Анатолий Виноградов. Черный консул
страница №6
...том, что онпринуждал своих сограждан ко всевозможным лишениям. Однако искусство
заключается не в том, чтобы отнимать у людей удовольствие, а в том, чтобы
предотвращать злоупотребления. Ликург сделал своих лакедемонян равными
таким же способом, как буря уравновешивает тех, кого она приводит к
кораблекрушению. Что касается нас, то мы не испытываем ни малейшего
стремления к такому равенству.
- Ты неправильно говоришь, - злобно прервал его Робеспьер. - Как мог ты
возражать против демонстрирования гражданами готовности нашего клуба к
жертвам?
- Однако, - сказал Марат, - я хочу есть. Над Парижем идет дождь. Сена
вздулась, и не пройдет часа, как избенка начнет протекать. Успеет ли Лоран
Басе привезти нам еду и питье? Смотрите, начинается буря.
Робеспьер подошел к окну. Свинцовое небо. Тучи закрыли солнце. Волны
бурливо хлестали около самой двери.
- Кто тебя научил выбрать это жилище, Марат? - спросил Демулен с
некоторым волнением.
- Я привык ночевать здесь, - сказал Марат. - Ни разу никому в голову не
приходило сунуться в эту дыру. Четыре раза меня заливала вода, весной я
спасся отсюда вплавь, я почти тонул, но около берега меня вытащил
гвардейский офицер. Пока я обсыхал, он разговаривал со своим товарищем о
том, что он скорее вспорет живот собственной своей матери, чем позволит
себе пойти против приказаний государя. Я чуть не бросился в воду при мысли
о том, что это гвардейское чудовище стало моим спасителем. А тут еще он ко
мне обратился со словами: "Ну, а что бы вы сделали, мокрый господин, на
моем месте?" Я ответил ему, спокойно, я сказал: "Скорее я зарезал бы всех
королей мира, чем наложил бы руку на виновников дней моих". - "А кто вы
такой?" - спросил меня гвардеец. - "Я - Марат, Друг народа", - ответил я
ему и, спокойно выжимая свое платье, ушел с пристани.
- И он не погнался за тобою? - спросил Робеспьер.
- Нет, - ответил Марат. Взглянув на расстроенное лицо Камилла Демулена,
Марат продолжал: - Милый Демулен, ты, кажется, расстроен, но ты хорошо
умеешь развлекать своих читателей в газете, научись смеяться вместе со
мною. Я тоже весельчак, и пока нас не залило водой, поднимающейся из Сены,
вы оба на голодный желудок послушайте мой веселый рассказ:
- Двадцать второго января, когда министр финансов, мэр и
главнокомандующий послали для нападения на меня целую армию, я спал в
соседнем переулке, как вдруг молодой человек, служащий у меня по
письменной части, прибежал ко мне и со слезами на глазах объявил, что дом
мой окружен несколькими батальонами. Мой хозяин тут же вошел в мою комнату
вместе со своей женой; они были потрясены и хотели говорить, но вместо
слов издавали только стоны. "Успокойтесь, - бросил я им, - все это
пустяки". Я вскочил и потребовал, чтобы меня оставили одного. Никогда я не
бываю так хладнокровен, как посреди угрожающих опасностей. Не желая
выходить в беспорядке, из опасения возбудить подозрение, я тщательно
оделся. Я надел сюртук, круглую шляпу, принял веселый вид и отправился по
направлению к Гро-Кайу сквозь отряд гвардии, посланный арестовать меня.
Дорогой я старался развлечь своего спутника и сохранил прекрасное
расположение духа вплоть до пяти часов вечера - время, когда мне должны
были подать корректуру газеты, где я давал отчет о знаменитой экспедиции.
Однако никто не приходил. Я почуял угрожающий мне удар; на другой день
утром я узнал, что типография моя опечатана: День прошел для меня грустно.
Путь мой пронюхали. Вечером дом был окружен шпионами, которых я узнал
из-за жалюзи. Мне предлагали спастись с наступлением ночи через крышу. Но
я прошел посреди них днем под руку с одной молодой особой, идя самым
спокойным шагом. Когда настала ночь, я отправился к большому бассейну в
Люксембургском саду; там меня ждали два друга, которые должны были отвести
меня к одной даме по соседству. Мы никого не застали дома, и я очутился на
мостовой. Один из моих спутников расплакался; я своим смехом осушил его
слезы. Берем извозчика, и я отправляюсь искать прибежища в недрах квартала
Марэ. Прибыв на Гревскую площадь, хочется посмотреть на фонарь, намеченный
для меня два дня тому назад, и я прошел под этим фонарем. Добираемся до
улицы Перль; у нового моего хозяина гости, среди которых одно лицо мне
несколько знакомо. Чтобы сбить с толку любопытных, надо было притвориться
веселым, и веселье пришло само собой. После пятнадцатиминутного разговора
я на ухо спрашиваю у хозяина, уверен ли он в такой-то личности. "Как в
себе самом". - Отлично", - и я продолжал разговор. Я поужинал и отправился
спать. Посреди ночи перед моими окнами останавливается отряд конницы. Я
вскакиваю, приоткрываю окно. Вижу, никто не спешился; я преспокойно опять
иду спать до завтра, когда надо было ретироваться.
Когда Марат кончил, Робеспьер и Демулен все еще смеялись. Якобинцы и
суровые вожди революционной Франции были уверены в чистоте своего дела.
Они без боязни смотрели в будущее и легко переносили трудное настоящее.
- Однако, - сказал Марат, - ты, Робеспьер, давно хотел показать мне
речь Барнава и твои споры, закончившиеся позорным декретом по предложению
аббата Мори.
Робеспьер порылся в бумагах и подал Марату документы.
"16 мая 1791 года Барнав говорил так:
- Нас обвиняют в том, что мы напрасно отнимаем время у Собрания ссорами
по вопросам самолюбия. Комитет не изменил своего предложения. Он не должен
был отказываться от тех мер, которые вначале считал необходимым ввести.
Изменения стали вноситься нашими противниками. Мера, предлагаемая
г.Рейбелем, абсолютно противоречит вчерашнему декрету. Вы постановили
ставить на обсуждение статью г. Мерлена, а сегодня вам предлагают признать
права цветных людей и свободных негров: это значит противоречить
вчерашнему декрету. Это предложение к тому же совершенно недопустимо. Вы
признали, что колонии являются настолько необходимыми для государства, что
издали третьего дня особый декрет относительно них; захотев достигнуть
цели, хорошо захотеть использовать все средства. Это средство должно быть
посредником между гражданами и свободными людьми, и это посредничество
должно быть провозглашено по поводу предложения колоний. Я считаю, что
если Собрание вынесет решение, соответствующее сделанному предложению,
несмотря на обещанную инициативу, оно не должно ожидать от него никакого
спасительного результата. Я сказал, что белые владельцы благосклонно
относятся к людям цветной кожи; но они дорожат обещанной им вами
инициативой, и отнять ее у них - значило бы затушевать в их душах добрые
чувства. Следует сильно опасаться того, чтобы не был принят декрет,
уничтожающий эту инициативу. Верно то, что наибольшее влияние
правительства не остановит того эффекта, который произведет в сердцах
мелкопоместных белых неожиданный декрет. Это приостановит доброе отношение
к цветным людям и вызовет отчуждение к некоторым из них. Один из
выступавших, лучше всего говоривший по этому поводу, совершил одну
фактическую ошибку: он высказался за то, что ваш декрет будет гибельным
для белых. Я же вам говорю, что он не будет приведен в исполнение, что
недостаточно средств для ниспровержения правительства и царящего
брожения... (Голос с левой стороны... ужас отчаяния.) Ваш декрет разрушит
доверие, которое является единственным длительным связующим звеном,
могущим нам сохранить колонии, возбудит зависть, уничтожит нити
благодарности, связывающие освобожденных людей с белыми.
Вот куда должен привести путь, начертанный комитетами. Предоставить
колониальным собраниям инициативу в отдельности - значит подвергнуть их
наплыву чувств опасения и недоверия: ни одно из них не захочет, чтобы его
упрекнули за высказанное желание, которое принудило бы остальных
последовать за ним; никто не захотел бы проявить себя подобным образом
около мелкопоместных белых. Они будут принуждены высказываться при наличии
массы предрассудков, и это снизит степень благосклонности и справедливости
по отношению к цветным людям, в то время как малочисленный комитет,
который мы предлагаем организовать в Сен-Мартине, будет свободен от всех
этих недостатков. Я прошу, чтобы приоритет был предоставлен предложению,
которое Собрание большинством голосов постановило вчера вынести на
обсуждение, и я хочу внести в него две поправки, которые сделают его
тождественным предложению комитетов.
Г-н Робеспьер: Во время прений было высказано достаточно возражений
тому, что говорилось здесь, г.Барнав. Что касается декрета, который, как
он уверяет, был утвержден вчера, я замечу, что ставить какую-нибудь статью
на обсуждение - не значит принять ее. Он убеждает нас в том, что, уже
декретировав однажды рабство, мы, или, вернее, вы, не должны затрудняться
ни перед чем остальным. Но было ли совершенно свободно произнесено вами
это слово "рабство"? Ведь, вероятно, легко узнать тех, кто привел вас к
этой жестокой крайности? Если вы приняли декрет, мысль о котором колонисты
не посмели бы предложить шесть месяцев тому назад, то кажется странным,
что вы ценою такой жертвы хотите сохранить принцип свободы по отношению к
тем, кого вы сочли свободными. Что касается меня, то я чувствую, что я
здесь для того, чтобы защищать права людей; я не могу согласиться ни на
какие поправки и прошу, чтобы принцип был принят в целом.
Г-н Робеспьер спускается с трибуны среди повторяющихся аплодисментов
левой стороны и всех трибун.
Г-н аббат Мори появляется на трибуне. Прения закрываются. Правая
сторона и несколько членов левой просят поставить вопрос относительно
редакции, предложенной г.Рейбелем. Вопрос откладывается.
Некоторые члены правой партии высказываются относительно сомнительности
текста.
Г-н Робеспьер. Я настаиваю на том, чтобы был принят принцип.
По предложению г.Робеспьера Собрание переходит к порядку дня.
Г-н аббат Мори. Предосторожность, которой должен действовать
законодатель для поддержания справедливости и добрых нравов, побуждает
меня предложить вам маленькую поправку, то есть сказать: "Национальное
собрание декретирует, что оно никогда не будет ставить вопроса о состоянии
цветных людей, которые не рождены от свободных отца и матери и не могут
доказать законности своего рождения".
Никто не хотел бесконечно лишать цветных людей политических прав, но
хотели привести к этому совершенно спокойно, с тем чтобы белые колонисты
указали, какие предосторожности следует принять в данном случае. Вам не
сказали, что свободные негры достойны большего интереса, чем цветные люди;
они заслужили освобождение своей службой, в то время как цветные люди
зачастую обязаны своим существованием самой постыдной проституции. Те
законодатели, которые почувствуют необходимость защищать общественную
нравственность, конечно, не будут приравнивать ублюдка к законному
ребенку. Итак, я прав, когда прошу, чтобы цветные люди доказали законность
своего рождения, дабы получить доступ к политическим правам; я не прошу
для них ограничений, но я хочу, чтобы, когда они встанут в ряды
администраторов, можно было бы им сказать: вы находитесь в стране, где
рабство для цветных людей законно, а свобода является исключением. Вы
хотите принимать участие в политических правах, дайте докончить нам...
(Шум; просьба приступить к голосованию.) Я прошу вас не делать меня
ответственным за ваши законы, не я их создал; вы имеете право сказать
человеку, который носит еще на своем лице печать рабства (Несколько
голосов: "Это отвратительно!". - "К голосованию! Прения закрыты!")... и
который претендует на самый прекрасный титул, титул гражданина: вы хотите
быть гражданином, не будучи свободным, мы вас не можем признать таковым -
докажите нам, что вы были освобождены... (Его прерывают - просьба перейти
к голосованию.) Я делаю это замечание потому, что в колониях имеется
множество несчастных, которые, будучи рождены от белых и негритянок, легко
добились свободы, но которые, будучи брошены на произвол судьбы своими
отцами, превратились в авантюристов. (Просьбы перейти к голосованию.)
Г-н Гупиль. Прося поставить вопрос о поправках, я предлагаю еще
следующее добавление: "Свободные цветные люди, рожденные от свободных, а
не отпущенных на свободу отца и матери".
Г-н Редере. Я прошу поставить вопрос обо всех поправках.
Запрошенное Собрание решает не пускаться в прения по поводу поправок.
Г-н Вирье. Это грабительский декрет...
(Несколько голосов: "К порядку, к порядку!")
Гг. Моналазье, Дейпремениль, Делонэ, Малуэ, Клермон-Тоннер и др.
возражают громкими криками и обступают кафедру, среди которой возвышается
бюст Мирабо-старшего, преподнесенный Собранию на заседании, имевшем место
третьего дня. Правая партия долгое время пребывает в сильном волнении.
Председатель. Усомнившись относительно текста, я не предложил его на
утверждение два дня тому назад... (Гг. Малуэ, Делонэ и большая часть
правой партии: "Мы просим общего голосования".) Но теперь, когда мои
сомнения разрешены, я высказываюсь...
Г-н Фуко. Приняли ли вы вчера во внимание мое заявление? Были ли
равноценны прения? Отвечайте.
Председатель. Мое вчерашнее поведение противопоставляется
сегодняшнему... (Правая сторона: "Да, да!") Вчера и я и бюро колебались,
сегодня этих колебаний уже нет... (Поднимаются сильные крики в правой
партии.)
Г-н Фуко. Эти господа замолчат, если вы ответите на мой вопрос...
Председатель. Некоторые члены, голосовавшие против декрета,
удостоверяют, что все сомнения исчерпаны. Я хочу запросить Собрание.
(Большая часть собрания подтверждает, что сомнения исчерпаны).
Г-н Фуко. Я прошу, чтобы было отмечено то обстоятельство, что нами были
приложены все усилия, чтобы спасти колонии. (Большая часть правой стороны
встает, чтобы присоединиться к этой просьбе.) Статья, предложенная
г.Рейбелем, ставится на голосование.
Вынесено следующее постановление:
"Национальное собрание декретирует, что оно никогда не будет ставить
вопроса о состоянии цветных людей, не рожденных от свободных отца и
матери, не будучи побуждаемо к тому свободным и самостоятельным желанием
колоний, что ныне существующие колониальные собрания будут существовать и
дальше, но что цветные люди, рожденные от свободных отцов и матерей, будут
допущены во все будущие приходские и колониальные собрания, если, впрочем,
они отличаются требуемыми качествами".
(Зал оглашается аплодисментами.)
Г-н Мурине. Я предлагаю проголосовать вопрос поименно. (Большая часть
членов правой стороны спускается на середину залы и в волнении требует
поименного голосования).
Собрание большинством голосов постановляет к поименному голосованию не
прибегать.
Заседание закрывается в два с половиной часа посреди повторных
аплодисментов всех трибун".
- Тут нет ничего для меня неожиданного, - сказал Марат. - Я всегда
считал Барнава двоедушным, он еще себя покажет. Однако стало совершенно
темно. Давайте закроем окна, зажжем свет.
Началась гроза, река потемнела. Народные трибуны, как на бивуаке,
зажгли свечи. Трое сидели на деревянных скамьях, у некрашеного
покосившегося стола. Груды привезенных бумаг лежали вокруг; тени,
бросаемые на стены, колебались, ломались по углам, так как ветер,
проникающий в щели ветхой рыбацкой лачуги, превращал пламя шандалов в
длинные горизонтальные огненные веретена. Марат по обыкновению
жестикулировал и говорил горячо. Камилл Демулен смотрел на него большими
грустными красивыми глазами. Его треугольная шляпа была похожа на корабль
под бурей, когда свеча отбрасывала ее тень на простенок между двумя косыми
окнами. Робеспьер казался сутулым от воротника из серого бархата,
вздымавшегося над серым камзолом; чернели запонки его белого жабо, манжеты
запачкались на грязном столе; он носил на лице печать усталости. Молния
прорезала наступившую темноту. Сквозь ставни, вырезанные сердечком,
Робеспьер увидел разъяренную Сену и в отдалении большую черную лодку с
двумя гребцами. Мгновенно свет бьет погашен. Пистолеты Марата, кинжал
Робеспьера, трость со шпагой внутри - Камилла Демулена - все было выложено
на стол в наступившей темноте.
Прошли томительные четверть часа. Робеспьер сказал:
- Очевидно, это мимо острова. Это не лодка, это целая шаланда. Лоран
Басе, очевидно, не приедет.
Раздался знакомый пятикратный стук в дверь, и все опасения исчезли.
Застучало огниво, загорелись свечи. Лоран Басе с тяжелой корзиной вошел в
лачугу, придерживая дверь ногой. За ним вошла женщина. Это была Симонна
Эврар. В домашнем белом чепчике с кружевами, в широкой юбке с кружевной
пелериной, крест-накрест подоткнутой под передник, белокурая, с веснушками
на носу, голубоглазая, она щурила глаза, попав в светлую комнату, и
безмолвно, спокойно и приветливо улыбалась Марату. Робеспьер и Демулен
приветствовали ее. Она спокойно подошла к столу и, расставляя приборы,
сказала:
- Вы хорошо сделали, что покинули Париж. После вчерашней бойни волнение
продолжается. На этот раз все, и даже гражданин Демулен, сделались
предметом особого внимания Лафайета. Маркиз кричал о необходимости
растоптать лошадьми всех якобинцев. Друга народа ищут по всему Парижу уже
давно. Что касается вас, гражданин Робеспьер, то ваш квартирохозяин,
гражданин Морис Дюпле, просит вас не беспокоиться, к нему никто не
заглядывал, но в прежней вашей квартире перерыто все сверху донизу.
Мадемуазель Шарлотта, ваша сестра, и мадемуазель Елизавета по-прежнему
ссорятся. Мадемуазель Шарлотта кричит о том, что вы пропали и не вернетесь
вовсе.
- А мадемуазель Елизавета Дюпле кричит вашей сестрице, что она знает
господина Максимилиана Робеспьера не хуже родной сестры, - выпалил залпом
Лоран Басе.
Робеспьер махнул рукой. Он выпил стакан красного вина и стал есть
печеные яйца с хлебом, обильно посыпая ломоть серого хлеба резаным луком.
Марат осторожно отщипывал кусочки хлеба и, посмеиваясь, смотрел в глаза
Симонне Эврар.
Его подруга не обнаруживала ни суетливости, ни болтливости; спокойная
легкость, уверенность и округлость движений резко противоречили
беспокойному образу жизни, который выпал на ее долю с того дня, как она
соединила свою жизнь с жизнью Друга народа. Когда говорил Марат, она
смотрела на него внимательно и спокойно. Ее понимание сказывалось в
улыбке, озаряющей ее глаза, спокойные и ясные; легкость движений и большая
уверенность говорили о твердой и бесповоротной воле и полном отсутствии
каких бы то ни было сомнений в раз принятом пути, и этот путь был один -
общий с Другом народа и с ее другом, Маратом. Она была дочерью
французского народа, она была дочерью парижского предместья, той
деревеньки, которая вот-вот будет поглощена Парижем в тот день, когда
город выплеснет свои стройки и дома, свои улицы и переулки за пределы
окружающих его стен. Она была парижанкой со всем героическим напряжением
страстной воли к свободе, она была простолюдинкой со всей простотой
большого и цельного сердца. Беспокойные одинокие ночи, недели, когда Друг
народа скрывался, не давая о себе вестей, не казались ей тягостными. Ни
одного упрека за трудную жизнь, которая выпала ей на долю, ни разу не
сорвалось с ее уст, и пальцы с одинаковой легкостью и безропотностью
штопали рваную одежду Друга народа и по ночам правили корректуры листов,
из которых каждый мог стоить ей жизни и свободы. Она легко и незаметно,
смешиваясь с девушками Пале-Рояля, проходила мимо условных углов зданий,
где на фундаменте, на цоколе нужно было сделать мелом отметки, которые
тысяченогой почтой Марата передавались ему буквально в несколько минут.
Марат привык к ее молчаливости. Чем дольше они жили вместе, тем меньше они
говорили, чем больше воздуха одной и той же комнаты вдыхали они общим
вздохом, тем легче, тоньше и воздушной становились их взаимоотношения.
Помогая и становясь друг другу необходимыми как воздух, они почти не
нуждались в словах. Суровость и простота героических будней Якобинского
клуба не казались ей тягостными, и, смотря на жизнь ясными и простыми
глазами, она никогда не считала эту жизнь обещанием какого-то праздника.
Она счастлива была в этих бурях, в тысяче волнений, в бессонных ночах,
днях, неделях беспокойных скитаний по кипящему, взволнованному,
клокочущему Парижу.
Утолив голод, Робеспьер сказал, отвечая на собственные мысли:
- Барнав не страшен, страшен Бриссо, ибо что может быть страшнее, как
остановиться на полдороге, ведя за собой народ? Нация, вверяющая свою
жизнь неполноценному врачу, может испустить дух в минуту его хирургических
колебаний. Мне отвратителен Бриссо, мне отвратительны всякие полумеры.
Поверьте, друзья, пройдет полгода - они будут требовать войны для того,
чтобы раздразнить муравейник, и деспоты всей Европы кинутся для того,
чтобы спасти шкуру одного Капета. О, только бы не было войны, и Франция
найдет свой путь к свободе. Из наших якобинцев я боюсь только Виллара,
Бонненкарера и Дефье, - я думаю, что они шпионы короля. Из клуба
Кордельеров я боюсь Дантона, хотя мы больше всего доверили ему. Что
происходило вчера? Мне на всю жизнь запомнится это семнадцатое июля.
Кордельеры наложили на алтарь свободы, построенный на Марсовом поле, свою
петицию о республике. Мирно шли парижане, и что же сделал муниципалитет?
Он послал национальных гвардейцев Лафайета, и в семь часов вечера началась
гвардейская атака. Лафайетовские ряды бегом, стреляя беглым огнем по
толпе, ворвались на Марсово поле, развернув впервые за все время революции
красное знамя военного закона, под которым королевские офицеры вели войска
для подавления мятежей. Пусть не торопятся, - будет время, красное знамя
окажется у нас в руках. Сантер-пивовар наварит им пива. Две тысячи
санкюлотов, вооруженных пиками, пассивные граждане Сент-Антуанского
предместья, все требуют низвержения монархии и установления республики, а
я требую суда над королем. Но я презираю этого Бриссо, он может нам все
испортить, как чиновник, желающий выполнить дело только наполовину.
Симонна Эврар тихо сказала:
- Я удивляюсь, как вы вчера уцелели. Сегодня перед вечером уже расклеен
декрет, закрывающий ваши газеты. Муниципалитет угрожает вам террором.
Марат засмеялся:
- Проследите-ка за Национальным собранием! Я думаю, что нам сейчас
лучше всего вернуться в Париж! Пусть ухищряется в поимке Лафайет, но
помните, что Национальное собрание становится активным после такого
народного волнения, оно даже может издавать хорошие законы после мятежа.
Давайте воспользуемся этим, ибо, как только наступит спокойствие в Париже,
Национальное собрание снова приступит к изданию пагубных законов.
Пятеро собеседников замолкли. Лоран Басе ел громко, капли падали у него
с полей мокрой шляпы, волосы прилипли ко лбу, и сквозь тонкую рубашку,
промокшую насквозь, проглядывали загорелые плечи и волосатая грудь. Камилл
Демулен набивал табаком трубку, сдувая при этом пепел, горкой высыпанный
из трубки на угол стола. Робеспьер говорил:
- Бриссо бегает по Парижу, разыскивает очаги мятежей, происшедших на
Сан-Доминго и, как всегда, выступит с половинчатой речью, не называя имен,
опасаясь сказать полную правду, замазывая, запутывая, маскируя события.
Кажется, все ясно: до тех пор пока в колониях не будет свободного труда,
свободных людей, Сан-Доминго и Гаити будут очагами кровавых восстаний и
убийственных мятежей. О чем нужно поднять вопрос? О прекращении
спекуляции, о продаже по твердым ценам сахара и кофе со складов таких
биржевиков, как Дельбэ, Данкрэ, Баскари. Бриссо никогда не додумается до
этого, он никогда не нащупает настоящего очага восстаний.
Незадолго до рассвета буря утихла, пятеро сели в лодку. Через три часа
в разных местах из лодки выходили разные люди. На песчаном берегу около
моста Ошанж Марат и Симонна Эврар вышли на песчаную отмель. Лоран Басе
завел лодку в затон и последовал за ними.
6. ЛЕГИСЛАТИВА
Овца поедает тарантула.
Бюффон.
Национальное собрание кончило свою работу 30 сентября 1791 года. Оно
создало конституцию, сломившую французский феодализм и утвердившую
колоссальное неравенство граждан по имуществу. Буржуазия, решившая созвать
Законодательное собрание только активных граждан Франции, провела тот
принцип, что никто из членов Конституанты не может быть избран в
Законодательное собрание, осуществляющее конституцию. В Легислативу и
Законодательное собрание сошлись 264 депутата от буржуазной аристократии,
345 депутатов центра, всегда голосующих с правыми фельянами, и 136
якобинцев, которые заняли левые скамьи и самые верхние трибуны - гору:
торговые города Бордо, Марсель, так называемые депутаты Жиронды, взяли в
руки смычок первой скрипки, им вторил центр, но иногда их голоса
прерывались, когда на всю страну раздавались крики с верхушки, с горы,
когда якобинцы, монтаньяры вдруг объявили себя врагами Жиронды.
Третьего декабря 1791 года около входа в Национальное собрание дежурили
спешенные драгуны свободы. Зябнущие лошади дрожали; пританцовывая,
позванивая шпорами, ходили взад и вперед кавалеристы, как вдруг из-за
угла, среди огромной толпы народа выступила толпа матросов. Загорелые, с
острыми глазами, они катились волной по улицам и рассыпались шпалерами
около ворот. На тощих клячах, в экипажах, оставлявших длинные следы по
талому снегу, въехали в ворота семнадцать человек, богато одетых,
здоровых, упитанных.
Робеспьер с любопытством вглядывался в их лица; он шел в
Законодательное собрание с билетом простого гостя, ему хотелось слышать
речь господина Бриссо, обещавшую на сегодня "большой день", но его
чрезвычайно удивили въехавшие экипажи. Вот кучера, приготовляющие большую
синюю карточку, удостоверяющую право на вход.
Робеспьер всматривался в лица пассажиров. Вот знакомый конторщик
господина Массиака, вот счетовод сахарного спекулянта Дельбэ, а вот и
знакомый человек в шубе, отороченной мехом рыжей лисицы, остроносый, с
черной повязкой, закрывающей левый глаз, с большой тростью с набалдашником
из зеленого камня. А вот еще знакомый - это приказчик колониальной лавки
на углу улицы Генего. А вот капитан какого-то океанского корабля со
зверским лицом и рыжими баками, с трубкой такого размера, что, кажется, в
нее можно опустить грудного младенца, и вот остальные люди с выпученными
глазами угодливых клерков, чиновников для письма, бухгалтеров - холопов
господских цифр, с песьим оскалом голодных ртов, злыми, холодными,
недоверчивыми глазками - верных сторожей хозяйского сундука.
"Это зверинец, - думал Робеспьер. - Кто эти люди? Что это за
торжественное шествие мастеров бухгалтерии и актеров счетоводного
ремесла?"
Робеспьер занял свое место. Заседание уже шло. Какой-то неизвестный
человек, стоя на кафедре, кричал:
- Господин Болдуин, директор королевской типографии, раздает депутатам
бывшего Национального собрания огромные тома стенограмм напечатанных
ин-кварто. Вполне понятен протест нашего Законодательного собрания против
этого навязывания на шею нации расходов в тридцать пять тысяч семьсот
шестьдесят ливров для бывших членов бывшего Национального собрания. Я
предлагаю остановить эту раздачу.
- Нет ли возражающих? - спрашивает председатель.
Среди шума ничего не слышно. Председатель звонит в колокольчик и
кричит:
- В порядке дня отчет колониального комитета. Я спрашиваю собрание, не
хочет ли оно теперь же заслушать депутатов из Сен-Мало, приехавших сюда,
чтобы говорить на ту же тему?
Робеспьер смотрит. Собрание решает заслушать депутатов немедленно.
"Ах, вот это кто! - подумал Робеспьер. - Как, эти приказчики
колониальных магнатов, как, эти счетоводы сделались внезапно делегатами
Сен-Мало? Еще немного, и они, пожалуй, превратятся в делегатов с острова
Гаити".
Сзади послышался голос:
- Теперь понятно, почему нет сахара. До тех пор, пока не перережут всех
негров и мулатов, восстания не прекратятся в колониях. До тех пор, пока
колонии в агонии мятежа, Париж будет голодать.
Ему ответил второй голос:
- Если уничтожить рабов, то господа совсем перестанут доставлять сахар,
- кто же будет убирать плантажи?
Рядом с трибуной садятся депутаты из Сен-Мало. Человек с повязкой на
глазу, споткнувшись, поднимается на кафедру.
- Входишь, словно на эшафот, - сказал он довольно громко, обращаясь к
своим, сидевшим на скамьях.
- Практикуйся перед растратой! - крикнул ему один из бухгалтеров.
Человек с черной повязкой на глазу начал:
- Граждане, вам представлен вчера от господ комиссаров Генерального
собрания Франции, партии Сан-Доминго, документ, рисующий картину ужасающей
нищеты. Вы обрушились на эту часть французского владычества. Причина этих
пожаров существует и поныне. Вам, сидящим здесь, во Франции, известны
имена тех, что участвует в мятеже, чтобы уничтожить повсюду на земном шаре
основу всякой власти. Говорю вам, что северная часть Сан-Доминго сплошь
облита кровью белых и черных. В Париже есть друзья чернокожих, и если бы
усилия этих друзей увенчались успехом, если бы им удалось осуществить свои
пожелания, то мы снова увидели бы возобновление кровавых сцен людоедства.
Предшествующее Национальное собрание поставило колонии и их владения под
национальную охрану. Увы, это обещание нам не поможет. В настоящее время
комиссары колонии прибегают к вам, просят вашей защиты и помощи от
страшных бедствий и ужасов. Здесь сидят граждане из французского порта
Сен-Мало. В нем разгружаются колониальные грузы, отсюда везут в Париж
сахар и кофе. Граждане Сен-Мало не соблазнились ложной филантропией, они
совсем далеки от абстракции лживой философии. В границах колонии эти
граждане Сен-Мало видят людей, имеющих большое имущество и индустриальный
талант. Граждане Сен-Мало знают господ офицеров, генералов и лейтенантов,
стоящих, у власти в колониях. Граждане Сен-Мало уверяют вас, что они
ручаются за этих людей, - французские военные власти отличаются
справедливостью и оберегают интересы хозяев-колонистов. Помните, граждане,
что шесть миллионов французов существуют, кормятся и дышат только
благодаря тому, что колониальные хозяева владеют своими плантациями, но не
пеняйте, если эти шесть миллионов погибнут согласно позорному желанию,
которое выразило ваше Национальное собрание.
- Что?" что? - раздались голоса. Шум и крики прервали оратора. Кто-то
вскочил с места, выставив ноги вперед, встал на спинку нижнего кресла;
кто-то высоко поднял руку вперед и машет красным колпаком.
Робеспьер узнал их: это Лекуантр, Пюираво. Они кричат:
- Остановите грубияна, это обвинение ложно, это клевета против
Собрания! Если кто ищет у нас потерянных доходов, то, конечно, найдутся
люди, готовые их слушать, - так заткните им глотки. Представители нации,
вы покушаетесь на собственную честь, если дальше будете слушать
колониальных истцов и клеветников.
На левой встает Лякруа. Показывая на звонок председателя, он кричит:
- Не звоните, призовите лучше к порядку и уважению истцов. Если они
хотят, чтобы Законодательное собрание их слушало, не разрешайте им
говорить иначе.
Человек с черной повязкой на глазу скалит зубы, грозно смотрит одним
глазом по скамьям вверх. Председатель делает разочарованный жест, разводит
руками и обращается к нему с каким-то выговором. Счетоводы, бухгалтеры,
капитаны кораблей вскакивают с мест и кричат, пока, наконец, голос одного
оратора не выделяется ясно:
- С Францией покончено, вы виноваты в том, что разразился ужасный крах
со всевозможными последствиями. Вы распустили рабов.
Тут его снова прервали. Всеобщий ропот.
- Мы требуем самого необходимого, - вдруг загудел он, покрывая
негодующие голоса депутатов, - мы требуем водворения мира в Сан-Доминго,
мы требуем введения большой вооруженной силы, способной водворить
спокойствие железом и кровью. Если Франция - наша родина - не придет на
помощь хозяевам плантаций, то колонии будут разорены.
Законодательное собрание затихло. Человек с черной повязкой на глазу,
учитывая момент, вдруг переменил тон. Обстоятельно и сладко он произнес:
- Ваша мудрость продиктует те средства, которые предохранят французские
колонии от разорения. Что касается нас, то мы обязуемся поддерживать те
меры, которые вы сочтете необходимым предпринять.
Председатель встает с жестом, не лишенным патетики. Он произносит
формулу, определяющую поведение собрания. Среди затихающего шума раздается
его голос:
Законодательное собрание заслушало с самым горестным интересом
повествования о несчастиях, поразивших наши колонии. Каково бы ни было
расстояние, отделяющее Францию, каковы бы ни были океаны между нами и
колонистами отдаленных островов, Законодательное собрание с непоколебимым
усердием и мужеством предпримет все, чтобы помочь Несчастным.
- Не слишком ли большие посулы? - крикнул Робеспьер.
Председатель не обратил внимания на этот крик, но отступил шаг назад и
добавил:
- Только Законодательное собрание проницательным взглядом сумеет
отыскать источник происшедших зол и несчастий.
Затем, сделав небольшую ораторскую паузу, он произнес:
- Собрание приглашает всех граждан, делегатов Сен-Мало, участвовать в
заседании.
Раздаются аплодисменты, и вдруг на трибуне появляется не кто иной, как
сам господин Массиак. Прерывающимся, охрипшим голосом он кричит:
- Вы заслушали истцов и уголовного прокурора в лице этих бесстрастных и
доблестных офицеров, вы заслушали уполномоченных комиссаров от всех
комиссаров колоний, и если вы хотите соблюдать ваш долг перед богом и
людьми, то ускорьте решение всех вопросов, связанных с судьбой несчастных
колонистов, докажите же этим умоляющим вас душам, что Франция не
намеревается покинуть их в постигшей беде, что восстание рабов не будет
покрыто еще большим преступлением - равнодушием метрополии к
колониям-кормилицам. Я знаю твердо, что в этом городе, что в столице
Франции... - голос Массиака сорвался: по рядам собрания пошел ропот.
Массиак закончил: - ...я знаю, что в этом городе существует некий очаг
клеветы, злодейства и бунта.
Массиак быстро сошел с трибуны. Слова его были настолько резки, а голос
настолько сиплым, появление следующего оратора - настолько быстрым, что
собрание не успело реагировать, тем более что Лякруа, громовым басом
произнеся одну фразу, всех призвал к порядку.
- Я предлагаю, чтобы Законодательное собрание, отложив все остальные
дела, посвятило внимание вопросу о колониях.
На трибуне появляется господин Верньо.
"Однако, - подумал Робеспьер, - Жиронда сыплет ораторами, как горохом.
Какие бойкие люди, какие самонадеянные голоса!"
Верньо говорил:
- Невозможно допустить, чтобы колониальные комитеты делали сегодня свои
отчеты Законодательному собранию. Граждане комиссары из Сан-Доминго вчера
вечером читали вам свою длинную петицию, и в комитете возникла совершенно
ненужная и лишняя работа, которая задержит представление полного отчета.
Вместо того чтобы комитету говорить о принципах основанных колоний, ему
приходится разбираться в бумагах, доставленных в большом количестве в
комитет от колоний. Сведения приходят со всех сторон, и даже мне сейчас
вручили индивидуальные петиции, имеющие, по-видимому, также какое-то
отношение к колонистам.
Верньо зачитал несколько писем от пассажиров французских кораблей,
прибывших из города Капа, с острова Гаити пароходами. Во Франции они были
подвергнуты карантину, арестованы и схвачены по подозрению в
принадлежности к мятежной организации колоний. Эти пассажиры океанских
кораблей спрашивают: где же хуже, в революционном Бресте или на обломках
Капа, охваченного пожаром восстаний?
Скомкав последнюю фразу, Верньо сошел с трибуны, и вот появился главный
враг Робеспьера. Гражданин Бриссо, подслеповатый, сутулый, входит на
трибуну с таким видом, как будто он родился государственным деятелем и
законодателем.
"Вот герои нынешней политики", - подумал Робеспьер и крикнул с места:
- Бриссо, почем продаешь облигации Северо-Американских Штатов?
Бриссо не ответил, - победители великодушны. Он с видом спокойного
достоинства начал свою речь:
- Я дал торжественное обещание к первому декабря найти и выдать вам
зачинщиков мятежа в колониях. Граждане, я исполнил свое обещание...
Красноречивая пауза, Собрание затаило дух. Бриссо ораторски
воспользовался этой паузой и, для того чтобы еще более напрячь внимание
депутатов, кокетливо произнес:
- Я готов говорить, я спрашиваю Собрание, хочет ли оно меня слушать?
Аплодисменты были ему ответом.
Но заряд пропал даром. Председатель получил записку и, встав рядом с
Бриссо, словно закрывая ему глотку ладонью, заявил Собранию:
- Поступило предложение отсрочить на десять дней обсуждение
колониальных в опросов...
И опять сбоку вклинилась голова Массиака: не прося слова, он кричал
петушком:
- Я имею честь уверить вас, милостивые государи...
При словах "милостивые государи" ропот пронесся по Собранию.
- Господа... граждане, - поправился Массиак, - я имею честь уверить
вас, что отчет колониального комитета представляет собой тяжелую,
длительную работу, что всякий доклад перед этим отчетом комитета будет
умело обдуманным докладом. Я прошу вас, я умоляю вас во имя интересов
Франции, чтобы вы уполномочили добиться у морского министра расследования,
разыскали факты в официальных донесениях, которые скопились у него за
время страшных мятежей и буйств цветнокожих колоний.
Гаран-Кулон, обменявшись знаками с Массиаком, добавил, несмотря на то,
что колокольчик председателя готов был призвать непрошенных ораторов к
порядку.
- Я не возражаю против какой бы то ни было отсрочки. Сведения,
полученные комитетом колоний, сильно расшатали его работу. Конституанта
издала декрет о правах цветнокожих такого сорта, что если в разных местах
острова вздумают осуществить этот декрет, то ежеминутно может вспыхнуть
новый пожар в колониях, - поэтому во всех работах Учредительного собрания
мы категорически требуем, в целях предотвращения новых беспорядков, как
можно скорее декретировать защиту колонистов. Ваша мудрость, граждане,
должна подсказать вам содержание этого декрета.
- Довольно прений, - закричал Верньо, - довольно споров, мы хотим
слушать Бриссо!
Собрание настораживается, депутаты садятся поудобнее, Бриссо начинает
речь.
- Ужасные события повергли Сан-Доминго в отчаяние. Внезапно, как
кровавая гроза, разразились восстания черных людей, самые страшные и самые
грандиозные, какие только видел когда-либо мир. Медленные и неправильные
меры предосторожности повели к тому, что раскол на два лагеря упрочился,
мятежники росли в количестве, и в конце концов, ввиду неизбежной
опасности, французские хозяева Сан-Доминго, увы, обратились за помощью к
иностранным войскам, и после нескольких сражений, - которые, правда, в
Европе были бы названы скорее перестрелкой, - те, кого вы считаете
виновными, были принуждены просить пощады, и было восстановлено
сомнительное спокойствие. Но при этом было разгромлено огромное количество
сахарных и кофейных складов, убито или повешено от пяти до шести тысяч
негров, перерезано от пятисот до шестисот белых. Печальны результаты,
ужасное несчастье, отклик которых отзывается на балансе торговли и на
частных состояниях. Я хочу найти источник этого зла, найти его причину и
выдать его зачинщиков.
После первых трех лет составления и аннулирования декретов и
противоречивых отчетов положение наших островов оставалось еще
неизвестным; это объясняется тем, что секрет был в руках людей, державших
нити всех заговоров. Наконец, будет выявлена истина. Вместе с Ювеналом я
скажу: пусть бледнеют те, души которых оледенели при воспоминании о
стольких преступлениях. Но здесь вы не увидите оттенка партийности.
Законодатель не должен брать за основу ссоры индивидуумов. Законодатель,
подобно божеству, может быть оскорбляем в своем святилище, но, подобно
божеству, он должен презирать оскорбления и мстить за них, продолжая
делать добро. Следует, наконец, разорвать покров и сказать, что это было
не только восстание черных, но также и восстание _белых, которых следует
наказать, белых, которые, желая стать независимыми, одновременно желали
освободить себя и от законов равенства_, противоречащих их гордости, и от
_долгов_, мешавших их пристрастию к развлечениям, - вот что следует
доказать.
Население Сан-Доминго состоит из четырех классов индивидуумов: белых
колонистов, мелкопоместных белых, цветных людей и рабов. Белые колонисты
представляют собой людей двух родов: не имеющих долгов, потому что они
сумели внести порядок в свои дела, привязаны к Франции и любят цветных
людей, которых они считают опорой колонии; колонистов-расточителей,
ведущих рассеянный и непроизводительный образ жизни, которые не любят ни
французских законов, ни цветных людей. Они не любят французские законы,
потому что режиму свободы не известны просрочки векселей и всевозможные
отсрочки. Они не любят цветных людей, потому что последние, не имея долгов
и регулярно ведя свои дела, захотят выполнения законов. Таким образом,
враги цветных людей оказываются также врагами нашей конституции, несмотря
на то, что равенство не является ее базой; но, опрокинув деспотизм всякого
рода, она все же сохранила деспотизм белой кожи. Этот род белых
колонистов, желая продлить тиранию и избавиться от долгов, направлял
колонии по пути к независимой аристократии. Хотите ли сразу узнать этих
людей? Вот слова одного из них, обращенные к королю: "Государь, ваш двор
полон креолами".
Он был прав; между ними и придворными существовало родство порока,
аристократизма и деспотизма. (Аплодисменты.) Этот класс колонистов имеет
очень сильное влияние на мелкопоместных белых, которые являются пасынками
Европы и которые все свои надежды полагают на грабежи владений цветных
людей. Цветные люди, требования которых внушают такой интерес, являются
людьми, рожденными от белых и африканок. Они составляют собой третье
сословие колоний. Этот полезный и трудолюбивый класс людей состоит из
владельцев и ремесленников; они являются друзьями порядка и законов и
желают жить под их властью, потому что проявление законной власти не
ощущается людьми, руководимыми чистыми побуждениями.
Последним классом является класс рабов. Я не буду рисовать вам двойную
степень рабства и жестокости. Услышав заколдованное слово "свобода", негр
ощутил волнение, так как сердце черного также бьется для свободы.
(Аплодисменты.) Что же произошло? Рабы спокойно остались в оковах, и они
не пытались бы их разорвать без вмешательства ужасных людей, которых вы
научитесь узнавать. Владельцы и богатые люди, желавшие получить хорошее
колониальное правительство, предпочли мятеж контрреволюции. Цветные люди,
пламеневшие справедливой надеждой к догмату равенства, с любовью думали о
революционной Франции. Напротив того, колонисты-расточители отвергли ее.
Эти люди, которые, как мы видели, служили слугами двору и вместе с тем
народу, брали, оставляли, снова брали знаки деспотизма и национальных
цветов.
При известии о революции администрация Сан-Доминго возбудила
преследование против цветных людей и вызвала недовольство военных. На
Мартинике поступили более умело: все классы были одновременно
восстановлены друг против Друга, и контрреволюция произошла при помощи
соблазненных и введенных в заблуждение мулатов. В Сан-Доминго ею
руководили белые. На Мартинике они служили только орудием борьбы.
Повсеместно необузданное население состояло на службе только
колонистов-расточителей, ибо честные люди никого не покупали и не
нанимали. Они деньгами колоний оплачивали свои мнимопатриотические отряды,
так что каждому человеку приходилось по восемь франков и семь су. Понятно,
каким образом этой партии удалось, несмотря на свою немногочисленность,
покорить города, господствовавшие над деревнями.
Они покоряли города при посредстве штыков, состоявших у них на
жалованье. Такова партия, которой мы должны приписать несчастия колоний.
Контрреволюционеры Франции действовали с ней заодно. Одни хотели вырвать
колонии из рук Франции, другие мечтали отнять их у революции; каждый
толкал друг друга на восстание, потому что беспорядки были целью как
одних, так и других.
Третьим проектом был проект независимости. Некоторые хотели отделиться
от метрополии; этому должно было благоприятствовать восстание негров. Они
стремились к независимой тирании, потому что тирания составляла их радость
и потому что независимость могла погасить их долги. Я могу подтвердить эти
предположения фактами. "Сан-Доминго никогда не был покорен, никогда не был
приобретен, некогда был независим... Сан-Доминго самостоятелен; его зря
называют колонией, - он представляет собой настоящее государство..."
Таковы выражения, которые можно найти во всех документах,
опубликованных той нелегальной депутацией, которая предстала перед
Генеральными штатами и которая еще более нелегальным образом руководила
действиями Национального собрания в отношении к колониям. Последите за их
поведением в ту эпоху. В письме от двенадцатого августа тысяча семьсот
восемьдесят девятого года, послужившем началом всем смутам, один из них
писал: "Здесь все пьяны свободой; следует привязать цветных людей"; словом
"привязать" он хотел сказать "заковать". Из центра Парижа эти депутаты
диктовали смертные приговоры, которые тщательно выполнялись комитетами,
составившимися в колониях. Они советовали не допускать во Францию въезда
ни одного из цветных людей, открывать и просматривать их корреспонденцию.
Руководясь все тем же духом независимости и опасаясь власти
министерства, они восставали против того, чтобы в колонии были посланы
войсковые отряды; они подбивали колонистов препятствовать их высадке, если
бы таковые прибыли. Преследуя одну и ту же систему, они советовали
министерству дать цветным людям титул граждан их владений, боясь, как бы
иначе министерство не приблизило их к себе. "Если для них можно сделать
какое-либо добро, то надо, чтобы это добро было сделано через нас", -
говорили они. Если тайная цель независимости возбудила какие-либо
сомнения, то было бы достаточно вспомнить все прежние их попытки. Они
советуют комитетам и колониальным собраниям по своему усмотрению менять
конституцию, которая им будет дана. "Сделайте так, - писали они, - чтобы
колониальные собрания получили большее влияние, нежели исполнительная
власть". Наконец, они с коварной ловкостью организовали систему терроров,
которой они запугивали Национальное собрание и которая порождала смуты,
предсказывая их.
Надо ли вам напоминать о знаменитом декрете собрания в Сен-Марка
двадцать восьмого марта тысяча семьсот девяностого года? Надо ли вам
напоминать о схватках этих двух собраний, которые, будучи соперниками в
заговоре против метрополии, имели совершенно различную судьбу? Одно из них
было наказано и покинуто, другое получило похвалу и награду, потому что
общим желанием было иметь одну партию и потому что большинство страдало
болезнью статуй. (Аплодисменты.)
Повсеместно колонисты грозили разрывом, говорили вслух о том, что они
хотят общаться только с королем и что от Национального собрания они примут
только торговые законы, которые могут войти в силу лишь после того, как о
них будет сообщено колониям. Таким образом, Франция могла истратить
миллионы на поддержку и покровительство жадным и расточительным
колонистам, которые, будучи жестокими и дерзкими господами, насмехались
над человечностью, унижая рабов. Они овладели бы вскоре даже их торговыми
отношениями; они перенесли бы их туда, куда хотели, и этим лишили бы
торговой и промышленной помощи те шесть миллионов французов, которых они
как будто хотят приобщить к своей судьбе. Нет, никогда судьба свободной
Франции не будет зависеть от колоний; она будет зависеть только от нее
самой и только от самой Франции.
То же самое поведение проводилось на Мартинике, и граждане Моро де
Сен-Мери и Диллон, избранные без голосования, то есть нелегально
нелегальным собранием, не говорили Национальному собранию, что колония "не
хотела никакого иного общения с королем, кроме того, которое могло бы
обеспечить ей право "veto", по выражению гражданина Дебух, президента
колониального собрания.
Посмотрите на постановление этого собрания, которое открывает свои
двери всем иностранцам. Посмотрите на этих колонистов, которые хотели
обратить в пепел город святого Петра, чтобы похоронить под развалинами все
акты метрополии. Нельзя не слышать этого концерта, который по последнему
анализу всячески устремлялся к освобождению и независимости.
Декрет двенадцатого октября тысяча семьсот девяностого года застал
колонии готовыми к вспышке. Существовавшая общественная сила мешала
мятежникам. Ожидались новые солдаты, которых надеялись легко ввести в
заблуждение. Патриотизма не существовало нигде - ни в собрании Сен-Марка,
ни в сердцах Модюи и Пейнера, ни среди членов западного комитета.
Независимые агитаторы на мгновение надели на себя его маску; батальоны
Нормандии и Артуа были введены в заблуждение; Модюи потерял голову,
собрание Сен-Марка снова завоевало большое влияние, и система
независимости увеличила-надежды и средства.
Декретом двенадцатого октября собрание Сен-Марка приносилось в жертву
мелкой мести, а цветные люди - собранию Сен-Марка. Колониальный комитет
полагал, что сможет двусмысленной речью послужить и нашим и вашим; ему не
удалось удовлетворить ни одну из них. Наконец, декрет пятнадцатого мая
тысяча семьсот девяносто первого года дал права активных граждан цветным
людям. В неи...
