Роберт Хайнлайн. Уплыть за закат
страница №4
...улыбка. Индюшачье Яичко? - спросил отец. - Волнуешься засвоего молодого человека?
- Нет, - солгала я. - Он должен был пойти, я знаю. Но я не хотела бы,
чтобы уходили вы. Наверное, это эгоистично, но я буду скучать по вам, cher
papa.
- И я по тебе. По всем вам. - Отец помолчал и добавил: - Морин,
когда-нибудь и ты можешь испытать... думаю, наверняка испытаешь... что это
такое, когда твой муж уходит на войну. Некоторые, я слышал, говорят, будто
женатым людям на войне не место: у них ведь семьи. Но в этом есть жестокое
противоречие. Негоже женатым пятиться и предоставлять холостякам сражаться
вместо себя. Нечестно было бы надеяться, что холостяк умрет за моих детей,
если я сам не желаю за них умирать. Если все семейные будут отсиживаться
дома, то и холостые откажутся сражаться - чего ради они должны прикрывать
женатых? И Республика будет обречена - никто не помешает варварам
вторгнуться в нее. - Отец озабоченно смотрел на меня. - Ты же понимаешь,
да?
Мне кажется, он искренне хотел тогда знать мое мнение, искал моего
сочувствия. Я вздохнула.
- Да, отец, думаю, что понимаю. Но в такие времена еще острее
ощущаешь свою неопытность. Я хочу одного - чтобы война поскорее кончилась
и вы вернулись домой, и Том, и...
- Брайан Смит? Согласен.
- Да, и он. Но сейчас я подумала о Чаке. О Чаке Перкинсе.
- Он тоже идет? Молодец!
- Да, он мне сказал сегодня. Его отец дал согласие и завтра едет с
ним в Джоплин. - Я смахнула слезу. - Пусть я и не люблю Чака, но у меня к
нему особое чувство.
- И неудивительно.
В тот же день я согласилась пойти с Чаком на Марстонский холм,
презрев клещей и миссис Гранди. Я сказала, что горжусь им, и приложила все
мое умение, чтобы это доказать. (С презервативом - ведь я обещала отцу.) И
тут случилось удивительное. Я пошла с Чаком, только чтобы позаниматься
гимнастикой и тем доказать, что я горжусь им и приветствую его готовность
сразиться за нас. Но произошло чудо. Фейерверк, да какой! У меня все
поплыло перед глазами, веки крепко зажмурились, и я начала издавать
громкие звуки.
А полчаса спустя чудо повторилось. Удивительно!
Чак со своим отцом уехал на поезде 8:06 из Батлера, и в тот же день
они вернулись - Чак принял присягу и вступил в ту же роту, что и наш Том
(роту "С" Второго полка), и ему дали такую же отсрочку. Поэтому мы с ним
опять подыскали почти безопасное местечко, и я еще раз с ним попрощалась,
и чудо свершилось снова.
Я не влюбилась в него, нет. У меня перебывало достаточно мужчин,
чтобы я научилась отличать здоровый оргазм от любви до гроба. Я просто
радовалась тому, что нам так хорошо, и решила прощаться с Чаком, пока
можно, почаще и погорячее - будь что будет. Чем мы и занимались всю
неделю, пока не распростились окончательно - и навсегда.
Чак больше не вернулся домой. Нет, он не погиб в бою - он так и не
выбрался из Чикамауга Парка в Джорджии. Его унесла то ли малярия, то ли
желтая лихорадка, а может, и тиф. От этих болезней у нас умерло солдат в
пять раз больше, чем погибло в боях. И все же они тоже герои. Разве не
так? Они пошли добровольцами, они собирались воевать... и не схватили бы
заразу, если бы сидели дома, не вступая в армию.
Я снова собираюсь встать на ящик из-под мыла. В двадцатом веке я то и
дело сталкивалась с людьми, которые или вообще не слышали о войне 1898
года, или не придавали ей никакого значения. "А-а, эта... Это ведь была не
настоящая война, так - заварушка. А что с ним приключилось? Подвернул
ногу, когда бежал с Сан-Хуанского холма?"
Убила бы их всех! А одному выплеснула-таки сухой мартини.
Это все равно, на какой войне погибнуть - ведь смерть приходит к
каждому только раз.
И потом, летом 1898 года мы не знали, что война скоро кончится.
Соединенные Штаты не были сверхдержавой - они вообще не входили в число
крупных держав, а Испания тогда еще считалась великой империей. Наши
мужчины вполне могли уйти от нас на долгие годы... и не вернуться. О
войнах мы судим по кровавой трагедии 1861-1865 годов, а та война началась
в точности как эта - с того, что президент призвал ополченцев. По словам
старших, никому даже и не снилось, что мятежные штаты - которых было
наполовину меньше северных, в которых было наполовину меньше населения и
полностью отсутствовала тяжелая промышленность, необходимая для
современной войны, - что эти штаты продержатся четыре долгих, тяжких,
смертельных года.
Умудренные горьким опытом, мы не тешили себя надеждой, что сумеем
легко и быстро победить Испанию. Мы молились только о том, чтобы наши
мужчины вернулись домой - хоть когда-нибудь.
И настал день, пятое мая, когда наши мужчины уехали - военным
эшелоном, который шел из Канзас-Сити с заходом в Спрингфилд, потом в
Сент-Луис, потом на восток, в Джорджию. Мы все поехали в Батлер провожать
их - отец с матерью впереди, в двуколке, которой обычно пользовались
только по воскресеньям. Том правил Дэйзи и Красавчиком. Подошел поезд, мы
торопливо попрощались - уже кричали: "По ваго-онам!". Отец передал
Бездельника Фрэнку, а мне досталась коляска с детворой.
Но поезд отошел не сразу - кроме солдат, надо было погрузить еще и
багаж. И все время, пока он стоял, на платформе в середине состава духовой
оркестр, предоставленный Третьим полком Канзас-Сити, играл военную музыку.
"Я видел славу", а следом "Хочу я на родину, в хлопковый край", а
потом "Ставь палатки поживей" и "В кепи перышко воткнул и брякнул -
макаронина!". Потом заиграли "Когда в темнице я сидел", и тут паровоз дал
гудок, поезд тронулся, и музыканты стали прыгать с платформы и садиться в
соседний вагон - тому, кто играл на трубе, пришлось помочь.
Мы отправились домой, и в ушах у меня все звучало: "Ать-два, ать-два,
вперед, вперед, ребята" и начало той печальной песни "Когда в темнице я
сидел". Позднее кто-то сказал мне, что автор слов сам не знал, что
сочиняет - в лагерях для военнопленных такой роскоши, как темницы, не
бывает. Взять хоть Андерсонвилл [лагерь для военнопленных северян во время
Гражданской войны в штате Джорджия].
Пусть так, но мне на глаза наворачивались слезы, и я ничего не видела
перед собой. Хорошо, что Дэйзи с Красавчиком не нуждались в моей помощи.
Брось поводья, и они сами привезут домой - привезли и в тот раз.
Я помогла Фрэнку распрячь обе повозки, а потом поднялась наверх. Не
успела я закрыть дверь, ко мне постучалась мать.
- Да, мама?
- Морин, можно мне взять почитать твою "Золотую сокровищницу"?
- Конечно. - Я достала томик из-под подушки. - Номер восемьдесят три,
мама, страница шестьдесят.
Она удивилась и стала листать страницы.
- Верно. Мы с тобой должны быть стойкими, дорогая.
- Да, мама, должны.
Кстати о темницах: Пиксель только что явился в мою с подарком. Он
принес мне мышь. Еще теплую. Он счастлив и, видимо, ждет, что я ее сейчас
скушаю. Смотрит на меня: почему же я не ем?
Ну и что прикажете делать?
6. "КОГДА СОЛДАТ ПРИДЕТ ДОМОЙ..."
Весь остаток 1898 года был сплошным кошмаром. Мужчины ушли на войну,
и непонятно было, что же на этой войне происходит. Это гораздо позже,
шестьдесят с лишним лет спустя, зловредный глаз телевидения превратил
войну во что-то вроде футбольного матча. Доходило до того (надеюсь все же,
что это неправда), что атаки нарочно назначались на такое время, чтобы их
можно было показать "живьем" в вечерних новостях. Сколько же горькой
иронии в том, чтобы умереть вот так, на экране, как раз вовремя, чтобы
комментатор успел сказать о тебе пару слов перед рекламой пива.
В 1898 году война не являлась "живьем" в наши гостиные. Нам стоило
труда узнавать о событиях спустя много дней после того, как они
происходили. Охраняет ли еще наш флот Восточное побережье, как того
требовали конгрессмены восточных штатов, или ушел в Карибское море?
Обогнул ли "Орегон" мыс Горн и успеет ли вовремя присоединиться к эскадре?
Зачем нужен был второй бой при Маниле? Разве мы не выиграли битву в
Манильском заливе несколько недель назад?
В 1898-м году я очень мало смыслила в военном деле и не понимала, что
гражданское население и не должно знать, где находится флот или куда
движется армия. Я не знала, что все, ставшее достоянием посторонних, тут
же становится известным вражеским агентам. Я не слыхала еще о том, что
общество "имеет право знать". В Конституции этого права не обозначено, но
во второй половине двадцатого века оно стало прямо-таки священным. Так
называемое "право знать" подразумевает, что если солдаты, моряки и летчики
гибнут, то это, конечно, жаль, но делать нечего - лишь бы не нарушалось
священное право общества "знать все".
Мне еще предстояло узнать, что ни конгрессменам, ни репортерам нельзя
доверять жизни наших мужчин.
Будем честны. Предположим, что девяносто процентов конгрессменов и
репортеров - это порядочные люди. Значит, достаточно и десяти процентов
дураков и убийц, безразличных к смерти героев, чтобы губить чужие жизни,
проигрывать сражения и менять ход войны.
В 1898-м году у меня еще не было таких мрачных мыслей. Потребовалась
Испано-американская война, две мировых и еще две необъявленных
"полицейских акций" (о Господи!), чтобы я поняла наконец: ни нашему
правительству, ни нашей прессе нельзя доверять человеческие жизни.
"Демократия хороша лишь тогда, когда рядовой член общества -
аристократ. Но Бог, должно быть, ненавидит рядового человека: уж очень
рядовым он его создал! Понимает ли ваш рядовой человек, что такое
рыцарство? Или что положение обязывает? Знакомы ли ему правила
аристократического поведения? Или личная ответственность за благополучие
государства? Да с таким же успехом можно искать мех на лягушке".
Кто это сказал? Мой отец? Нет, не совсем. Эти слова запомнились мне
из того, что говорилось около двух ночи в Устричном баре "Бертон-Хауза" в
Канзас-Сити после лекции мистера Клеменса, в январе 1898-го года. Может
быть, это сказал мой отец, может быть, - мистер Клеменс, или они разделяли
эту мысль - память порой подводила меня после стольких лет.
Мистер Клеменс с моим отцом наслаждались сырыми устрицами, философией
и бренди. Мне дали рюмочку портвейна. И портвейн, и устрицы были для меня
внове - и ни то ни другое не понравилось. Аромат сигары мистера Клеменса
тоже не прибавлял удовольствия.
(Я заверила мистера Клеменса, что обожаю запах хороших сигар -
курите, пожалуйста. Это была ошибка.)
Но я бы вытерпела и не такое, как сигарный дым и устрицы, - лишь бы
сидеть с ними всю ночь. На трибуне мистер Клеменс выглядел точно так же,
как на фотографиях: жизнелюбивый Сатана в ореоле белых волос и в прекрасно
сшитом белом костюме. Вблизи он был на фут ниже, излучал обаяние и усилил
мое преклонение перед ним, обращаясь со мной, как со взрослой леди.
Мне уже давно пора было спать - приходилось щипать себя, чтобы не
уснуть. Лучше всего мне запомнилась лекция мистера Клеменса о кошках и
рыжих - должно быть, тут же им и сочиненная в мою честь: она нигде не
публиковалась, даже в собрании сочинений, изданных Калифорнийским
университетом через пятьдесят лет после его смерти.
А вы знаете, что мистер Клеменс тоже был рыжий? Но об этом речь
впереди.
Весть о подписании мира дошла до Фив в пятницу двенадцатого августа.
Мистер Барнаби, наш директор, собрал пас в актовом зале, объявил об этом и
распустил по домам. Когда я прибежала домой, оказалось, что мать уже
знает. Мы немножко поплакали друг у дружки на плече, пока Бет с Люсиль с
криками носились вокруг. А потом взялись за генеральную уборку - вдруг
отец и Том и мистер Смит (я не произносила этого вслух) вернутся на той
неделе. Фрэнку было велено скосить траву и вообще навести на дворе порядок
- не спрашивай как, а делай.
Воскресная служба в церкви была посвящена благодарственному
молебствию. Преподобный Тимберли развел еще более пространные
благоглупости, но никто не возражал, а я тем более.
После службы мать спросила:
- Ты пойдешь завтра в школу, Морин?
Я еще не думала об этом. Наш школьный комитет решил устроить летнюю
школу - не только для тупиц из начальных классов, но и для
старшеклассников, - из патриотических побуждений: чтобы мальчики могли
пораньше получить аттестат и пойти в армию. Я тоже записалась на занятия:
и чтобы углубить свое образование, отказавшись от мысли о колледже, и
чтобы заполнить щемящую пустоту внутри, вызванную уходом отца и Тома (и
мистера Смита).
(Самыми длинными годами моей жизни были те, что я провела, поджидая
мужчин с войны. В том числе и тех, кто не вернулся.)
- Еще не знаю, мама. Думаете, завтра будут занятия?
- Будут. Ты приготовила уроки?
Она же знала, что нет. Трудно было бы выучить греческие неправильные
глаголы, скребя на коленях кухонный пол.
- Нет, мэм.
- А что сказал бы на это твой отец?
- Да, мэм, - вздохнула я.
- И не надо себя жалеть. Летняя школа - это твоя идея, и не нужно
пренебрегать дополнительными занятиями. Ну-ка, марш. Сегодня я сама
приготовлю ужин.
Но они не вернулись ни на той неделе, ни на следующей, ни осенью, ни
к Новому году.
Вернули домой только тело Чака. Гарнизон прислал стрелковый взвод, и
я впервые присутствовала на военных похоронах и плакала в три ручья.
Седовласый горнист сыграл Чарльзу: "В мире покойся, храбрый солдат. Бог с
тобой".
Если я когда-нибудь и чувствую себя верующей, то лишь когда играют
похоронный "отбой". И по сей день так.
Кончились занятия в летней школе, настал сентябрь, и передо мной
возник вопрос: продолжать ли мне учиться, а если продолжать, то где? Я не
желала сидеть дома и быть нянькой при Джордже. Раз мне нельзя поехать в
Колумбию, то хотелось бы поступить в Батлерскую академию, двухлетнюю
частную школу, - там давали гуманитарное образование, которое и в
Колумбии, и в Лоуренсе засчитывалось как начальный курс. Я сказала матери,
что сохранила свои подарочные деньги - и на Рождество, и на свой день
рождения, и еще прикопила "яичных". "Яичными" назывались деньги, которые я
заработала сама - ухаживая за соседскими курами, торгуя в ларьке на
ярмарке и так далее. Заработки мои были редки и невелики, но на обучение и
на книги хватит.
- А как ты будешь добираться туда и обратно? - спросила мать.
- А Том как добирался?
- Не отвечай вопросом на вопрос, юная леди. Мы обе знаем, как ездил
твой брат: в хорошую погоду на двуколке, в плохую верхом, а в совсем уж
скверную оставался дома... Но твой брат - взрослый мужчина, а как
собираешься ездить ты?
Я подумала. Двуколка - не проблема: при Академии имелась конюшня.
Верхом? Я умела ездить почти не хуже братьев, но девушке не подобает
являться в школу в комбинезоне, а дамское седло не годится для такой
погоды, когда нельзя проехать в двуколке. И верхом ли, в повозке - с
октября по март мне придется уезжать до света и возвращаться затемно.
В октябре 1889 года Сара Троубридж выехала на двуколке с отцовской
фермы в Ричхилл, за четыре мили от них. Лошадь с повозкой вернулась домой,
а Сару так и не нашли.
В нашей округе было спокойно - но самый опасный на свете зверь ходит
на двух ногах и порой рыщет по деревенским проселкам.
- Я не боюсь, мама.
- Что посоветовал бы твой отец?
Я сдалась и приготовилась походить в нашу школу еще один семестр, а
то и следующий. Школа была меньше чем в миле от нас, и по дороге везде
жили знакомые - только крикни. А главное, можно было заняться предметами,
которые я не успела пройти. Я продолжила занятия греческим и латынью,
начала учить дифференциальное исчисление и немецкий, а вместо обеда
слушала курс геологии и истории средних веков. А в субботу утром, само
собой, по-прежнему брала уроки фортепиано - первые три года меня учила
мать, а потом решила, что мне нужна более подготовленная наставница.
Музыке я обучалась "за так": мисс Примроз задолжала отцу и за себя и за
свою престарелую больную мать.
Так что с начала осени я была при деле, и у меня оставалось еще много
времени, чтобы каждую неделю писать письма мистеру Смиту (сержанту Смиту!)
с обилием новостей, но без сантиментов - и отцу, и Тому, и Чаку... пока
мне не вернули мое очередное письмо, а через неделю не привезли и самого
Чака.
Я не встречалась с мальчишками или молодыми людьми, о которых стоило
бы говорить. Те, что получше, ушли на войну; оставшиеся казались мне
какими-то слюнтяями или совсем уж малолетками. Не то чтобы я стойко
хранила верность мистеру Смиту. Он не просил меня об этом, и я тоже не
ждала, что он будет хранить верность мне. У нас состоялось всего лишь одно
- весьма успешное - свидание, но это еще не помолвка.
И я изменяла ему - правда, только с кузеном Нельсоном, это не в счет.
У нас с Нельсоном имелась одна общая черта: оба мы были постоянно
озабочены, как целое козье стадо, но с миссис Гранди обходились бережно,
как лисица со своим выводком.
Я предоставляла ему выбирать время и место - он был прирожденный
изобретатель. Во время свиданий мы удерживали друг друга от слишком бурных
проявлений страсти, чтобы не потревожить миссис Гранди. Я вполне бы могла
выйти за Нельсона, хотя он был моложе меня, если бы не наше близкое
родство. Он был очень славный мальчик (если не считать каверзы с лимонной
меренгой).
Наши не вернулись к Рождеству, зато в город доставили еще два мертвых
тела. Я присутствовала на похоронах - в память о Чаке.
В январе пришел домой брат Том вместе со своим полком. Мать с Фрэнком
поехали в Канзас-Сити встречать эшелон и смотреть парад. Пройдя маршем по
Уолнат-стрит, полк опять поворачивал к вокзалу, где большинство солдат
снова садились в вагоны и разъезжалось по своим родным городкам. Я
осталась дома с сестренками и Джорджем, в душе считая, что поступаю очень
благородно.
Том привез матери письмо:
"Миссис Айра Джонсон
Через любезное посредничество
капрала Томаса Джефферсона Джонсона
Рота С Второго Миссурийского полка.
Дорогая мадам!
Я надеялся вернуться домой тем же поездом, что и наш сын Томас. В
самом деле, по условиям моего контракта, меня, как военврача ополчения, не
имеют права задерживать на службе более ста двадцати дней после
провозглашения мира, то есть дольше двенадцатого декабря или же шестого
января - расхождение в датах законом допускается.
Однако должен с сожалением уведомить Вас, что Главный врач армии
обратился ко мне и всем моим коллегам с просьбой остаться на службе до тех
пор, пока не представится возможность уволить нас в запас. И я дал
согласие.
Мы уже считали, что нам удалось покончить с опустошительными
эпидемиями, что полевые госпитали можно свернуть и отослать оставшихся
больных в форт Брегг. Однако после прибытия три недели назад больных и
раненых из Тампы наши надежды рухнули.
Короче говоря, мадам, я нужен своим пациентам. Вернусь домой, как
только Главный врач сочтет возможным меня отпустить. Будем следовать духу
клятвы Гиппократа, а не букве контракта.
Я верю, что Вы поймете меня, как всегда понимали. Остаюсь преданный
Вам Ваш любящий муж
Доктор Айра Джонсон,
капитан медицинской службы".
Мать не плакала при нас - и я тоже не плакала при других.
В конце февраля я получила письмо от мистера Смита... со штемпелем
Цинциннати!
"Дорогая мисс Морин!
К тому времени, как Вы получите это письмо, я уже сниму синюю
армейскую форму и надену гражданское. Пока я пишу эти строки, наш Огайский
саперный батальон едет на запад.
Самое заветное мое желание - увидеться с Вами и вновь искать Вашей
руки. С мыслью об этом я собираюсь провести несколько дней дома с
родителями, а потом сразу же отправиться в Роллу, чтобы возобновить
занятия. Хотя я и получил диплом в прошлом апреле на шесть недель раньше
срока, эта бумажка не возместит мне тех занятий, которые я недополучил.
Так что я намерен наверстать упущенное и добавить еще немного для ровного
счета - а в Фивах смогу бывать каждый уик-энд. (К чему этот хитрый тип и
вел с самого начала!)
Могу ли я надеяться увидеть Вас в субботу четвертого марта и в
воскресенье пятого? Открытка с ответом должна застать меня в колледже, но
если Вы не ответите, я буду считать, что Вы согласны.
Как медленно идет этот поезд!
Наилучшие пожелания Вашим родителям и привет всей семье.
В нетерпеливом ожидании четвертого числа
остаюсь преданный Вам
Брайан Смит, бакалавр,
сержант саперного батальона
ополчения штата Огайо".
Я перечитала письмо еще раз и задержала дыхание, чтобы успокоить
сердце. Потом пошла к матери и дала прочесть ей. Она прочла и улыбнулась:
- Счастлива за тебя, дорогая.
- Может быть, написать ему, чтобы подождал, пока не вернется отец?
- Твой отец уже выразил одобрение мистеру Смиту... и я присоединяюсь.
Пусть приезжает. - Мать задумалась. - Попроси его, пожалуйста, если можно,
взять с собой военную форму.
- Да?
- Ну конечно. Чтобы он мог ее надеть в воскресенье в церковь. Думаю,
тебе будет приятно.
- Еще бы! Как Том в его первое воскресенье дома. Чудесно!
- Мы можем гордиться им. Я и отца твоего попрошу надеть форму в
первое воскресенье. - Она снова задумалась. - Морин, мистеру Смиту не
обязательно останавливаться в пансионе миссис Гендерсон или ехать ночевать
в Батлер. Фрэнк может поспать на второй кровати у Тома, а мистер Смит
пусть займет бывшую комнату Эдварда.
- О, чудесно!
- Да, дорогая. Но, Морин, - посмотри-ка на меня. Я хочу, чтобы во
время его пребывания под нашим кровом дети - в том числе и Томас - не
увидели и даже не заподозрили чего-либо неподобающего.
Я вспыхнула до самых ключиц.
- Обещаю, chere mama.
- Не надо обещать. Просто веди себя осмотрительно. Мы с тобой обе
женщины, доченька; я хочу тебе помочь.
Март настал просто золотой, что меня очень устраивало: не хотелось
просидеть весь день в гостиной, соблюдая приличия. Погода стояла теплая,
солнечная, безветренная. И в субботу четвертого числа я отправилась на
прогулку, как благовоспитанная девица - с зонтиком, рукавами "баранья
ножка" и невероятным количеством нижних юбок - пока Дэйзи не увезла нас на
сто ярдов от дома, вне досягаемости посторонних ушей.
- Брайни!
- Да, мисс Морин?
- Какая еще там "мисс Морин". Ты уже имел меня один раз, так что
можешь оставить свои официальные манеры, когда мы одни. Скажи лучше -
эрекция налицо?
- Ну, раз уж вы об этом упомянули - да!
- Если бы ты сказал "нет", я бы расплакалась. Посмотри, дорогой,
какое чудесное местечко я нашла.
Вообще-то его нашел Нельсон - а значит, была гарантия, что этого
места никто не знает. Дэйзи пришлось протискиваться по тропинке, в двух
местах очень узкой, потом мы выпрягли ее и пустили пастись, а сами
развернули двуколку - кобылке бы это там сделать не удалось.
Я расстелила одеяло на полянке, которую от речного берега отделяли
густые кусты, и разделась, а Брайан смотрел на меня... разделась совсем,
оставив только чулки и туфли.
Местечко мы нашли, конечно, уединенное, но слышно меня было за
четверть мили. Я даже лишилась чувств, а открыв глаза, увидела над собой
встревоженное лицо Брайни.
- Тебе плохо?
- В жизни не было так хорошо! Благодарю вас, сэр! Вы были
великолепны! Выше всяких похвал. Я умерла и вознеслась на небо.
- Нет, ты не умерла, - улыбнулся он. - Ты жива и ты прекрасна, и я
люблю тебя.
- Правда любишь? Брайан, ты правда собираешься жениться на мне? - Да.
- Даже если я не подхожу Фонду Говарда?
- Рыжик, Фонд Говарда свел нас... но вернулся я к тебе совсем не
из-за него. Я бы охотно отслужил семь лет, как тот, в Библии [Иаков
(Бытие, 29: 18-20)], ради того, чтобы на тебе жениться.
- Надеюсь, что ты говоришь искренне. Хочешь знать, почему я не
подхожу Фонду Говарда?
- Нет.
- Да-а? Но я все равно тебе скажу - мне ведь нужна твоя помощь.
- К вашим услугам, мадемуазель!
- Я не подхожу им, потому что еще не беременна. Если ты немного
приподнимешься, я сниму с тебя эту гадкую резинку. А затем, сэр, как
только вы достаточно отдохнете, я попрошу вас обеспечить мне членство в
Фонде. Давай сделаем себе первенца, Брайни!
Он удивил меня тем, что почти сразу же восстановил свои силы. Даже
Нельсон не сумел бы так быстро. Замечательный мужчина был мой Брайни.
Любить друг друга без помех было чудесно - я всегда это знала. И на
сей раз шумела еще пуще. Потом я научилась переживать оргазмы молча... но
предпочитаю вскрикивать, если условия позволяют. Большинству мужчин
нравится такая овация. А Брайни особенно. Наконец я вздохнула.
- Готово. Благодарю, сэр. Теперь я - будущая мать. Чувствую, попала
прямо в яблочко. Хлоп!
- Морин, ты просто чудо.
- Меня здесь нет. Я умерла счастливой. Хочешь есть? Я сделала нам на
завтрак слоеные сладкие пирожки и как раз перед твоим приездом начинила
их.
- Я хочу на завтрак тебя.
- Ну-ну. Надо беречь свои силы. У тебя еще все впереди. - Я
рассказала ему, как мы устроимся на ночь - и на все последующие ночи. -
Мама, конечно, все понимает: она сама была говардской невестой. Просила
только, чтобы мы соблюдали декорум. Брайни, а твои родители рыжие?
- Мама. У отца волосы темные, как у меня. А что?
Я рассказала ему о теории мистера Клеменса.
- Он говорит, что если все человечество произошло от обезьян, то
рыжие - от кошек.
- Как будто логично. Кстати, забыл тебе сказать. Если ты хочешь за
меня замуж, то ко мне прилагается кот.
- Тебе не кажется, что об этом следовало сказать до того, как ты меня
обрюхатил?
- Возможно. Ты не любишь кошек?
- Я и разговаривать не стану с теми, кто их не любит. Брайни, я
замерзла. Поехали домой. - Солнце зашло за тучу, и вдруг похолодало -
типичное явление для миссурийского марта.
Пока я одевалась, Брайни завел Дэйзи в оглобли и запряг. У Брайана
была та нежная, но твердая рука, которую слушаются лошади (и женщины).
Дэйзи подчинялась ему так же охотно, как и мне, хотя обычно очень дичилась
чужих.
Подъезжая к дому, я стучала зубами. Но Фрэнк затопил большую печь в
гостиной, и мы съели свои припасы около нее. Я пригласила и Фрэнка. Он уже
завтракал, но для слоеных пирожков место нашел.
Очередные месячные, которые должны были начаться у меня
восемнадцатого марта, не пришли. Я сказала об этом Брайни и больше никому.
- Отец говорит, что такая задержка еще ничего не значит. Надо
подождать.
- Хорошо, подождем.
Отец вернулся первого апреля, и весь дом на радостях ходил ходуном.
Следующие месячные, пятнадцатого апреля, я тоже пропустила. Брайни
согласился с тем, что пора сказать отцу, и я сказала - в ту же субботу.
Отец принял торжественный вид.
- Что чувствуешь, Морин?
- Полное счастье, сэр. Я сделала это намеренно - то есть мы сделали.
И я хочу выйти замуж за мистера Смита как можно скорее.
- Резонно. Что ж, зови своего молодого человека. Мне надо потолковать
с ним с глазу на глаз.
- А мне нельзя присутствовать?
- Можешь не присутствовать - разрешаю.
Вскоре меня позвали обратно, и отец оставил нас вдвоем.
- Что-то на тебе не видно крови, Брайни.
- Да он не хватался за дробовик. Только рассказал мне про твои
легкомысленные замашки.
- Какие еще замашки?
- Тихо, тихо. Остынь.
Отец вернулся вдвоем с матерью и сказал:
- Миссис Джонсон в курсе относительно задержки. Как вы думаете,
миссис Джонсон - когда им можно пожениться?
- Мистер Смит, когда у вас кончаются занятия в Ролле?
- Последний экзамен будет в пятницу девятнадцатого мая, мэм, а
выпускной акт - только второго июня, но это уже не столь важно.
- Понятно. Подойдет вам суббота двадцатого мая? И как вы думаете,
мистер Смит, смогут ваши родители приехать на свадьбу?
В семь тридцать вечера двадцатого мая мы с мужем выехали из Батлера
на север, в Канзас-Сити, на Южном экспрессе. Экспрессом он назывался
потому, что стоял у каждого столба, у каждой коровы и у каждого бидона с
молоком, но около лягушек не останавливался.
- Брайни, у меня ноги болят, - сказала я.
- Ну так сними туфли.
- При людях?
- Тебе больше не нужно считаться ни с чьим мнением, кроме моего, да и
с моим-то не сильно.
- Благодарствую, сэр, но разуться не смею. Ноги опухнут, и я не смогу
потом надеть туфли. Брайни, когда будем жениться в следующий раз, давай
убежим.
- Давай. Жаль, что мы и на этот раз не поступили так. Ну и денек!
Я хотела венчаться в полдень, но меня переубедили моя мать, будущая
свекровь, священник, жена священника, органист, церковный сторож и все,
кому было не лень. Казалось бы, невеста должна иметь решающий голос во
всем, что касается ее свадьбы - если это не слишком разорительно для ее
отца; но, как видно, я просто начиталась романов. Мне хотелось обвенчаться
в полдень, чтобы успеть в Канзас-Сити до вечера. Чувствуя себя вконец
разочарованной, я обратилась к отцу.
- Мне очень жаль, Морин, - сказал он, - но в Конституции записано,
что у отца невесты никаких прав нет. Он только оплачивает счета да ведет
дочь к алтарю. А если он начнет предъявлять права, его посадят под замок.
Ты говорила матери, почему хочешь уехать дневным поездом?
- Да, сэр.
- А она что?
- Она говорит, что все было рассчитано на то, что Смиты приедут в
10:42 - это как раз подходило для свадьбы в четыре часа, а на полдень мы
не успевали. Я говорю: "Да ведь Смиты уже приехали, мама". А она мне - что
слишком поздно все менять. А я: "Почему это? И почему со мной не
посоветовались?" А она мне: "Стой спокойно и не дергайся. Надо переколоть
булавку". Отец, это ужасно. Со мной обращаются, как с призовой коровой,
которую показывают на ярмарке. И прислушиваются ко мне не больше, чем к
той корове.
- Морин, но, возможно, менять что-то в самом деле уже поздно.
Согласен, твое мнение следует учитывать. Но до свадьбы остается меньше
двух суток, а уж если Адель упрется, уговаривать ее бесполезно. Мне
хотелось бы тебе помочь, но она и меня не послушает. - У отца был такой же
несчастный вид, как и у меня. - Стисни зубы и перетерпи как-нибудь. Когда
брат Тимберли скажет: "Объявляю вас мужем и женой", тебе уже не надо будет
слушать никого, кроме Брайана. А ему ты, как я погляжу, уже продела в нос
кольцо, так что это будет не слишком трудно.
- Не думаю, что я продела ему в нос кольцо.
Преподобному Тимберли сказали заранее, чтобы он строго придерживался
методистской епископальной службы, без всяких новомодных штучек, и что
обручальное кольцо будет только одно. Но этот болван пропустил мимо ушей и
то и другое. Венчальную службу он превратил в какой-то пышный ритуал,
похожий, должно быть, на те, которые наблюдал у себя в ложе (он был одно
время Великим Канцлером у "Рыцарей и Лордов Высокой Горы"). На репетиции
ничего похожего не было - я не узнавала вопросов и не представляла, как на
них отвечать. Да еще он обратился к нам с поучением, которое было ни к
чему и не входило в церемонию венчания.
Обряду не было конца, у меня разболелись ноги (не заказывайте туфли
по почте), и корсет меня душил. (Я никогда его раньше не носила, но мать
настояла.) Язык чесался сказать брату Тимберли, чтобы он читал по книге и
прекратил импровизировать (до поезда оставалось все меньше и меньше
времени). Тут он предложил нам обменяться кольцами, и выяснилось, что
кольцо-то одно.
Брат Тимберли собрался было начать все сызнова, но тут жених,
которому вообще-то полагалось говорить только "Да", сказал ему шепотом,
слышным не далее чем за сотню ярдов:
- Ваше преподобие, перестаньте толочь воду в ступе и смотрите в книгу
- не то я вам медного цента не заплачу.
Пастор хотел было запротестовать, но посмотрел на Брайана и сказал:
- Властью-данной-мне-суверенным-штатом-Миссури объявляю вас мужем и
женой! - И тем, думается мне, спас свою жизнь.
Брайан поцеловал меня, мы пошли к выходу, и я запуталась в шлейфе.
Шлейф несла Бет и должна была повернуть с ним налево.
Она не виновата - это я свернула не туда.
- Брайни, ты не захватил кусок свадебного торта?
- Не успел.
- И я тоже. Вспомнила вдруг, что с самого завтрака ничего не ела - и
почти не завтракала. Давай пойдем в вагон-ресторан.
- Ладно, сейчас спрошу. - Брайни вышел и вскоре вернулся. - Я узнал,
где он.
- Ну и где же - впереди или сзади?
- Сзади, самую чуточку. Его отцепили в Джоплине.
Так что наш свадебный ужин состоял из двух засохших бутербродов с
ветчиной, купленных у разносчика, и бутылки содовой на двоих.
Часов в одиннадцать мы добрались наконец до отеля "Льюис и Кларк",
где Брайни заказал номер. Извозчик, похоже, и слыхом не слыхивал о такой
гостинице, но готов был разыскивать ее, пока лошадь везет. С вокзала он
повернул не в ту сторону, а когда Брайни сказал ему об этом, стал спорить,
довольно дерзко. Брайни сказал:
- Возвращайтесь на вокзал: мы возьмем другого извозчика.
Ультиматум помог, и мы приехали куда надо.
Как и следовало ожидать, ночной портье тоже слыхом не слыхал о заказе
Брайни. Но Брайан никому не позволял над собой измываться и стесняться не
стал.
- Я заказал номер три недели назад по почте, - сказал он, - и перевел
вам деньги. Вот квитанция, а вот письмо с подтверждением от вашего
управляющего. Разбудите его, и прекратим этот глупый спор. - Он сунул
письмо под нос портье. Тот посмотрел:
- Ах, так вы тот мистер Смит? Номер для новобрачных? Что же вы сразу
не сказали?
- Сказал - десять минут назад.
- Прошу извинить, сэр. Носильщик!
Через двадцать минут я уже нежилась в горячей ванне с мылом - точно
как в Чикаго шесть лет назад. Я чуть не заснула там, но вспомнила, что
моему мужу тоже нужна ванна, и встрепенулась.
- Брайни, налить тебе ванну?
Ответа не было. Я наскоро вытерлась и обмоталась полотенцем, приняв
скандальный и, как я надеялась, соблазнительный вид.
Мой галантный рыцарь спал прямо в одежде, лежа поперек кровати. У
самой двери стояло серебряное ведерко с бутылкой шампанского во льду.
Я достала свою ночную рубашку - непорочной белизны и надушенную
(матушкину свадебную), и пушистые домашние туфли.
- Брайан. Брайни. Пожалуйста, проснись, дорогой. Я помогу тебе
раздеться, сниму покрывало с постели и уложу тебя.
- Угу.
- Пожалуйста, дорогой.
- Я не сплю.
- Конечно, нет. Дай-ка я сниму с тебя ботинки.
- Я сам. - Он сел и стал разуваться.
- Хорошо, дорогой. Я сейчас выпущу воду из ванны и налью тебе свежую.
- Ты еще не выливала свою?
- Нет.
- Так я в ней и помоюсь. Миссис Смит, вы неспособны загрязнить воду -
вы лишь придаете ей восхитительный аромат.
И мой галантный рыцарь в самом деле залез в мою ванну, еще теплую. Я
легла в постель - и крепко уснула, не дождавшись его. А он не стал меня
будить.
Проснулась я в темноте часа в два или три ночи и испугалась, что лежу
в чужой кровати, а потом вспомнила.
- Брайни?
- Проснулась?
- Вроде бы.
Я прижалась к нему, потом села и сняла рубашку - она мне мешала. А
Брайни снял свою, и мы впервые были оба совсем нагие, и это было чудесно,
и я поняла, что вся моя прежняя жизнь была лишь подготовкой к этому
моменту.
После долгой, медленной прелюдии мы оба вспыхнули разом, а потом я
тихо лежала под ним, полная любви.
- Спасибо, Брайни. Было чудесно.
- Тебе спасибо. Люблю тебя.
- И я люблю тебя, муж. Брайни. А где твой кот? В Цинциннати или в
Ролле?
- А? Нет, в Канзас-Сити.
- Здесь? Он у кого-нибудь живет?
- Не знаю.
- Что-то я тебя не пойму.
- Ты его еще не нашла, Мо. Это котенок, которого ты мне подаришь.
Свадебный подарок жениху от невесты.
- Брайни, противный!
Я начала его щекотать, а он - меня. Кончилось это тем, что Морин
опять стала издавать громкие неприличные звуки. Потом Брайни почесал мне
спину. Люди женятся не только для того, чтобы им чесали спину, но это тоже
хорошая причина - есть такие места, которые очень трудно достать самому.
Потом я почесала спину ему. И наконец мы уснули, перепутавшись, как котята
в лукошке.
Морин нашла, наконец, свое истинное призвание, свою судьбу.
Шампанское мы пили за завтраком.
7. МЫ ВЫБИВАЕМ ЧЕКИ
Начитавшись откровенных автобиографий раскрепощенных женщин
двадцатого века, особенно тех, что увидели свет во второй фазе Последних
Войн, после пятидесятого года, я сознаю, что теперь должна подробно
рассказать о своей беременности и первых родах: и про тошноту по утрам, и
про смену настроений, про слезы и про чувство одиночества... а потом
ложные схватки, внезапный отход вод, эклампсия, хирургическое
вмешательство и тайны, которые я разболтала под наркозом.
Сожалею, но у меня все было не так. Я видела, как некоторых женщин
тошнит по утрам - это, должно быть, ужасно, но со мной такого никогда не
случалось. Моей проблемой всегда было "не выйти из графика", не набрать
больше веса, чем мой доктор считал нужным. (Были времена, когда я могла
убить за шоколадный эклер.)
Мои первые роды продолжались сорок минут. Если бы в 1899 году было
принято рожать в больницах, я родила бы Нэнси по пути в больницу. А так
Брайан сам принял Нэнси под моим руководством, и ему пришлось намного
труднее, чем мне.
Потом прибыл доктор Рамси, перевязал и обрезал пуповину и сказал
Брайану, что тот отлично поработал (и правда). Доктор занялся удалением
последа, и бедняге Брайни стало дурно. Женщины крепче мужчин - нам
приходится быть крепче.
Иногда мои схватки продолжались чуть подольше, но слишком надолго
никогда не затягивались. В первый раз, само собой, никто не делал мне
разрезов, и швы накладывать не пришлось. Во все последующие разы я тоже не
разрешала резать себя, так что у меня там никаких рубцов нет - только
здоровые мышцы.
Я племенная кобыла, так создала меня природа - бедра у меня широкие,
а родовой канал гуттаперчевый. Доктор Рамси говорил, что все дело в том,
как я настроена, но мне-то лучше знать. Это мои предки наделили меня
генами производительницы, и я благодарна им... потому что видела женщин,
сложенных не столь удачно, которые ужасно страдали, а порой и умирали при
родах. Да-да, "естественный отбор", "выживает сильнейший", и Дарвин был
прав - все так. Но нелегко хоронить свою близкую подругу, которую в
расцвете лет погубил собственный ребенок. Я была на таких похоронах в
двадцатые годы и слышала, как елейный старикашка-священник толкует о
Божьей воле. У могилы я, как будто нечаянно, наступила ему на ногу острым
каблуком, а когда он взвыл, сказала, что это Божья воля.
Один раз я родила во время бриджа. Это был Пат, Патрик Генри, и стало
быть, 1932 год, и стало быть, играли мы с контрактом. Все совпадает: это
Джастин и Элеанор Везерелы научили нас играть с контрактом, когда сами
научились, а играли мы у них. Их сын, Джонатан Везерел, женился на нашей
старшей дочке - из этого следует, что Везерелы тоже были говардской
семьей, но подружились мы с ними задолго до того, как узнали об этом. А
узнали мы об этом только в ту весну, когда увидели Джонатана в говардском
списке женихов для Нэнси.
Я играла в паре с Джастином, а Брайни - с Элеанор. Джастин сделал
заявку, мы заключили контракт и собирались приступить к игре, но тут я
сказала:
- Кладите карты рубашкой вверх и ставьте на них пресс-папье: я рожаю!
- Эта раздача не считается, - сказал мой муж.
- Разумеется, - согласился мой партнер.
- Черта с два! - ответила я как истинная леди. - Я заказала этот
хренов контракт, и я его выиграю. А ну-ка, помогите мне встать.
Через два часа мы разыграли ту раздачу. Доктор Рамси-младший пришел и
ушел. Я лежала в кровати Элеанор. Складной столик поставили поперек
постели, подперли подушками, а мой партнер держал на руках моего
новорожденного сына. Эл и Брайни полулежали по обе стороны от меня. Я
заказала малый шлем в пиках - рискованный - с контрой и реконтрой - и села
без одной.
Элеанор показала мне нос:
- Э-э, сидим на дне окопа! - И вдруг всполошилась: - Мо! Подвинься,
дорогая! Я сейчас рожу своего!
Так что Брайни в ту ночь принимал двоих ребят, а доктору пришлось
поворачивать обратно, не успел он зайти к себе домой. Он ворчал на нас,
что надо сразу договариваться и что он вычтет с нас за бензин и возьмет
сверхурочные. Потом поцеловал обеих рожениц и ушел - мы давно уже знали,
что Рамси - тоже говардовцы, и док-младший был для нас все равно что член
семьи.
Я позвонила Этель, сказала, что мы остаемся ночевать, объяснила
почему.
- У вас все в порядке, дорогая? Как вы с Тедди, справитесь? (У них на
руках было четверо малышей. Или пятеро? Нет, четверо.)
- Конечно, мама. А у тебя мальчик или девочка? А у тети Элеанор?
- У меня мальчик, а у Элеанор девочка. Можете придумывать имя... по
крайней мере, для нашего.
Но смешнее всего было то, о чем мы не сказали ни доку-младшему, ни
детям: это Брайни сделал ту девочку моей подружке Элеанор, а мне сделал
мальчика ее муж Джастин... в тот уик-энд, когда мы праздновали в Озарске
пятидесятилетие Элеанор. Празднуя, мы все расслабились, и наши мужья
решили, что, раз мы все говардовцы, нечего связываться с дурацкими
резинками - авось выбьем по чеку.
К слову: как я сказала, Элеанор забеременела в день своего
пятидесятилетия. Но в свидетельстве о рождении, заполненном доком-младшим,
было указано, что возраст матери - сорок три года. А у меня - тридцать
восемь вместо пятидесяти. В двадцатые годы мы все получили устное
предупреждение от попечителей Фонда Говарда: скрывать свой истинный
возраст и убавлять себе годы при каждом удобном случае. Позднее нам каждые
тридцать лет помогали оформлять новые документы, и постепенно из этого
развилась система "маскарад", спасшая Семьи Говарда в Безумные Годы. О
"маскараде" я знаю только по архивам - меня извлекли из этой каши,
благодаря Небесам и Хильде, в 1982 году.
В эпоху декаданса мы с Брайаном выбили пять чеков - пять ребятишек за
декаду с 1900-го по 1910 год. "Выбиванием чеков" это занятие назвала я, а
муж подхватил мою низкопробную, вульгарную шуточку. Я только что
оправилась после родов старшей (нашей милой Нэнси), и доктор Рамси
разрешил мне "исполнять супружеские обязанности" - ей-богу, так это тогда
и называлось, - если мне того хочется.
Я вернулась от доктора домой, поставила обед, приняла еще раз ванну,
надушилась возбуждающими духами, подаренными мне Брайни на Рождество,
накинула зеленовато-лимонный пеньюар, подаренный тетей Кароль на свадьбу,
пошла взглянуть на свой обед и прикрутила газ - у меня все было
рассчитано. И стала ждать прихода Брайни.
Он вошел. Я приняла вызывающую позу. Он оглядел меня с ног до головы:
- Меня прислал Джо. Я туда попал?
- Это смотря что ты ищешь, дружок, - ответила я глубоким страстным
голосом. - Что тебе предложить? - Тут я вышла из роли. - Брайни! Доктор
Рамси говорит, что все в порядке!
- Выражайся яснее, девочка. Что именно в порядке?
- Да все. Я снова признана годной. - И я сбросила пеньюар. - Иди ко
мне, Брайни, - выбьем чек.
В тот раз у нас дело, правда, не выгорело - я забеременела вновь
только в начале 1901 года. Но попытки были сплошным удовольствием, и мы
старались снова и снова. Как сказала однажды мама Делла: "Да ведь оно как,
девонька, бывает - сто раз подряд, и хоть бы что".
Что за мама Делла и откуда она взялась? Ее привел Брайан, когда я
слишком растолстела, чтобы самой управляться со стиркой. Наш первый дом -
крохотный домишко на Двадцать шестой улице - стоял неподалеку от
негритянского квартала. Делла ходила к нам пешком и работала за доллар и
трамвайный билет в день. То, что на трамвае она не ездила, значения не
имело - десять центов входили в уговор. Делла родилась рабыней и не умела
ни читать, ни писать, но была самой настоящей леди - я не встречала более
настоящей: ее сердце было исполнено любви ко всем, кто соглашался принять
ее любовь.
Ее муж работал грузчиком на пристани братьев Ринглинг, я его никогда
не видела. А Делла продолжала ходить ко мне - или к Нэнси, "своему
ребеночку", и тогда, когда мне уже не требовалась помощь, прихватывая с
собой своего младшего внучонка. Внучонка она оставляла с Нэнси, а сама
принималась делать за меня мою работу. Иногда ее удавалось усадить на
место с помощью чашки чая, но нечасто. Потом она работала у меня, когда я
ждала Кэрол, - и так с каждым ребенком вплоть до 1911 года, когда Господь
взял ее к себе. Если рай есть - Делла там.
Неужели рай для тех, кто верит в него, так же реален, как
Канзас-Сити? Это должно вписаться в космологию "Мир как миф". Надо будет
спросить об этом Джубала, когда я выберусь из этой тюрьмы и вернусь в
Бундок.
В лучших ресторанах Бундока очень популярен "картофель a'la Делла" и
прочие блюда по ее рецептам. Делла многому меня научила. Не знаю, научила
ли ее чему-нибудь я - она была гораздо опытнее и мудрее меня во всем, что
у нас было общего.
Вот мои первые пять "чековых деток":
Нэнси Айрин, 1 декабря 1899 г. или 5 января 1900 г.
Кэрол (Санта-Каролита), названная в честь моей тети Кароль, 1 января
1902 г.
Брайан младший, 12 марта 1905 г.
Джордж Эдвард, 14 февраля 1907 г.
Мэри Агнес, 5 апреля 1909 г.
После Мэри я забеременела вновь только весной 1912 года - и родился
мой любимчик, мой баловень Вудро Вильсон... он же мой любовник Теодор
Бронсон, а много позже - мой муж Лазарус Лонг. Не знаю, почему я не
беременела все это время - но уж точно не от недостатка старания: мы с
Брайни старались выбить чек при каждой возможности.
Нам было все равно, удастся нам это или нет: мы это делали ради
удовольствия. Если не получалось, тем лучше: не придется воздерживаться
несколько недель до и после родов. Наше воздержание, правда, было
неполным: я хорошо научилась действовать руками и ртом, и Брайни тоже. Но
в обычные дни мы все же предпочитали старый добрый вид спорта, будь то
миссионерский способ или восемнадцать других.
Можно было бы подсчитать, сколько раз мне не удалось забеременеть,
сохранись у меня календарь Шальной Декады, где я отмечала свои
менструации. Сам календарь - не проблема, но график менструаций, хотя я
аккуратно вела его, давно и безвозвратно утерян, почти безвозвратно:
потребовалась бы специальная акция Корпуса Времени, чтобы его отыскать. Но
у меня на этот счет своя теория. Брайни часто уезжал по делам - он
"выбивал чеки" на свой манер, как эксперт-экономист по горной
промышленности. Брайан считался талантом в своей области, и спрос на него
был постоянный.
Мы оба даже не слыхивали о том, что овуляция наступает на
четырнадцатый день цикла, что это можно определить, измерив температуру, -
и, уж конечно, не имели понятия о более тонких и надежных методах
проверки, разработанных во второй половине века. Доктор Рамси был лучшим
семейным врачом, которого можно было найти в то время, и его не стесняли
тогдашние табу - ведь нам рекомендовал его Фонд Говарда, - но о
календарном цикле он знал не больше нашего.
Если бы достать мой менструационный календарь 1900-1912 годов,
отметить на нем периоды возможных овуляций, а потом те дни, в которые
Брайни не было дома, то почти наверняка выяснится, что у живчиков и не
было шанса попасть куда следует в те числа, когда я не беременела. Почти
наверняка - ведь Брайни был призовой жеребец, а я - плодовитая
Мать-Крольчиха.
Но я рада, что не знала тогда о календарном цикле - ведь ничто не
сравнится с той сладкой щекоткой внутри, когда лежишь раскинув ноги и
закрыв глаза - и ждешь зачатия. Нет, это не относится к многочисленным
чудачествам Морин - я неоднократно проверяла это на других женщинах:
готовность забеременеть придает любви особую пикантность.
Я совсем не против контрацепции - это величайшее благо, дарованное за
всю историю женщинам: ведь эффективные средства предохранения освободили
женщину от векового автоматического порабощения мужчиной. Но наша
правековая нервная система не настроена на предохранение - она настроена
на беременность.
К счастью для Морин - когда я перестала быть распущенной школьницей,
мне почти никогда не нужно было предохраняться.
В один необычайно теплый февральский денек 1912 года Брайни повалил
меня на берегу Блю Ривер, почти в точности повторив 4 марта 1899 года на
берегу Лебединого Пруда. Оба мы обожали заниматься любовью на природе, с
легкой примесью риска. По случаю той вылазки 1912 года на мне были
длиннющие шелковые чулки и круглые зеленые подвязки - в этом туалете и
заснял меня мой муж: я стою голышом на солнышке и улыбаюсь в объектив. Эта
карточка сыграла решающую роль в моей жизни шесть лет спустя, и семьдесят
лет спустя, и две тысячи лет спустя.
Мне сказали, что эта карточка изменила всю историю человечества по
нескольким параллелям времени.
Может, и так. Я не совсем еще уверовала в теорию "мир как миф", хотя
и числюсь в агентах Корпуса Времени, и умнейшие из моих близких уверяют
меня, что тут все без обмана. Отец всегда требовал, чтобы я думала
самостоятельно, и мистер Клеменс побуждал меня к тому же. Меня учили, что
единственный смертный грех, единственное преступление против самого себя -
это принимать что-либо на веру.
У Нэнси два дня рождения: настоящий, в который ...
