Еще раз о немецких деньгах
страница №3
...которыми он обладает. И Натансон требовал от него ответа и [говорил,] чтобудет требовать партийного суда.
Цивин, волнуясь, на это ответил, что он не может указать происхождения
денег, но что В. М. Чернов о куран и знает точно их происхождение.
На этом моя личная ставка кончилась. Я лично порвал всякие отношения с
Цивиным. Предполагал, что происхождение денег грязное, но не думал и [не]
предполагал в тот момент об истинном происхождении их, как и Вольф Драбкин.
Я несколько раз после этой встречи запрашивал Драбкина, чем кончилась
история. Но и он не знал. Все откладывалось объяснение, и никто из партийных
работников, не принадлежащих к эсерам, не был вызван.
В декабре 1916 года я по делам [общества] "Проводника" уехал в Испанию,
где революция в России меня застала. Уже до этого доходили до нас слухи о
субсидировании немецким штабом газет для распространения среди
военнопленных, и по целому ряду совпадений у меня возникли подозрения против
Цивина.
2. Повторяю, Цивин не дал никаких указаний ни о происхождении денег, ни
о том, как он ими распоряжался; ни что [он с н]ими делает. Он только
рассказал мне, что большинство партийных работников бывают у него, принимают
участие в вечеринках, одалживают деньги и т. п.
О его поездке в Осло я слыхал, но уже после революции, от его
сотрудника Левенштейна, от которого я узнал о связи Цивина с генеральным
штабом немецким. Левенштейн сам ездил во время войны через германию в Осло
и, будучи задержан на границе немецкой, потребовал телефонировать в штаб и
через час получил разрешение проезда через Германию.
Цивин вернулся в Россию через Париж--Лондон. Не знаю верно ли --
вернулся вместе с Черновым.
В России он встречался с видными членами партии. Он жил у своего кузена
Богрова (в Москве), и к Богрову часто приходили видные деятели партии с.-р.,
включая В. М. [Чернова]. Из Москвы он должен был по поручению партии ехать
на Кавказ, но заболел. Если не ошибаюсь, его партийное имя было Пятницкий.
После Октябрьской революции он примкнул к большевикам и был, если не
ошибаюсь, членом военревкома, раньше комиссаром фронта в Калуге и затем в
Ростове-на-Дону. Здоровье его было сильно расшатано, кровохарканье и т. п.,
и в 1919 году его отправили в Крым. Вскоре по приезде туда белые заняли
Крым. Он скрывался некоторое время и вскоре умер там, кажется, в
Симферополе.
Эти сведения я получил теперь от своей сестры. Прилагаю при сем перевод
с итальянского письма, полученного мною от моей сестры, в ответ на просьбу
сообщить мне, что она знает об этом деле.
Между прочим, думаю, что поездка Цивина в Осло могла также быть как
цель — поставка немцам каучука. Вспоминаю фразу, брошенную им во время
очной ставки у Натансона. "А может быть я заработал на покупке и продаже
каучука?"
Теперь разрешите мне сделать некоторые выводы.
Цивин был членом партии эсеров, талантливый оратор, поэт и вообще
одаренный человек — избалованный богатыми родителями, женщинами и т. п.
По Вашим сведениям он получал от немецкого посла в Берне 25.000 франков
в месяц. В то время это была колоссальная сумма. Как ни широко он жил, он не
мог проживать эти деньги. Вы жили в Швейцарии в то время, представляете себе
проживать 25.000 франков в месяц? Только миллионеры в буквальном смысле
этого слова могли позволить себе такую роскошь!
Между прочим Вульф и я будучи служащими "Проводника" получали по тому
времени огромные оклады. Вульф получал 20.000 фр. в год! Я получал 15.000 в
год! И это считалось по тому времени неслыханным жалованием, и мы жили
прилично, помогали каждый из нас своей партии и своим товарищам!
Я не хочу обвинять партию, т. е. главарей партии с.-р., и далека от
меня мысль оправдать Цивина. Как я Вам писал выше, я лично, после свидания с
Натансоном, порвал всякие отношения с ним [с Цивиным]. Но после свидания с
Натансоном, почему история была потушена? Почему Цивин не только остался в
партии, но по приезде в Россию получил назначение от партии, и видные члены
партии продолжали встречаться с ним. [Это] мне совершенно непонятно! Вывод
один — часть денег шла партии. Какая?.. Но важен сам факт по себе...
Вот все, что могу Вам рассказать об этой печальной истории.
О моем дорогом друге Вульфе Драбкине, кроме тех сведений, которые и Вы
имели — ничего не знаю — хлопотал одно время о том, чтобы вернуться в
Италию, но не удалось ему, к сожалению. Знаю, что кроме Люси у них был сын.
Вот все, что знаю о них. Мы прожили вместе много лет, здесь в Италии, и,
несмотря на то, что были политическими противниками, Вульф был бундовец, а я
[в] Поале Цион, были близкими друзьями. Сомневаюсь, перенес ли он все
лишения и горькие разочарования.
Что Ваша сестра Полина? где она?
Если опубликуете документы о Цивине, хотел бы иметь копию. Если
что-нибудь неясно в моем описании (очень хаотическом) и если у Вас есть
кое-какие вопросы, — к Вашим услугам. Очень рад буду, если Вам удастся
выделить из этой истории Виктора Михайловича, которого я очень любил и
уважал.
С сердечным приветом
Давид Гольдштейн
Простите за мой русский язык! Вот уже 53 года, как я уехал из России.
Перевод письма с итальянского моей сестры
К сожалению, мало могу рассказать тебе о жизни Жени в германии и в
Швейцарии. Он никогда не говорил со мной об этом периоде, и я его не
спрашивала.
О его широкой жизни в Швейцарии я узнала только, когда была вызвана в
полицию в Кишиневе, где мне показали твое письмо ко мне, в котором ты мне
писал о лукуловой жизни Жени. Мне только прочли его, но не дали. Но должна
тебе сказать, что мне в голову не могло прийти то, о чем ты пишешь теперь в
твоем письме. Я считала, что он, вероятно, живет за счет какой-то старой
женщины, — и после тяжелого переживания я написала ему, что не желаю
больших никаких репортов с ним.
После этого письма я получила небольшую сумму денег (единственный раз)
и письмо, в котором он умолял меня не бросать его и быть готовой выехать в
Швейцарию с Сарой (дочкой), как только он устроит все разрешения на проезд.
Это разрешение никогда не прибыло, и я больше никаких известий от него не
имела.
После революции я снова поехала в Добромино, к родным Жени, которые
меня умоляли приехать, хотя бы на короткое время, с Сарой. Через несколько
дней получилось известие из Москвы, что Женя приехал туда и приезжает в
Добромино. Он приехал в ужасном состоянии здоровья, и у меня не хватило
храбрости бросить его в таком состоянии и требовать от него объяснений.
Он пролежал несколько месяцев, и я ухаживала за ним как сиделка. После
этого мы выехали в Москву и оттуда должны были выехать на Кавказ. Женя
получил от партии очень важное назначение. В этот период я познакомилась с
Черновым, но я их видела несколько раз у дяди Жени — Богрова, у которого мы
жили. Женя вернулся в Россию с очень малыми деньгами.
Когда произошла октябрьская революция, мы все еще жили у Богрова, и
первое время Чернов еще приходил, пока не пришлось ему удрать. Женя после
долгих размышлений примкнул к коммунистам и работал усиленно, но болел все
время. Нас послали раньше в Калугу, потом в Ростов-на-Дону и в другие места,
— не помню теперь названий городов.
Моя жизнь была очень тяжелая. Я была сиделкой у умирающего. Наконец, я
получила разрешение выехать с ним в Крым. Но через несколько дней после
нашего приезда Крым заняли белые, и нам пришлось удирать. Не могу описать
тебе, какие муки мне пришлось пережить с Женей, который еле держался на
ногах, с маленькой дочкой.
После его смерти мне удалось с Сарой пробраться в Одессу и оттуда в
Кишинев. Остальное ты знаешь. Единственное, что могу тебе сказать, — мы
никогда не говорили о периоде его жизни в Швейцарии и наши отношения были
очень натянуты. И если бы не его болезнь, я не осталась бы с ним ни одной
минуты.
Повторяю: он приехал через Англию с Черновым, Сухомлиным и другими
членами партии, которых я не знала. С Лениным и Троцким он не встречался. Он
всегда был болен, и все приходили к нему.
Я не верю, что Женя встретился с родными во время войны в Варшаве. Я
этого не знаю и думаю, что это выдумка. Во всяком случае я рассказала тебе
все, что я знаю и что помню.
7. Р. А. Абрамович — Д. Р. Гольдштейну
4 июня 1958 г.
Дорогой Давид Рафаилович,
Очень признателен Вам за Ваше подробное письмо и за перевод письма
Вашей сестры. Для нас, здесь, старых друзей В. М. Чернова, создалось
тягостное положение ввиду того, что Ваше повествование о сцене суда
оборвалось на ноте, которая оставляет какую-то неясность относительно В. М.
ввиду ничем не доказанного утверждения Цивина, что В. М. в курсе всего его
дела. Ни одного из участников этого разбирательства, кроме Вас, не осталось
в живых. Может быть только тот с.-р. Розенберг, о котором Вы вскользь
упоминаете, но которого, по-видимому, Вы сами не знали раньше. Этой фамилии
здесь никто не знает, что не удивительно, если это был просто рядовой член
заграничной группы с.-р., не игравший никакой роли в партии. Может быть Вы
можете вспомнить больше подробностей об этом Розенберге? Ведь не даром же
его Бобров пригласил на это разбирательство. По-видимому, он все же играл
какую-то роль и считался человеком, достойным доверия. Может быть можете
что-нибудь вспомнить?
Еще одну деталь хотелось бы выяснить. Из письма Вашей сестры неясно,
кто такой дядя Жени "Богров", у которого они жили. К этому Богрову приходил
В. М., следовательно это был человек близкий к партии с.-р. По-видимому, не
активный член партии, а сочувствующий, у которого с.-ры бывали. Нельзя ли
узнать у Вашей сестры, кто они такие были, находятся ли еще в живых и где? В
России?
Неясно также из письма Вашей сестры, когда это было и где это было — в
Москве или в Петербурге? С одной стороны, она говорит, что до прихода
большевиков к власти Чернов еще приходил к Богровым, — следовательно, это
должно было быть в Петрограде. Но затем она говорит о том, что Чернову
необходимо было удрать, а это уже было весной 1918 года в Москве. Нельзя ли
распутать это противоречие?
Во-вторых, в одном месте она пишет, что Женя был болен и потому "все
приходили к нему". Кто эти "все"? Т. е., по-видимому, товарищи по партии
с.-р. Приходил ли Чернов к нему, если это было в Петербурге и в какой именно
период. Или она с Черновым встретилась впервые в Москве в 1918 году, когда
большевики были уже у власти?
Еще одна деталь, которая очень важна для выяснения взаимоотношений
между Черновым и Цивиным. Когда Черновы приходили к Богровым, был ли в их
обществе и Цивин или последний оставался в своей комнате, м. б. лежал
больной и в другие комнаты к гостям не выходил.
Вы сами понимаете, почему я Вам ставлю эти мелкие вопросы. Мы имеем еще
непроверенное показание первой жены Чернова, с которой он тогда еще жил и
которая подтвердила, что она встречала Цивина в Женеве, но что В. М. ей
потом, уже в России говорил, чтобы она не встречалась с Цивиным, потому что
против него есть нехорошие подозрения. Если это заявление подтвердится, — с
ней мы еще не говорили, — то тогда возникает вопрос, каким же образом
Чернов не то ходил к нему ("все к нему приходили"), не то дружески запросто
встречался с ним у Богрова.
К сожалению, очень мало шансов на то, чтобы получить исчерпывающие
сведения на этот счет. Однако я хотел бы обратить Ваше внимание на те
сведения, которые имеются о Цивине в опубликованных новых книгах об
отношениях между немцами и русскими революционерами. В них довольно много
места посвящается Цивину: он единственный человек, о котором точно известно,
что он брал деньги и сколько он их брал, что делал, куда ездил и т. д. О
других группах и партиях или их мнимых и подлинных представителях — никаких
указаний во всей опубликованной литературе нет.
Он с 1915 (примерно мая-июня) стал работать с австрийцами, посещал в
Австрии лагеря военнопленных, вывозил оттуда людей, печатал прокламации и т.
д. Судя по всем данным, он проработал у них одиннадцать месяцев и получил за
это время 140.000 франков. (Представитель Австрии назвал это "скромной
цифрой".) Но затем австрийскому генеральному штабу показалось, что Цивин
делает русскую революцию слишком медленно, и они его уволили. Но один из его
австрийских друзей рекомендовал его немцам, и в августе 1916 г. он перешел
на службу к германцам, которые назначили ему жалованье 25.000 фр. в месяц.
Но в том самом разговоре, который он имел с представителями германского
посольства в Берне, он, рассказывая о своих связях с Бобровым, упоминает,
что с Черновым он не говорил, потому что Чернов, по его словам, был здесь (в
Женеве) до мая 1916 года, но потом уехал в Россию, и с тех пор он от него не
имеет сведений.
Как Вам известно, Чернов никогда до 1917 г. не ездил в Россию, и это
явно все было Цивиным вымышлено. Но все же любопытно, что он в разговоре с
немцами постарался выгородить Чернова, очевидно, боясь проверки со стороны
более дотошных и недоверчивых немцев, которые могли бы его уличить во лжи. А
между тем, в том разговоре в июне или в июле 1916 г. (очевидно, до своего
увольнения с австрийской службы и перехода на германскую службу) назвал
именно Чернова, как того человека, который "в курсе дела". Может быть, он
назвал Вам Чернова, потому что действительно сам верил слухам, что Чернов
уехал в Россию и потому мог свободно злоупотреблять его именем, не боясь
немедленной проверки.
Конечно, совершенно необъяснимо, почему Бобров, первый заподозривший
Цивина, не сообщил Чернову, своему ближайшему сотруднику по журналу "Жизнь",
выходившему тогда в Женеве, о своих подозрениях и не предостерег его от
общения с Цивиным. Мыслимо, что тогда подозрения против него шли не по
политической линии, а, так сказать, по моральной. Ведь и его собственная
жена заподозрила его в том, что на находится на содержании у богатой
старухи. Если тогда у участников разбирательства создалась именно эта теория
о происхождении его денег, то тогда понятно, почему они не стали
докапываться дальше, и просто порвали с ним сношения, уже не по соображениям
политическим, а нравственным.
Все же любопытно, что Бобров говорил об "огромных деньгах" Цивина.
Деньги у него были большие тогда еще от австрийцев. Но каким образом Боброву
могло показаться, что деньги огромные. Ведь если он и субсидировал газету
Боброва--Чернова в Женеве, то, как сообщала первая жена В. М. [Чернова] --
очень маленькими суммами.
Словом, в этом деле много непонятного. И теперь, как будто, уже нет
никакой возможности установить истину. И все же я был бы Вам очень
благодарен, если бы Вы мне сообщили все Ваши собственные домыслы по этому
поводу и те сведения, которые я просил Вас собрать у Вашей сестры.
Крепко жму Вашу руку.
Ваш,
П. С. Моя сестра Полина Абрамовна жива и здорова и до сих пор живет в
Цюрихе, где она состоит директоршей ею же основанной театральной школы. Ее
адрес на всякий случай, если Вам захочется с ней списаться, прилагаю при
сем.
Ваша сестра пишет, что Цивин получил важное назначение на Кавказ, но не
успел выехать по болезни. Было ли это назначение от партии с.-р., т. е. в
Петербурге еще до прихода большевиков, или это было уже от большевиков в
Москве, после того, как он к ним перешел. Было бы очень важно узнать, играл
ли он какую-либо роль в партии с.-р. в 1917 Г. или начале 1918 г.?
Да, забыл еще указать на то, что как раз в момент захвата власти
большевиками в начале ноября Цивин был арестован Временным правительством по
подозрению в связях с немцами, и его близкий друг Левенштейн получил у
немцев 20.000 марок для оказания ему помощи.
8. Д. Р. гольдштейн — Р. А. Абрамовичу
10 июня 1958 г.
David Goldstein
New York
Firenze
Paris 3
16 Vanderbilt Hotel
48 via Bardi
82, rue Beaubourg
Tel. Murrey Hill 38029
Tel. 282.894
Tel. Turbigo 49.54
Дорогой Рафаил Абрамовичь,
Получил Ваше письмо от 4 сего месяца.
К сожалению, в данный момент, мало что могу прибавить к моему
предыдущему.
Как только увижу сестру, постараюсь получить более точные сведения.
Факт тот, что с В. М. [Черновым] она познакомилась у Богрова, вероятно
в Москве.
Единственный, кто мог бы осветить всю эту историю, это Левенштейн. Если
он жив (в последние годы он жил в Израиле, преподавал пение в
консерватории).
Я надеюсь, в августе или в сентябре быть в Израиле, и разыщу его, и
думаю, что мне удастся получить исчерпывающие сведения.
Мое личное впечатление, что партия, т. е. вожаки, были au courant [в
курсе - фр.] поведения Цивина — иначе не могу никак себе объяснить молчание
Натансона, после нашего свидания.
Относительно Розенберга никаких других сведений не могу сообщить; была
ли это настоящая фамилия или придуманная для момента, не знаю, впечатление
мое, что он был видный член партии.
Непонятно, что немецкий штаб субсидировал, так просто, из-за болтовни,
Цивина в течении стольких месяцев. Непонятно?! Не такие уж наивные немцы.
Как только увижу сестру, постараюсь узнать как можно больше сведений и
сообщу Вам.
Крепко жму руку.
Ваш
Давид Гольдштейн
9. Р. А. Абрамович — Д. Р. Гольдштейну
15 июля 1958 г.
Дорогой Давид Рафаилович!
Ваше письмо от 10 июня получил. Ждал отчета об обещанной беседе с
сестрой, но до сих пор ничего не получил. Полагаю, то Вы, вероятно, так же
сильно заняты, как и я, и эти исторические изыскания поневоле отступают
назад перед потребностями дня. Все же я надеюсь, что Вам удастся найти время
для того, чтобы снестись с Вашей сестрой и получить от нее подробные ответы
на поставленные мною вопросы.
Хочу прибавить, что биография Цивина является "ключевым" вопросом по
отношению к проблеме германских денег для с.-р. Во всех документах, которые
до сих пор были опубликованы, фигурирует Цивин и только один Цивин (есть еще
краткое упоминание о Левенштейне, но уже как о помощнике Цивина, не
самостоятельно). В то время как о большевиках имеется очень много материала
и открытого и полузаконспирированного, который надо расшифровывать, об с.-р.
нет до сих пор ни одного другого документа, кроме Цивина. Если бы удалось
убедительно показать, что Цивин был прежде всего авантюрист и вовсе не вождь
русской революции или вождь партии с.-р., те многочисленные материалы,
которые о нем опубликованы, в особенности с опереточной поездкой его в Осло
вместе с Левенштейном, то миф о Цивине был бы окончательно разбит, а факт
расследования, произведенного Натансоном в момент, когда у него появились
подозрения относительно Цивина, являлся бы моральной реабилитацией и
Натансона и, я думаю, Чернова.
Вот почему я с таким нетерпением жду и Вашего письма с передачей ответа
Вашей сестры, и Вашего свидания с Левенштейном, если последний еще жив и
если Вы теперь решитесь на поездку в Израиль.
С сердечным приветом.
Ваш,
10. Б. И. Николаевский — М. Н. Павловскому
3 февраля 1959 г.
Дорогой Михаил Наумович,
Я все откладывал свое письмо к Вам, о котором сообщал Вам через М. В.
[Вишняк], для того, чтобы дождаться того фотостата, о котором Вы писали, в
расчете, что в подобной телеграмме могут оказаться некоторые мелочи,
помогающие уяснению истинной роли Левенштейна и Цивина. Но по каким-то
техническим соображениям этого фотостата я до сих пор не мог получить, ибо в
самом Нью Йорке архивов нет, и все надо выписывать из Вашингтона или из
Бонна. Так как мой корреспондент оказался не совсем надежным, то я попытаюсь
получить нужный фотостат другим путем, через одного хорошего знакомого в
Оксфорде.
Не желая истытывать Ваше терпение слишком сильно, я хочу совершенно
независимо от того фотостата, о котором идет речь, высказать Вам свои
соображения об абсолютной необходимости повидаться с Левенштейном и
обязательно лично, а не через посредников или по почте. О Левенштейне я
знаю, вероятно, больше, чем кто-либо другой, по той простой причине, что я
совершенно случайно натолкнулся здесь на старого знакомого, родом из Либавы,
который в Либаве, будучи еще молодым человеком, учеником реального училища,
был в дружбе с Левенштейном, который тоже либавец и учился там же. По словам
моего знакомого, Левенштейн в отличие от других реалистов-учеников не
интересовался политикой, а всецело ушел в музыку и пение. У него был хороший
голос, и он поехал в Милан учиться пению, чтобы сделать карьеру певца. В
Милане он встретился и подружился с Цивиным. Со слов гольдштейна (Давида
Рафаиловича), у которого в доме бывали и Цивин и Левенштейн, последний не
принадлежал ни к какой политической группе, и его знакомство с Цивиным было
просто на личной почве. Но Д. Р. рассказал мне, что в 20-х гг. он встретился
с Левенштейном, ничего не зная ни о каких бумагах, ни о каких немецких
деньгах, и только из беседы с ним только впервые узнал, что Левенштейн ездил
в начале 1917 года в Осло. При этом он рассказал Д. Р. такую деталь. При
въезде в Норвегию он был остановлен германской пограничной полицией и
арестован как русский гражданин. Но когда он офицеру пограничной стражи
указал на имя Цивина и просил передать по начальству, что тот его знает, то
он через короткое время был пропущен, притом в чрезвычайно вежливой и
услужливой форме. Левенштейну, по словам Д. Р., очень импонировало, что
Цивин, о котором они оба знали, что его уже нет на свете, имел такое влияние
в немецких военных кругах.
Я привожу все эти детали для подтверждения моего основного тезиса: и
Цивин, и Левенштейн — оба были чистыми авантюристами, никакого отношения к
какой-либо партии не имевшими, никакой политической или пропагандистской
работы не делавшими, никакой политической литературы не издававшими, никакой
связи с Россией не имевшими и не имевшими никаких политических связей ни с
Черновым, ни Натансоном, ни с кем бы то ни было из вождей партии с.-р.
Начнем с Цивина. Прочтите его докладные записки, которые он отправлял
немецким властям. Зная все, что тогда делалось за границей в эмигрантских
кругах, можно видет, какими белыми нитками все эти отчеты сшиты и откуда
Цивин берет свою информацию. Все, что он мог найти в заграничной
эмигрантской печати в Женеве, — а в Женеве все концентрировалось, — он
бросал в одну корзину и объявлял это информацией тайной эсеровской
организации. Он ухитрился даже известную меньшевистскую газету в Самаре
("голос", "Наш голос", "голос труда" — названия менялись из-за цензуры)
объявить органом эсеров. Точно так же происходившие забастовки он объявлял
забастовками, устроенными партией с.-р., хотя в Петербурге единственная
группа, которая могла это делать, была Рабочая группа при
Военно-промышленном комитете, в которой не было ни одного с.-р. и т. п.
Препарируя, иногда довольно искусно, иногда грубовато, свои отчеты о
России, он неизменно придавал этому как бы характер отчета о той работе, в
которой он якобы сам принимал большое участие, и под это получал деньги.
Наиболее грубой подделкой является та смехотворная история, которую теперь
нельзя читать без улыбки, как он уговорил германское правительство и трех
императорских послов, которые по этому поводу вели между собой длительную
"крайне секретную" переписку; была сочиненная Цивиным басня о том, что в
конце декабря 1916 и в начале 1917 г. в Осло должен произойти большой
революционный съезд партии с.-р., в котором главную роль будет играть
Чернов. И с каким тщанием германский посол в Осло разыскивал типографию с
русским шрифтом, чтобы там печатать какие-то чрезвычайно важные документы
или прокламации.
Люди, привыкшие считать немцев чрезвычайно деловыми и дотошными людьми,
вряд ли поверят, что германские военные и гражданские власти могли проявлять
такую совершенно детскую доверчивость и наивность с людьми, именовавшими
себя русскими революционерами. Так думал и я сам. Когда, года три тому
назад, ко мне пришел один вашингтонский профессор, занимавшийся разбором
немецких архивов и показал мне микрофильм с отчетом гр. Ромберга в Берне о
своем свидании с "Вейсом", прочитал мне то место, где он говорит о "Вейсе"
как о "фюрер дер руссишен социаль-революционерен партай"*, — я был
действительно поражен. Если немцы в Берне, где у них были все возможности
информации о русской эмиграции, называют человека вождем русских с.-р., то
не может же этот "Вейс" быть просто авантюристом или самозванцем. Ведь
немцев же на удочку не так легко поймать! И когда мой собеседник, указывая
именно на эту характеристику, заявлял: ведь это могут быть только два
человека — либо Натансон, либо Чернов — никакого меньшего человека немцы
не примут как "вождя" русских с.-р., мне стоило большого труда с ним
спорить. И только через несколько месяцев, когда они добрались до дальнейших
документов и там узнали, что речь идет о некоем Цивине, то и ему и мне стало
ясно, что о проницательности и осторожности немецких властей в то время у
нас было слишком высокое мнение.
Как мы знаем теперь, они о Цивине не производили никаких расследований,
а просто поверили австрийскому атташе, который и сам был обманут ловким и
красноречивым Цивиным.
Я не хочу приводить Вам здесь весь список тех несуразностей и всего
того жульничества, к которым Цивин прибегал для того, чтобы поднять свои
акции в глазах немцев, которым он явно очень импонировал как человек. Даже
история о съезде в Осло, о которой они сами могли убедиться, что это была
чистая фантазия Цивина, их не разочаровала.
Теперь о Левенштейне. Левенштейн был вовлечен в "работу" позже. Но он
явно усвоил себе тот самый метод выманивания денег у немцев, ничего не давая
взамен, к которому прибегал его "учитель". Возьмите те телеграммы, которые
приведены под No 79 и др., каких курьеров Левенштейн мог посылать 3 или 10
ноября в Петербург для установления [связи] с партией с.-р.! С какой партией
с.-р.? С левыми? Черновым? Брешковской? И какого черта с.-р., получившим уже
победу на выборах в Учредительное собрание, но потерявшим власть в стране,
нужны были связи с заграницей, да еще с таким великим деятелем как
Левенштейн? Явно, что те 5.000 марок, которые он получил под поездку
курьеров, были блефом и только блефом. Совершенно таким же блефом была и
*) Вождь российской партии социалистов-революционеров (нем.) — Прим.
Ю. Ф.
сочиненная Левенштейном история о том, что Цивин, якобы, арестован
Временным правительством по обвинению в сношениях с центральными державами и
что для его освобождения нужны 20 тыс. марок, которые опять-таки были выданы
Левенштейну легковерными немцами. Ведь Вы сами в разговоре с бывшей женой
Цивина могли убедиться в том, что он никогда не был арестован, и его не надо
было освобождать.
Теперь вернемся к более общему вопросу. По-моему глубокому убеждению,
ни Цивин, ни Левенштейн ничего для немцев не делали, никакие сведения им не
давались, да они и не могли и не хотели их давать. Они были чистые
"хохштаплеры", помесь Хлестакова с вымогателем. Эти два молодых человека,
которые, по-видимому, очень нуждались в деньгах, пошли на всю эту авантюру
только ради немецких денег, а не для чего иного.
Нет сомнения, что Цивин короткое время давал деньги на газету Чернова в
Женеве, но деньги довольно небольшие. (Колбасина рассказывала нам о той
встрече, которую М. В. Вам описал, что Цивин заплатил долг за бумагу. Ну
сколько в тогдашней Женеве могла стоить бумага для журнальчика, который
выходил, вероятно, в 500 или 1000 экз. На содержание редакции он денег не
давал, это Колбасина совершенно категорически утверждает.)
Конечно, здесь очень много остается еще неясных пунктов, которые мы,
вероятно, никогда не сможем полностью выяснить и в которых беседа с
Левенштейном ничего не сможет дать. Но мне представляется, что откровенный
разговор с Левенштейном сможет выяснить общий характер и моральную
физиономию Цивина и его отношение к партии с.-р. и ее вождям. Возможно, что
Цивин надувал и своего ближайшего друга Левенштейна, поддерживая и в
разговорах с ним легенду о том, что он видный деятель с.-р. партии, что
ведется какая-то работа и т. д. Но я этого не думаю. Эти два молодых
человека вряд ли друг перед другом скрывались и дипломатничали. Во всяком
случае Левенштей мог убедиться во время своей поездки в Осло, что никакого
съезда там не было, что Чернов туда не призжал, что это все был блеф. И я
себе не представляю, чтобы эти два циника играли комедию друг перед другом.
Вернее всего, что они в веселую минуту весело смеялись и над обманутыми
немецкими министрами, и над наивными стариками из партии с.-р., которые были
настолько непрактичны, что не могли сами получить гораздо большие деньги у
немцев, чем те крохи, которые они получали через Цивина.
Мне кажется, что в откровенной беседе с Левенштейном можно было бы вот
именно эту сторону дела нащупать и получить, если не юридическую, то
моральную уверенность, что партия с.-р., или Чернов и Натансон, на самом
деле помощи от немцев сознательно не получали, даже если говорить о
небольших суммах, а о больших нечего и говорить.
Но, спросите Вы, согласится ли Левенштейн быть настолько откровенным в
беседе с Вами. Мне казалось бы, что беседу с Левенштейном надо было бы
начать с того, чтобы выяснить ему, что из всего этого расследования мы не
собираемся делать "коз селебр", что никакого опубликования его имени и
теперешних псевдонимов не будет и что прежде всего мы рассматриваем
деятельность и Цивина и, в особенности, его как проделку молодых повес,
которые очень ловко выманили у немцев большие суммы денег, ничего не давая в
обмен и не совершая никакого политически или юридически наказуемого
преступления. Их нельзя было бы предать суду, если бы даже Цивин сейчас был
жив и находился в демократической стране, обвинить в государственной измене,
ибо они немцам ничегошеньки не сообщили, что немцы сами не могли бы узнать
из газет. Даже никакой пропаганды среди пленных они не вели, что вряд ли
юридически наказуемо, — кроме первого периода деятельности Цивина в
Австрии. Они не были изменниками России, они не были союзниками немцев, они
просто легкомысленно выманивали деньги у немецких дураков, которые такие
деньги раздавали налево и направо, ничего не проверяя и не контролируя.
Но тут есть и другой элемент, касающийся уже не их, а касающийся памяти
очень заслуженных и известных революционеров, на которых документами о связи
с легкомысленными поступками Цивина и Левенштейна бросается тень.
Не считает ли он, Левенштейн, себя морально обязанным теперь, когда он
сам уже старый человек, сделать все, для того, чтобы, рассказав истинную и
полную правду, содействовать реабилитации чести ни в чем не повинных людей,
которые могут пострадать "морально" из-за их проделок в 1916 и 1917 гг.?
Насколько я слыхал о характере Левенштейна, это эмоциональный, не очень
глубокий, но не плохой человек. Может быть, такого рода подход побудит его
быть откровенным.
Конечно, возможен и другой исход этой беседы: он может, говоря, как Вам
может показаться, очень честно и убедительно, сообщить ряд мелочей, которые
поколеблют нашу веру в правильности поведения Чернова и Натансона. Ну что
же, нам для себя и это нужно было бы выяснить. Тогда мы бы уже в убеждении,
что мы все, что возможно, сделали, бросили бы расследование и забыли обо
всем этом деле.
Я понимаю, что несмотря на огромные размеры моего письма, я не все
доводы привел и не на все возможные вопросы заранее ответил, но я хотел
убедить Вас, что поездка в Израиль, — если только она для Вас лично не
сопряжена с слишком большими жертвами, была бы логическим и необходимым
завершением той акции, в которую Вы сами себя втянули.
С глубоким уважением,
Ваш
11. М. Н. Павловский — Р. А. Абрамовичу
Париж, 2 мая 1959
Дорогой Рафаил Абрамович,
Ваше письмо от 16 апреля и пакет с фотостатами я получил в день своего
отъезда в Париж. Большое спасибо. Т. к. фотостаты были посланы в
незапечатанном конверте, я хочу перечислить полученные документы:
1) доклад бар. Ромберга канцлеру от 5 октября 1916 No 2216 (документ,
помеченный А. 33400 — 140, 141, с приложением доклада Вейса — 142, 143,
неоконченный);
2) расшифровка телеграммы No 516 от 15 декабря 1916 германского
посланника в Христиании — министерству иностранных дел;
3) доклад канцлеру посланника в Берне, от 6 декабря 1916 г. (А. 33400);
4) сообщение секретаря Бернской миссии фон Шуберта от 30 декабря 1916
г. No 2978 (с приложением фотографии Цивина);
5) расшифровка телеграммы из Берна от 31 декабря 1916, переданной в
Христианию 1 января 1917 за подписью Бетмана-Гольвега и
6) и телеграмма Витгенштейна из Копенгагена от 10/11 ноября 1917 г. в
министерство иностранных дел за No 1329.
Этот последний документ у меня уже есть — он приведен у Земана, и я
просил разыскать не эту телеграмму, а телеграмму No 812 от 3 ноября 1917 г.,
на которую присланный Вами документ ссылается и которую Земан не приводит,
указывая лишь, что речь в ней идет о планах Цивина (в конце октября 1917!).
Я надеюсь разыскать эту телеграмму в Лондоне, куда я направляюсь отсюда
через 8--10 дней и где я смогу получить доступ к документам через Royal
Institute of International Affairs, с которым я возобновил связи свои
1937--38 гг.
Что касается Вашего письма от 16 апреля 1959, то я готов согласиться с
любой гипотезой, при условии, что она окажется "рабочей", т. е. способной
помочь в получении ответа на единственный вопрос, нас интересующий, а именно
— знал ли В. М. [Чернов] о происхождении денег, которые ему давал Цивин,
вернее даже, что знал В. М. (и Бобров) о происхождении этих денег. Я так же,
как Вы, не допускаю мысли о том, что "Чернов и Бобров существовали на деньги
Цивина". Больше того, внутреннее чувство подсказывает мне, что В. М. не знал
настоящего происхождения денег, а легкомысленно поверил (вместе с М.
А[ндрееви]чем [Натансоном]) в какое-то другое их происхождение, которое
придумал для них Цивин. Но это нужно доказать, а доказательств, к сожалению,
я до сих пор найти не могу.
В Шввейцарии я обследовал все, что мог — до текущих счетов 1918 года в
нескольких банках на разные имена (эту исключительно трудную во всех
отношениях работу мне удалось проделать, благодаря содействию одного старого
приятеля по Китаю, сейчас занимающему большой пост в одном из банков).
Виделся в Женеве и с наследниками E. Chalmontet, владельца типографии на rue
des Rois, где издавалась "Жизнь", "Бюллетень объединенных групп ПСР" и "На
чужбине".
Гонялся я повсюду и за Розенбергом, одним из членов Петербургского
комитета с.-ров в 1917 г., присутствовавшим, по словам гольдштейна, на
"очной ставке" в Лозанне у Натансона летом 1916 г. Этот Розенберг, по
некоторым данным, живет в Польше (мне удалось напасть на его след через одно
лицо, ездившее несколько раз в Варшаву для переговоров о выезде оттуда
евреев в Израиль). Розенберг должен был приехать в Швейцарию, но потом
всякий след его затерялся... Делал я и другие попытки, о которых сейчас
говорить не стоит.
Результата пока никакого нет, а отмахнуться от того, что утверждает
гольдштейн, мы просто не имеем права.
Разрешите мне откровенно сказать, что я совершенно не понимаю, почему
Вы придаете такое значение свиданию с Левенштейном. Мне представляется, что
что бы ни сказал Левенштейн в интервью, оно не может быть принято на веру
(одинаково, если он скажет, что Цивин давал деньги Чернову и Натансону, или
будет утверждать, что не давал их им). Я знаю, что Вы интересуетесь этим
делом не меньше моего, и, поверьте, очень это ценю. Знаю, что Вы, вероятно,
знаете многое в связи с этим делом и ознакомились с документами в большей
мере, чем я. И все же я не могу понять, почему показание Левенштейна
является в Ваших глазах таким существенным.
Прежде всего, откуда следует, что Цивин и Левенштейн были двумя
Аяксами, действовавшими совместно в этом деле? Мне кажется более вероятным,
что Цивин вовсе не вводил Левенштейна в курс своих сношений с Ромбергом, и
почти несомненно не сообщал ему о размерах имевшихся в его распоряжении
сумм. Только после революции и перед отъездом в Россию он представил
Левенштейна Ромбергу, исключительно для поддержания через Левенштейна связи
с последним.
Я совершенно не уверен, встречался ли Левенштейн когда-либо с В. М. или
М. Андр[еевичем]. А если Цивин даже когда-либо что-либо говорил Левенштейну
о суммах, которые он давал на "Жизнь" или на "На чужбине", почему мы должны
думать, что он говорил Левенштейну правду. Наконец, почему, если считать,
что Цивин держал Левенштейна в курсе своих отношений и рассчетов с
германской миссией, он не познакомил Левенштейна с австрийским бар. Hennet
[Хеннетом], с которым он работал в течение предыдущих 14 месяцев (бар.
Hennet несомненно упомянул бы о Левенштейне в своем разговоре в августе 1916
с бар. Ромбергом). Наконец, почему Цивин, лгавший решительно всем --
Ромбергу, В. М., гольдштейну и другим, должен был говорить правду
Левенштейну, который ему совершенно не был нужен и для которого и правда,
собственно, не была нужна.
Но раз Вы считаете интервью с Левенштейном необходимым, я не могу с
этим не считаться. Лично, именно потому, что я не придаю ни малейшей меры
каким бы ни было показаниям Левенштейна, я не в состоянии взять на себя
миссию переговоров с ним. Но если бы среди Ваших знакомых в Европе нашелся
подходящий человек, я бы взял на себя расходы по его поездке в Израиль и
предварительно поставил бы его в курс всего того, что мы знаем до сих пор об
этом деле. Вы можете мне писать по адресу: Hotel Continental, 3 rue
Castiglione, Paris (1) — в Лондоне я пробуду неделю — десять дней и
вернусь сюда.
Искренне уважающий Вас
М. Павловский
Р. S. Не откажите осведомить В. Вишняка о содержании этого письма. От
него я давно не имею писем. Все ли у него в порядке?
По поводу Вашего письма от 16 апреля я хотел бы сделать два замечания.
Первое — тот факт, что некоторые доклады посланников адресованы канцлеру,
отнюдь не означает, что канцлер этими вопросами занимался. Обычная
бюрократическая практика — адресовать бумаги министру (а канцлер был
министром иностранных дел, министерством же управлял статс-секретарь Ягов,
потом Циммерман, затем Кюльман). Министр иногда (и то не всегда) визирует
конфиденциальную бумагу, и она направляется в нужную инстанцию. Присланные
Вами документы отчетливо показывают, что бумага (доклад или телеграмма)
исходит, например, из Берна, датирована днем отправки из Берна, но копия
снабжается подписью Бетмана-Гольвега и посылается в Стокгольм или
Христианию. Такой порядок до сих пор существует и во французской
министерстве иностранных дел.
Я совершенно согласен с Вами, что фактически этими делами занимался
Берген в министерстве иностранных дел (мне кажется, Берген был в Ватикане
уже после войны, при Веймарском правительстве и даже при гитлере). В
генеральном же штабе этими делами занимался Рицлер, впоследствии помощник
Мирбаха и, после убийства Мирбаха, charge d'affairs в Москве в 1918 г.
Второе — это то, что суммы, получавшиеся Цивиным, отнюдь не
свидетельствуют, на мой взгляд, о том, что его рассматривали как мелкого
осведомителя. Пресловутый эстонец Кескула, член "Эстонского национального
комитета", связавший себя близким знакомством, если не дружбой, с Лениным,
Кескула, ведший работу в "Союзе освобождения Украины" (СОУ) и среди финских
активистов, которые по словам Шляпникова ("Канун семнадцатого года", 3-е
изд., Петроград, 1923 г.) "горели желанием помочь русской революции за счет
германского штаба и были прекрасно организованы, снабжены деньгами, имели
явки на пограничных со Швецией пунктах, паспортные бюро для снабжения
документами немецких агентов", этот Кескула, оказывается, только с мая 1916
г. стал получать регулярное жалование в 20.000 марок в месяц. Его
непосредственное начальством был Штейнвакс, агент штаба и вместе сотрудник
Бергена. Другие агенты Штейнвакса по той же линии работы, Литчев и Клейн,
получали: первый 6000 марок, а второй 700 марок в месяц (см. доклад
Штейнвакса Бергену от 8 мая 1916 — документ номер 12 у Земана). Владимир
Футран, создавший в голландии "Русскую лигу мира" и посылавший литературу (в
том числе и "На чужбине") в лагери русских пленных в Германии и Австрии,
получал всего 600 гульденов в месяц (см. доклад No 2026 фон Розена канцлеру
от 18 мая 1917 г. — документ No 60 у Земана, а также письмо Красильникова,
начальника тайной русской полиции в Париже от 5 октября 1915).
Наряду с ними Цивин получал 25000 марок в месяц, т. е. больше всех
известных нам до сих пор агентов, за исключением Парвуса, о котором ниже.
Кстати, Цивин действительно получил, как Вы пишете с октября 1916 г. три
раза по 25000 франков, но Вы упустили из виду первый платеж в 25.000
произведенный ему 30 августа 1916 г. Кроме того, по возвращении из Осло,
Цивин запросил еще 30.000 фр., в которых 6 марта 1917 г. ему было отказано,
но уже через 10 дней, по получении сведений о революции в России, эта сумма
ему была выплачена.
Таким образом, вряд ли Цивин мог рассматриваться немцами в качестве
"мелкой сошки". Объяснил это сам Ромбах: ценность Цивина была в том, что он
был единственным среди других агентов и посредников, активным членом ПСР
(связь которого с германией его партия не подозревает) и таким образом может
приносить большую пользу.
Что касается затрат в миллионах, то они появились главным образом после
февраля 1917, вернее даже после отъезда Ленина в Россию. До февраля вряд ли
немцы могли считать большевиков очень влиятельной партией, "организующей
революцию", на которую стоило тратить миллионы. Правда, Парвус получал
крупные суммы уже с 1915 года, отчасти и на большевиков. Но поле
деятельности Парвуса покрывало не только русскую акцию. Парвус был формально
германским социал-демократом, а к началу 1917 года сделался и германским
подданным. Деятельность его многообразна: он издает "Die Glocke", создает
"Институт изучения последствий войны", полунаучную, полукоммерческую
организацию, в которой работают ганецкий и несколько других большевиков. Он
оказал германии (и себе лично) большие услуги в Турции, вел пропаганду --
через Раковского и др. в Румынии за удержание нейтралитета. Наконец, он
оказал германскому правительству услуги в среде германских
социал-демократов, среди датских и шведских профессиональных союзов (см.
рекомендацию, данную Парвусу ст. секретарем Циммерманом в письме к
германскому министру в Стокгольме от 9 мая 1917 — документ No 58 у Земена).
А главное — это был человек совершенно иного калибра, не идущий ни в какое
сравнение ни с кем из других "сотрудников", буквально завороживший
Брокдорф-Ранцау и даже Циммермана (фон Ягов к нему относился осторожно).
Настоящие же миллионы все же пошли в Россию после февральской
революции, и не только через Парвуса, но и непосредственно к большевикам.
С.-ры, бывшие у власти, в средствах не нуждались ни для своих изданий, ни
для поддержания своих профессиональных кадров.
М. Павловский
P. P. S. Мне вспоминается, что И. Троцкий, живущий сейчас в Нью-Йорке,
был в 1915--16 гг. в Копенгагене, где-то потом писал об этом времени, в
частности о высылке из Дании Ганецкого. Тогда создался комитет для защиты
ганецкого, в который входил с.-р. Камков. Каким образом Камков мог проехать
в то время из Женевы в Данию, не вызвав подозрений?
12. М. Н. Павловский — Б. И. Николаевскому*
Лозанна, 26 ноября 1962 г.
Дорогой Борис Иванович,
Получил Ваше письмо от 8 ноября и поражаюсь, как можете Вы справляться
с такой перегруженностью работы...
1) Рубакин — я не знал, что он в свое время давал предательские
показания. В конце 1880-х гг. ему было около 25--26 лет!.. Вместо фотокопий
посылаю Вам для ознакомления в свое время приготовленные мною для печати
копии, напечатанные на машинке. То, что у меня имеется, далеко не все.
Рубакин, связь которого с немцами началась с октября 1915 г. и продолжалась
почти до самой революции в германии, обозначался в переписке псевдонимом
"Martel" [Мартель"]. При беглом просмотре документов я несколько раз
встречал это имя, но полагал, что этот "Vertrauensmann**" касается
французской акции. Так как я не отмечал ни дат, ни номеров микрофильмов,
теперь этих документов уже не найти. Совершенно случайно, разбирая архивные
документы Бернского посольства, я наткнулся на микрофильмы, снятые с досье
"Akten zu Martel (Rubakin), 2 Band in Russland"***, L. 849/L.
244.000--244.046. Часть копий
*) Архив гуверовского института, кол. Б. И. Николаевского, ящик 496,
папка 3. — Прим. Ю. Ф.
**) Агент (нем.) — Прим. Ю. Ф.
***) Документы по Мартелю (Рубакин), том 2, в России (нем). — Прим. Ю.
Ф.
этих документов я при сем посылаю. Надписи сверху означают: P.R.O. --
Public Record Office, London; G.F.M. — German Foreign Ministry; номер "4"
дан документам германского посольства, далее указан номер катушки
микрофильма — "reel* 364" и номер каждой страницы, снятой на микрофильм
(frame)** — в данном случае от L.244.000 до L.244.046. (Однако часть
микрофильмов этого досье явно вырезана — их не хватает.) Таким образом,
если указать Public Record Office — знаки, помещенные мною сверху каждого
документа, можно найти соответствующий микрофильм документа и таким образом
идентифицировать его. главные из этой серии документов у меня имеются в
фотостатах и могут служить доказательством подлинности документов, на случай
их оспаривания заинтересованными лицами.
Далее, я хочу дать Вам некоторые сведения в качестве примечаний к
каждому документу. Рубакин был связан с Ромбергом (немецким послом в
Швеции).
а) Документ 244.001, 244.002, 244. 003 — обозначен датой 13 октября
1916 г. Это — несомненная ошибка: нужно читать 1915 г. Уже в последующих
посылаемых документах год указан "1916", а в документе L.244.020 от 17 марта
1916 есть ссылка на доклад Ромберга "von 13 okt. v. J. Nr.
*) Катушка (англ.) — Прим. Ю. Ф.
**) Кадр (англ.) — Прим. Ю. Ф.
880"*, т. е. речь идет о первой встрече Ромберга с Рубакиным и где
последний окрещен псевдонимом Martel. Что касается упоминаемого в докладе No
880 от 13 октября 1915 — "eine grosse Anklagenschrift gegen Russland"**, то
здесь имеется в виду предложение Рубакина издать на многих европейских
языках работу, основанную на документах, имеющихся в распоряжении Рубакина,
о виновности России в начавшейся войне. Об этом свидетельствует позднейший
документ L.244.042 от 6 декабря 1916 — доклад германского консула в Берне
(не знавшего о связи Рубакина с посольством) о живущем в Clarens'е "Ник.
Рубакине, принадлежащем к русской революционной партии", который "Soll in
Besitzen diplomatischer Aktenstucke Sein, die aif die Kriegsursache Bezug
haben".*** Связь с Руб[акиным] можно установить через поляка Пилсудского,
брата "известного генерала".
Этот документ у меня имеется, но я его Вам не посылаю, т. к. он
большого значения не имеет. Если нужно, можете сослаться на него в
примечании, указавши на докум[ент] P.R.O.--G.F.M.--4--reel 364--L.244.042.
*) От 13 октября прошлого года (нем.) — Прим. Ю. Ф.
**) Важный обвинительный документ, касающийся России (нем.) — Прим. Ю.
Ф.
***) Видимо имеет дипломатические документы, относящиеся к причине
войны (нем.) — Прим. Ю. Ф.
b) в приложениях с документу L.244.001--L.244.001 дана под номерами
L.240.005--244.013 биография Руб[акина], составленная им самим под
заголовком "Quelques donnees biographiques sur la Dr. Nicolas Rubakin"* --
по французски, а под номерами L.240.014--240.018 записка на нем. языке
"Organisation einer Sozijlstischen (sic) antimilitaristischen Propaganda
unter den russischen Kreigsgefangenen in Deutschland und Osterreich"**. В
этой записке, напечатанной на машинке по-немецки (по-видимому, перевод с
французского или русского, т. к. Руб[акин], кажется, недостаточно владел
немецким языком) аппетиты Рубакина проявились сильнее, чем в личном
разговоре с Ромбергом: здесь уже речь идет о 250.000 шв. франках. Эта
записка у меня имеется в фотостате, я ее пока Вам не посылаю, т. к.
предложение Руб[акина] было отвергнуто военным министерством и
свидетельствует больше о намерениях Руб[акина], чем о его действиях.
c) документ L.244.020 — Циммерман Ромбергу — от 17 марта 1916 (выше
упомянутый) говорит об эксперте по русской литературе Cosack'е. В других
документах этот Harald Cosack*** идентифицируется как
*) Некоторые биографические данные о д-ре Николае Рубакине (фр.) --
Прим. Ю. Ф.
**) Организация социалистической (!) антивоенной пропаганды среди
русских военнопленных в германии и Австрии (нем.) — Прим. Ю. Ф.
***) Гаральд Козак. — Ю. Ф.
Altdorfer*. Кто этот Altdorfer, я так и не доискался. Доклады (отзывы)
Cosack'а о брошюрах Рубакина я не привожу. Они составляют документы
L.244.021, L.244.022, L.244.023 и 244.026. Как курьез укажу, что в брошюре
"Военная бюрократия" (в свое время появившейся в "Русской мысли", янв. 1916
г.) речь идет о коррупции военных бюрократов, "большая часть которых не
русские, а немцы" ("viele Nichtrussen, insbesonders Deutsche"**). Cosack эту
брошюру забраковал и ее вернули обратно Рубакину — Erlass*** от 1 марта
1916 г. и доклад 23 февраля No 330, на которые ссылается Циммерман, мною не
разысканы.
d) Документ L.244.024, Циммерман Ромбергу от 27 марта 1916 — о покупке
"авторских прав" Рубакина ...
