших и
даже восьмилетней Мэри. Никогда не отказывалась скручивать бинты для
Красного Креста. Следила, чтобы наша семья соблюдала все экономические
меры, предписанные мистером Гербертом Гувером [Г.Гувер, впоследствии
президент США, в годы войны занимался продовольственной помощью голодающим
Европы], - дни без мяса, без хлеба, без сладкого, и училась печь пирожки и
торты из сорго, кукурузного сиропа и меда (все это не нормировалось, а
сахар нормировался) - ведь побратимы капрала Бронсона могли слопать целый
противень этого добра.
Инициатором побратимства выступила Кэрол, объявив капрала Бронсона
"своим солдатом". Мы поочередно писали ему, а он писал нам всем, но
особенно отцу.
Церковь призывала "усыновлять" одиноких солдат. Кэрол хотела, чтобы
мы усыновили капрала Бронсона - мы так и сделали, спросив сначала
разрешения у Брайана, которое он прислал нам с обратной почтой.
Я писала мужу каждый день - рвала свои письма, если находила в них
плохие новости или намек на жалость к себе, то есть снова и снова, пока не
научилась писать настоящие письма Лукасты, поднимающие воинский дух, а не
подрывающие его.
Тогда, в начале войны Брайан находился недалеко от нас - в лагере
Фанстон близ Манхэттена, штат Канзас, милях в ста к западу от Канзас-Сити.
В первые три месяца Брайни ни разу не побывал дома. А потом стал приезжать
на короткие уик-энды - с полудня субботы до вечера воскресенья - когда
удавалось подъехать с кем-нибудь из офицеров. На автомобиле можно было
успеть туда и обратно с субботы до восьми утра понедельника, на поезде -
нет.
В то время поезда вообще-то ездили быстрее автомобилей, ведь мощеных
дорог было мало, а в Канзасе, насколько я помню, их не было вовсе.
Существовала прямая железнодорожная линия - Юнион Пасифик. Но по железной
дороге в первую очередь пропускали военные эшелоны, во вторую - товарные
поезда, идущие на восток, в третью - прочие транспортные поезда, а
пассажирские поезда ходили, когда путь больше никому не требовался. Мистер
Мак-Аду [министр финансов, в то время занимавшийся и путями сообщения]
строго соблюдал законы военного времени.
Поэтому Брайан мог вырваться домой лишь тогда, когда был свободен
кто-то из сослуживцев, имевших автомобиль.
Иногда я задавалась вопросом, не жалеет ли Брайан, что продал "Эль
Рео Гранде", но никогда об этом не заговаривала, как и он. Думай о
хорошем, Морин! Сейчас война, и твой муж - солдат. Радуйся, что в него
пока не стреляют и что он может хотя бы изредка бывать дома.
Бойня в Европе становилась все более жестокой. В марте 1917 года
свергли русского царя, в ноябре коммунисты-большевики сбросили
правительство президента Керенского и сразу же сдались Германии.
Тут и пришел наш черед. Дивизии обстрелянных немецких солдат
перебрасывались с восточного фронта на западный, где только что высадилась
во Франции небольшая группа наших войск. Союзникам приходилось туго.
Я этого не знала. Дети, конечно, тоже. Подозреваю, что они считали,
будто их отец стоит двух немецких дивизий.
В мае восемнадцатого года я сообщила мужу, что в его прошлый приезд
мы "выбили чек": у меня была задержка на две недели. Знаю, у многих женщин
это еще ничего не значит, но у Морин это верный знак. Я чувствовала такую
эйфорию, что старалась не читать газет и только наслаждалась своими
ощущениями.
Брайан всегда звонил мне не из лагеря, а из Манхэттена, чтобы
поговорить свободно.
- Это плодовитая Мать-Крольчиха?
- Не так громко - Клод, разбудишь моего мужа. Моя плодовитость
оправдает себя через восемь месяцев.
- Поздравляю! Так я, стало быть, приеду на Рождество - раньше я тебе
ни к чему.
- Слушай, Роско: я же не в монастырь ухожу, а всего лишь жду ребенка.
У меня есть другие предложения.
- Уж не от сержанта ли Бронсона?
У меня перехватило горло, и я не ответила.
- Что с тобой, любимая? Дети слушают?
- Нет, сэр. Я забрала телефон в нашу спальню, а больше наверху никого
нет. Дорогой, он такой же упрямый, как и мой отец. Я приглашала его к нам,
и отец приглашал, и Кэрол приглашает на каждой неделе. Он благодарит и
отвечает, что не знает, когда его отпустят в увольнение. Сознается, что
некоторые уик-энды у него свободны, но он не успевает добраться туда и
обратно за такой короткий срок.
- Что ж, похоже на правду. Машины-то у него нет. Он оставил ее не то
Айре, не то Брайану младшему.
- Чушь. Сын Уэстонов приезжает домой каждый уик-энд, а он только
рядовой. По-моему, меня отвергли.
- Ник Уэстон каждый раз ездит за сыном в Джанкшен-Сити, сама знаешь.
Ну ладно, не переживай, Мейбл: деньги на столе. Я видел сегодня любимого
солдата Кэрол.
Я подождала, пока сердце вернется на место.
- Да, Брайни?
- Похоже, я согласен с Кэрол. И с mon beau-pere. Я давно уже выяснил,
что Бронсон - наш лучший инструктор: проверяю его оценки каждую неделю. А
сам он напоминает мне Айру - так Айра мог выглядеть в его возрасте.
- А мы с сержантом Бронсоном точно близнецы.
- Да, но ты как-то лучше смотришься.
- Ну да! Ты всегда говорил, что я лучше всего выгляжу, если закрыть
мне лицо подушкой.
- Я это говорил, чтобы ты не слишком зазнавалась, красотка. Ты у нас
просто блеск, это всем известно... и все-таки похожа на сержанта Бронсона.
Однако характером и задиристой повадкой он больше напоминает Айру.
Полностью понимаю твое желание сцапать его и повалить на коврик. Если оно
у тебя еще есть. Оно есть?
Я набрала в грудь побольше воздуху и выдохнула:
- Оно есть, сэр. Только вот как бы наша дочка Кэрол не оттеснила меня
в сторону и не утерла мне нос.
- Ну уж нет! Кто старший по званию? У нас война. Пусть подождет своей
очереди.
- Не поощряй Кэрол, если не хочешь этого всерьез, дорогой, - для
нее-то это серьезно.
- Что ж, не один, так другой - а я гораздо более высокого мнения о
Бронсоне, чем о том прыщавом мальце, который испортил нашу Нэнси. А ты как
считаешь?
- Ну конечно же. Однако у нас с тобой чисто теоретический спор: я
потеряла всякую надежду заполучить сержанта Бронсона к нам домой. Во
всяком случае, до конца войны.
- Я же сказал - не переживай. Одна птичка мне шепнула, что Бронсон
скоро получит увольнительную на полнедели.
- О Брайан! - (Я знала, что значит увольнительная на полнедели: ее
давали тем, кого собирались отправить за море.)
- Айра был прав: Бронсон рвется попасть "Туда", и я внес его в список
- из штата Першинга как раз поступил запрос на сержантов-инструкторов. А
еще одна птичка мне сказала, что и мой рапорт удовлетворен - так что я
должен быть дома в то же время. Теперь слушай. Я думаю, что смогу на сутки
выставить его тебе под выстрел. Сумеешь обработать его за это время?
- О Господи, Брайан!
- Сумеешь или нет? Бывало, ты успевала с этим за час, имея только
лошадку и двуколку: теперь в твоем распоряжении спальня для гостей с
отдельной ванной. Чего тебе еще? Галеру Клеопатры?
- Брайан, лошадь с двуколкой давал мне отец, зная в чем дело, и
активно содействовал мне. Теперь он почитает своим долгом стоять надо мной
с ружьем - да не с дробовиком, а с двадцать восьмым калибром, и у него не
дрогнет рука пустить его в ход.
- Э, нет: генерал Першинг будет недоволен: хороший инструктор -
большая редкость. Давай-ка я посвящу Айру в план операции, пока у меня не
кончились монетки. Он там?
- Сейчас позову.
Сержант Теодор получил свой отпуск - с вечернего отбоя в понедельник
до утренней поверки в четверг, и приехал-таки в Канзас-Сити. В то время на
всех киносеансах обязательно показывали комедии - Джон Батти, Фатти
Арбэкл, Чарли Чаплин, Кейсон Копс. На той неделе я перещеголяла Фатти
Арбэкла и Кейсона Копса вместе взятых, столько раз я вступала в ведро или
падала на ровном месте.
Начать с того, что этот невозможный сержант Теодор появился у нас
только во вторник пополудни, хотя Брайан говорил, что он должен добраться
к утру.
- Где вы были? Почему так долго? - Нет, ничего подобного я не
сказала. Может, мне и хотелось - но я научилась не путать мед с уксусом
еще в девичьи годы. Я просто взяла его за руку, поцеловала в щеку и
сказала со всем отпущенным мне теплом: - Сержант Теодор... как хорошо, что
вы дома.
За обедом я продолжала изображать Корнелию, мать Гракхов, спокойно
улыбаясь, пока дети наперебой старались привлечь внимание сержанта, а
также отца, который рвался поговорить с ним о военных делах. В конце обеда
отец предложил (по предварительному сговору со мной), чтобы сержант
Бронсон повез меня покататься, и подавил попытки младших увязаться с нами
- особенно буйствовал Вудро, желавший, чтобы с ним одновременно играли в
шахматы и везли его в Электрик-парк.
И вот мы с сержантом Теодором отправились в путь на самом закате дня,
держа на юг. В восемнадцатом году восточная сторона Канзас-Сити
практически кончалась на юге Тридцать девятой улицей, хотя границей города
считалась Семьдесят седьмая, поскольку Суоп-парк входил в черту города. В
Суоп-парке было много уголков для влюбленных, но мне требовалось нечто
гораздо более уединенное - и я знала такие места, ведь мы с Брайни в свое
время облазили все боковые дороги в поисках "секс-пастбищ", как выражался
Брайни, - полянок, которых не достигает коршуний глаз миссис Гранди.
Вдоль восточной стороны Канзас-Сити протекает Блю-Ривер. В
восемнадцатом году на ней было много местечек - равно как и непролазных
кустов, вязкой грязи, клещей, москитов и ядовитого плюща. Надо было знать,
куда ехать. Проехав немного на юг и зная, где пересечь большие дороги на
Сент-Луис и Фриско, можно было попасть в лесистую, поросшую травой лощину
- не хуже, чем в Суоп-парке, но совершенно уединенную: с одной стороны
река, с другой железнодорожная насыпь, а вела туда только одна узкая
дорога.
Мне хотелось именно туда. К тому месту я испытывала особое чувство.
Когда мы в двенадцатом году благодаря "Эль Рео Гранде" получили свободу
передвижения, именно туда первым делом повез меня Брайни, чтобы
насладиться любовью на природе. После этого замечательного пикника (мы
брали с собой завтрак) я понесла Вудро.
Я хотела отдаться своей новой любви на том же самом месте - а потом
подробно рассказать обо всем мужу и посмеяться с ним всласть, когда мы
ляжем в постель. Брайни упивался моими интрижками и всегда с удовольствием
слушал про них и до, и во время, и после наших с ним любовных игр - эти
рассказы служили приправой к любви.
Брайан рассказывал мне и про свои приключения, но больше любил
слушать про мои.
И я поехала с Теодором на то заветное место.
Времени у нас было в обрез: я обещала отцу, что мы управимся быстро -
ну, положим еще полчаса или три четверти часа на чудесный, плавный повтор
и вернемся где-то в пол-одиннадцатого, в одиннадцать.
- Я уже должна быть дома, когда ты вернешься из Арсенала, отец.
Отец согласился с моими расчетами - включая и необходимость
повторить, если нам понравится в первый раз.
- Хорошо, дочка. Если задержишься - позвони, чтобы мы не волновались.
И, Морин...
- Да, отец?
- Насладись от души, дорогая.
- Oh, mon cher papa, tu es aimable! Je t'adore! [Дорогой папа, какой
ты милый! Я тебя обожаю! (фр.)]
- Обожай лучше сержанта Теда. Может, у него теперь долго не будет
случая - так ты уж постарайся. Я люблю тебя, лучшая из девочек.
Обычно я, когда желаю быть соблазненной, решаю это загодя, создаю или
помогаю создать удобный случай и содействую всем авансам номинального
соблазнителя. (И наоборот: когда я не желаю быть соблазненной, то просто
не допускаю удобного случая.) В ту ночь у меня не было времени на
утонченный, подобающий леди ритуал. Был только один шанс и два часа на его
осуществление - второго шанса не будет, Теодор уедет за море. Попрощаться
с воином следовало сейчас.
Поэтому Морин вела себя не как леди. Как только мы свернули с
бульвара Бентона и сумерки скрыли нас от посторонних глаз, я попросила
Теодора обнять меня за талию. Когда он сделал это, я взяла его руку и
положила на грудь. Большинство мужчин понимает это правильно.
Теодор тоже понял, и у него перехватило дыхание. Я сказала:
- Нам некогда стесняться, дорогой Теодоро. Не бойся ласкать меня.
Его ладонь охватила мою грудь.
- Я люблю тебя, Морин.
- Мы полюбили друг друга с первой встречи, - уточнила я. - Просто не
могли об этом сказать. - Я опустила его руку за ворот своего платья, и она
обожгла меня.
- Да, - хрипло сказал он, - я не смел сказать.
- Ты бы никогда и не сказал, Теодор. Так что я решила набраться
смелости и сказать тебе, что чувствую то же самое. Вот, кажется, и наш
поворот.
- Да, кажется, он. Мне нужны обе руки, чтобы вести машину по этой
дороге.
- Да, но только пока мы не доберемся до места. А там уже твои руки...
и все твое внимание понадобятся мне...
- Да!
Теодор въехал в лощину, развернул автомобиль, выключил фары, заглушил
мотор, поставил ручной тормоз и повернулся ко мне. Он обнял меня, и мы
поцеловались, слившись друг с другом - наши языки, соприкасаясь и
ласкаясь, сказали все без слов. Я испытывала полное блаженство. Я
по-прежнему считаю, что по-настоящему глубокий поцелуй более интимен, чем
совокупление; женщина не должна так целоваться, если не намерена сразу же
после этого поцелуя отдаться мужчине так, как он хочет.
И я без слов сказала это Теодору. Как только наши языки встретились,
я подняла юбку и положила его руку себе между ног. Он еще колебался, и я
направила его руку повыше.
Колебания кончились - Теодору нужно было толь ко дать понять, что я
знаю, чего хочу, и что все его действия будут приветствоваться. Он нежно
потрогал меня, потом просунул внутрь палец. Я дала ему войти, а потом
стиснула изо всех сил - и поздравила себя с тем, что неустанно упражнялась
с тех пор, как родила Этель, - целых два года. Люблю удивлять мужчин силой
своего сфинктера. Дети так растянули мой проход, что я, если бы не
работала над собой непрерывно, стала бы "широкой, как амбарная дверь, и
расхлябанной, как старый башмак", - так говорил отец, по совету которого я
и следила за собой с самого начала.
Теперь мы отбросили всякое стеснение и действовали без оглядки. Но я
хотела еще кое-что ему сказать, поэтому чуть отвела свои губы и со
смешком, щекочущим ему рот, проговорила:
- Ты не удивился, что я без панталон? Я их сняла, когда поднималась
наверх... не могла же я прощаться с моим бравым воином в панталонах.
Смелей, любимый мой солдат, - мне ничего не будет, я в положении.
- Что ты сказала?
- Неужели мне опять надо проявлять смелость? Я беременна, Теодор;
никаких сомнений, уже семь недель. Так что резинки не надо...
- У меня ее и нет.
- Значит, хорошо, что она не понадобится. Но разве ты не собирался
любить меня?
- Нет, не собирался. И в мыслях не было.
- Так вот сейчас ты меня возьмешь. Теперь уж не отвертишься. Я
достанусь тебе голенькая, дорогой, без резинки. Хочешь, чтобы я разделась
совсем? Я разденусь, если хочешь. Я не боюсь.
Он впился в меня поцелуем.
- Морин, по-моему, ты ничего на свете не боишься.
- Нет, боюсь. Ни за что не пошла бы одна ночью по Двенадцатой улице.
Но бояться секса и любви? Что же в них страшного? И ты не бойся, милый. Я
буду любить тебя, как умею. А если чего-то не сумею - научи меня, и я
попробую. (Теодор, хватит разговоров - бери меня!)
- Сиденье очень узкое.
- Я слышала, молодежь снимает заднее сиденье и устраивается на земле.
Там, сзади, и полость есть.
- Ага.
Мы вышли из машины, и тут произошла история прямо в духе Кейсона
Копса.
Вудро.
Мой любимчик, которого я бы в тот момент охотно придушила, спал на
заднем сиденье и проснулся, когда я открыла дверцу. То есть это я думала,
что он проснулся - может быть, он не спал и все слышал, запоминая
незнакомые слова для будущих расспросов - или для шантажа.
Ох уж этот мальчишка! И что из него только вырастет?
Вслух я произнесла полным счастья голосом:
- Вудро, негодник ты этакий! Сержант Теодор, посмотрите-ка, кто спит
на заднем сиденье. - Я протянула руку назад, стараясь застегнуть Теодоровы
бриджи.
- Сержант Тед обещал взять меня в Электрик-парк!
И мы, уже под присмотром, отправились в Электрик-парк.
Интересно, старалась ли еще какая-нибудь женщина "погубить себя" так
же, как я?
Двадцать часов спустя я лежала в своей постели. По правую руку от
меня лежал мой муж капитан Брайан Смит, по левую - мой любовник капитан
Лазарус Лонг. Каждый положил руку мне под голову и ласкал меня свободной
рукой.
- Брайан, любимый, - говорила я, - когда Лазарус завершил пароль,
произнеся: "...но только пока не настали тяжелые времена", я чуть не упала
в обморок. А когда он сказал, что происходит от меня - то есть от нас с
тобой - то есть от Вудро - я почувствовала, что схожу с ума. Или утке
сошла.
Брайни щекотал мой правый сосок.
- Не волнуйся. Вертлявые Ляжки. У женщин это не так заметно - лишь бы
не забыла, как стряпать. А ну-ка перестань.
Я ослабила хватку.
- Неженка. Не так уж я и сильно.
- Я несколько не в форме. Капитан Лонг, насколько я понимаю, вы
решили открыться - в ущерб своим же интересам - лишь для того, чтобы
сказать мне, что меня не ранят и не убьют.
- Нет, капитан, совсем не поэтому.
- Тогда ...
