Анатолий Виноградов. Черный консул
страница №14
...ие, но черные снова вооружены,и мне нужны силы, чтобы их разоружить. Болезнь делает здесь страшные
успехи, и невозможно рассчитать, на чем она остановится... Возможно, что к
октябрю в Сан-Доминго не останется и четырех тысяч человек французских
войск. Судите же, каково будет мое положение... Мое здоровье все еще
плохо, и если бы мое положение было настолько прочно, чтобы мне можно было
не беспокоиться, могу вас уверить, что я попросил бы у вас заместителя, но
я буду делать все возможное и беречься, чтобы продержаться здесь еще шесть
месяцев. К тому времени я все окончу, если конечно, морской министр не
будет забывать обо мне, как он это делал до сих пор...
Не следует оставлять Туссена на свободе. Заключите его где-нибудь
внутри республики, с тем чтобы он никогда более не увидел Сан-Доминго".
Генерал-капитан Леклерк спал, он выпил большую золотую чашку капского
рома, густого, золотистого, ароматичного. Полина Леклерк поздравила его с
успехом большого и сложного дня.
Четырехмачтовый фрегат, напрягая паруса и клонясь на левый бок, уже
четырнадцать часов везет негрского апостола по волнам океана. Усиленные
патрули утром и вечером, легкая перестрелка в Деннери. Шестьдесят восемь
негрских трупов, повисших на кофейных деревьях, и полная тишина.
Веранда закутана муслином, погашена лампа с четырнадцатью кокосовыми
фитилями, шандалы со спермацетовыми свечами, бронзовые, со стеблями
голубого севрского фарфора, догорели один за другим. Походная кровать и
человек в белом, слегка всхрапывающий и откинувший руку далеко назад. Вот
зрелище походного кабинета генерала.
Госпожа Полина Леклерк-Бонапарт спит в больших покоях, слуги и две
камеристки чутко спят в соседних комнатах.
И вдруг, среди полного покоя ночи, падение шандала разбудило Леклерка.
Он встал, быстро нащупал огниво, но был повален. Холодная рукоятка
зацепила его висок, он схватил тонкую хрупкую руку человека, стремившегося
его убить, схватил его руку так грубо, что хрупнули кости и нож выпал из
рук покушавшегося. Но другая рука схватила его за горло, началась борьба.
Леклерк почувствовал, что перед ним женщина; быстро сдернул ремень с
походной кровати, он перевязал ей руки за спину и тем же ремнем скрутил ей
ноги ниже щиколоток. Все это молча, без единого крика. Потом спросил:
- Вы одна?
- Одна, - сказала она.
Леклерк зажег свечу. Перед ним на полу с разбитой нижней губой, из
которой струилась тонкая полоска крови, лежала женщина. Леклерк сразу
узнал француженку.
- Ну, что же все это значит? - спросил Леклерк.
- Это значит, что вы опозорили Францию. Это значит, вы на много лет
запятнали Республику, вы совершили бесчестный поступок, весь остров
заговорит про предательство, все поднимутся как один человек. То, что вы
делали, долго не умрет. То, что делали лучите люди Республики, вы
уничтожили одним бесчестным жестом подлой политики.
- Ах, вот как! - сказал Леклерк. - Кто вы такая?
- Я не обязана отвечать на этот вопрос.
- Чего вы хотели?
- Зарезать предателя Франции, предателя Туссена.
- Он ваш любовник? - спросил Леклерк с солдатской наглостью.
- Стыдитесь генерал! - ответила женщина. - Вы не знаете, кто этот
человек, вы не знаете, что у него не было своей жизни, вы не знаете, как к
нему относятся люди. До появления вашей эскадры, до сожжения Капа никто не
сделал столько на земле добра, сколько сделал этот старый негр. Его чтили
французские дети, матери выносили на дорогу ребят, чтобы показать путь, по
которому проходил их вождь.
- Вы француженка? - прервал ее Леклерк.
- Да.
- Член Якобинского клуба?
- Да.
- Как ваше имя?
Женщина молчала. Леклерк подошел, развязал ремень и сказал:
- Вы знаете, что вас ждет? Садитесь за стол и пишите.
Девушка встала, расправила руки. Леклерк быстро убрал ее нож и положил
перед собой большой корабельный пистолет, взведя курок.
- Если вы патриотка, - сказал он ей, - вы обязаны сказать, кто подослал
вас. Раскаяние ваше произведет хорошее впечатление на суд, и даже больше
того, я обещаю отпустить вас.
- Меня никто не посылал, я послушалась первого порыва возмущенного
сердца, я совсем не нуждаюсь в вашей пощаде. Что будет представлять дальше
жизнь здесь и во Франции? Здесь вы испортили все, что за четыре года
сделано этим человеком. Ему и его друзьям удалось показать неслыханный в
мире опыт. Как только исчезло рабство, как только труд стал свободным, как
только исчезло порабощение человека человеком, то презираемая вами раса
показала, что она лучше и умнее своих поработителей. Помните, старик, что
с вами говорит человек, которому уже ничего не страшно.
Леклерк вздрогнул. Уже с утра его томил озноб, в самую жаркую пору он
пил большими стаканами крепчайший ром. Теперь вдруг этот озноб усилился, и
он почувствовал, что еще секунда, и застучат зубы. Не помня себя, он
говорил:
- Ваши черные с каждым днем становятся все более дерзкими, я должен
работать над их разрушением. У меня едва остается девять тысяч французских
солдат, все остальные ненадежны. Вот почему я не мог тронуть всех и взял
только одного Туссена. Голос французской крови должен подсказать вам...
Тут озноб прошел.
"Что это я говорю? Кому это я говорю?" - подумал Леклерк.
Взяв пистолет в правую руку и наведя его на женщину, Леклерк, пятясь,
подошел к двери и тронул за плечи храпящего ординарца. Тот, спросонья
вздрагивая веками, встал перед генералом.
Леклерк сказал:
- Пишегрю, сейчас же позови полковника Брюнэ или начальника штаба.
Никого не буди.
- Полковник Брюнэ еще не прибыл, - ответил Пишегрю.
- Тогда военного прокурора Гальбо.
Пишегрю вышел.
Гальбо явился почти мгновенно, он не ложился еще спать. Позванивая
шпорами, он вошел на веранду и по-военному приветствовал Леклерка. Леклерк
коротко и отрывисто сказал:
- Эта женщина - любовница Туссена, она подослана им и сама призналась,
что намеревалась меня убить по предписанию Черного генерала. Вот
вещественное доказательство - нож, отнятый мною у нее, и вот шандал с
поломанными свечами и разбитым фарфором - она его уронила в темноте.
Достаточно ли этих улик, гражданин прокурор?
Девушка казалась безучастной. Морщины залегли у нее между бровями, она
молчала и не смотрела на говоривших.
Гальбо оглядел ее с ног до головы, поправил свой головной убор,
молодцевато подтянулся и сказал:
- Генеральный капитан, достаточно вашего слова, и никаких улик не
требуется, кроме вашего показания. Военный суд сейчас соберется.
Второй ординарец с пистолетом в руке, послушный кивку головы военного
прокурора, подошел к женщине. Она пошла, как тень, и долго еще виднелась
белым пятном в темноте сада. Белое пятно исчезло за оградой вместе с
затихающим звоном шпор военного прокурора.
Под утро на островке тело казненной девушки было зарыто. История
сохранила только один документ: шестеро драгун были приговорены
полковником Брюнэ 13 июня 1802 года к получасовому стоянию под ружьем с
зачетом трудностей предшествующего похода, то есть фактически оставлены
без наказания. В графе "вина" проставлено было только: "Сношение с
проституткой, казненной за покушение на генерал-губернатора".
Леклерк старался заснуть в эту ночь, но это удавалось ему урывками.
Перед утром тени деревьев сползали медленно, бросая фантастические узоры
на покровы и ткани. Леклерк вскочил. Подняв голову с подушки, он
внимательно смотрел на черную, меняющуюся, расплывчатую тень; она менялась
слишком быстро - он сразу понял, что на дереве есть человек. Было еще
настолько темно, что по движению нельзя было определить, куда устремляется
тень. Но вот она вдруг круто спустилась с дерева, словно ушла вниз
головой. Леклерк, задрожав всем телом, вскочил с кровати и хотел кричать.
От стены совершенно ясно отделилась черная фигура. Закинув голову назад и
комкая матрац, генерал сделал страшное напряжение, чтобы крикнуть дико,
нечеловечески, но сдавленное горло не выпустило даже сипения. Черный
генерал подходил к нему тихими шагами. Это был Туссен Лувертюр.
Доктор держал генерала за руку.
- Пульс нормальный, - говорил он Полине Леклерк. - Легкое удушье от
выпитого вина. Надо очистить желудок и сделать кровопускание.
При слове "кровопускание" Леклерк проснулся. Он чувствовал себя легко,
и ночное происшествие казалось тяжелым сном. Но пришедший в полдень Брюнэ
предложил на конфирмацию приговор к смертной казни через повешение
женщины, отказавшейся себя назвать.
- Простите, генерал, мои офицеры поторопились, - сказал Брюнэ, - дело
уже сделано.
Леклерк мрачно подписал приговор и сказал Брюнэ о том, что его
беспокоит штаб-квартира. По совету адъютанта Леклерк переехал в другое
помещение. Низ был превращен в крепость, верх - в канцелярию и спальню
Леклерка.
Полина Бонапарт-Леклерк давно жила не с мужем. Антуан Метраль, участник
экспедиции, писал в 1825 году, что, увлеченная красавцем драгуном
Умбертом, она отдельно поселилась на склоне приморского холма. Носимая в
паланкине, она часами проводила время на отмели, окруженная музыкантами,
певцами и красивыми парами влюбленных мужчин и женщин, юных креолок -
богинь любви и спутниц тех французских офицеров, которые "за красоту"
получили бессрочный отпуск в свиту жены Леклерка. "Взрыв желтой лихорадки
резко изменил нравы армии", - пишет Метраль. Горсточка героических женщин
бросилась в госпитали и лазареты. Лихорадка уносила тысячи людей. Гибли
солдаты, врачи, офицеры, но негры и мулаты вовсе не болели. Леклерк видел,
как таяла армия. Тем временем жена правителя разыгрывала то "Венеру",
плывущую в корабле-раковине по розовым волнам вечернего моря, то
Клеопатру, приглашавшую всех разделить буйные радости этого нового "пира
во время чумы". Красивые черные эфебы тринадцати-четырнадцати лет
прислуживали этой "царице пира" за ужином и позже. Полина сама говорила,
что "если смерть так близка, то необходимо встретить ее картинами
французского "Декамерона". Чрезмерно занятый Леклерк долго не видел этого.
Наконец увидел. Под видом спасения жены от опасности желтой лихорадки он
потребовал отъезда ее в Париж.
Полина Бонапарт отбыла в Париж.
Три корабля один за другим отплывали от Кала. Первый вез донесение
Леклерка о том, что он приступил к исполнению инструкции Первого консула -
вырвать с корнем мозг и сердце негрского племени, переловить вождей и
выслать их во Францию.
Второй - четырехмачтовый фрегат "Герой" - вез в кандалах прикованного
цепью в тесной носовой каюте, обитой железом и пробковым деревом, Туссена
Лувертюра. В кормовой каюте в деревянных клетках плакали старая негритянка
и ее дети. Один раз в сутки им давали пищу. Дочь Туссена качала на руках
умирающего ребенка; не хватало воды, у нее иссякло молоко.
На третьем корабле старый адмирал в большой кают-компании, окруженный
офицерами, за обеденным столом занимал изящной, веселой беседой красивую
сестру Первого консула, жену правителя Леклерка, Марию Полину
Бонапарт-Леклерк. Молодая женщина щебетала, как птица, она мечтала о
Париже и вздыхала о брате, как о чужом человеке. Тончайшие ломти мягкого
золотистого ананаса, тридцать семь сортов антильского варенья, кипящее и
пенистое вино украшали стол. Военный шестидесятипушечный бриг мчался по
волнам без качки и кренов, его громадные паруса глотали ветер, и под
бушпритом волны кипели и пенились, как вино в бокалах веселящихся
офицеров, провожающих жену правителя Сан-Доминго во Францию, где она
станет снова сестрой Первого консула.
Адмирал Вилларэ де Жуайез, старый аристократ, уцелевший при всех
режимах, вез секретный пакет с надписью "строгая тайна". В пакете было
письмо, - оно до сих пор хранится в Морском архиве Третьей французской
республики. Вот что в нем написано:
ГЕНЕРАЛ-КАПИТАН - МОРСКОМУ МИНИСТРУ ДЕКРЕ
"22 прериаля 10 года (11 июня 1802)
Строгая тайна.
Гражданин министр, вот я послал во Францию этого человека,
представляющего собой столь страшную опасность для острова.
Следует, гражданин министр, чтобы правительство поместило его в глухую,
изолированную крепость, где-нибудь в глубине Франции, чтобы у него никогда
не появилась возможность вернуться в Сан-Доминго, где он пользуется
неограниченной властью и влиянием апостола какой-то секты. Если этот
человек появится в Сан-Доминго через три года, то, уверяю вас, он сможет в
три дня разрушить здесь все, что успеет сделать Франция...
Я отнял у черных людей их точку опоры, но, увы, я чувствую себя до
крайности слабым, я поддерживаю свои физические силы лишь необычайным
напряжением нравственной воли.
Прошу вас настоятельно, пришлите мне помощь, без этого я не смогу
предпринять разоружения, предписанного мне инструкцией. Я без снаряжения,
я не являюсь хозяином в колонии. Пришлите мне деньги, армия в крайней
нужде.
Гражданин министр, сделайте же для нас хоть что-нибудь. Не оставляйте
нас в забвении, как вы делали это до сих пор. Сознаюсь вам, что это
забвение - единственный повод к тому отвращению, которое возникло во мне
при выполнении порученного мне Францией очень трудного предприятия."
В океане, приблизительно на меридиане Саргассова моря, ночью
встретились два корабля. Мигали бортовые огни, цветные фонарные сигналы
понеслись через лунную ночь над волнами. На адмиральском корабле матросы
говорили:
- Этот господин, жену которого мы везем, господин Шарль Виктор
Эммануэль д'Остэн. Я о нем узнал всю подноготную. Ему тридцать два года, а
он седой, состарился в итальянском походе. Сейчас торжествует - отправил
негритянского вождя во Францию.
На палубе курили офицеры, сидели камеристки Марии Полины Бонапарт.
Офицеры говорили шепотом:
- В день восемнадцатого брюмера старик оказал важную услугу Первому
консулу, вот почему Леклерк д'Остэн получил руку Марии Полины. Она ведь
действительно хороша, - произнес молодой лейтенант.
- Избави меня боже от такой хорошести, - произнес другой офицер. - Хуже
всего, что Первый консул не помнит о родственных связях.
- Тем лучше, - сказал один офицер.
- Тем хуже для мужа его сестры, - ответил другой.
На вахте прозвонила рында, хотя никакого тумана не было. Издалека
виднелись топовые огни встречного корабля, потом сквозь летнюю ночь
пронесся звездообразный сигнал. Франция передавала привет Франции,
встречный корабль "Гермес" салютовал адмиральскому бригу.
Адмирал давно уже покоился в капитанской каюте. Капитан ночевал в каюте
первого штурмана, штурман - в каюте помощника капитана. Все чины были
перепутаны и снижены на два ранга ради того, чтобы супруга правителя Мария
Полина Леклерк со своей свитой могла спокойно занимать шесть светлых кают
с клавесином, туалетным столиком, библиотекой, ванной комнатой и уборной
адмиральских покоев.
Встречный корабль с борта салютовал шестью выстрелами адмиральскому
кораблю. Получил свободный пропуск и двинулся дальше.
На нем плыли две тысячи вооруженных каторжан, законтрактованных в
Тулоне, в Марселе и Бресте для войны на Антильских островах. Каждый
получал кусок земли, факторию свободного негра, по представлению ротного
командира, который должен был удостоверить, что этот солдат действительно
убил двадцать человек, что он не отказывался ни от каких операций и что он
беспрекословно выполнял все приказания. А в капитанской каюте "Гермеса"
лежал пакет, адресованный в Сан-Доминго. Он был датирован:
"ПАРИЖ
25 прериаля 10 года (14 июня 1802)
МИНИСТЕРСТВО МОРСКОЕ И КОЛОНИЙ
Министр Декре
ГЕНЕРАЛ-КАПИТАНУ ЛЕКЛЕРКУ, САН-ДОМИНГО
Гражданин Генерал-Капитан, текст закона от 30 флореаля, несколько
оттисков которого я вам посылаю, согласно полученному приказанию, не может
и не должен, конечно, упоминать о колонии Сан-Доминго. Номинально он
применим, в части, касающейся восстановления рабства, лишь к тем
учреждениям, в которые мы вольемся после всеобщего мира, и к восточным
колониям, но вы обязаны принять его как безусловное восстановление
торговли неграми, - в этом нуждаются все наши колониальные владения.
Именно относительно этого оба пункта, теснейшим образом связанные друг с
другом, столь же щекотливы, сколь и значительны. Я имею передать вам
намерения и распоряжения правительства. В том, что касается возврата к
прежнему режиму черных, естественно вы проявите некоторую дипломатическую
сметливость и политическую осторожность, в силу кровавой борьбы, из
которой вы только что вышли славным победителем. Правительство говорит
вам: не спешите с немедленным свержением ложного кумира свободы, во имя
которого, увы, в самой Франции пролито столько напрасной крови. Это
значило бы поспешностью вызвать войну. Вам предписывается в течение еще
некоторого, очень краткого промежутка военная бдительность и дисциплина в
ваших войсках. Эти условия полевого и военного положения должны постепенно
и неуклонно переходить в позитивное рабство цветных и черных людей ваших
колоний. Главное необходимо, чтобы сменяя военную власть, законные
рабовладельцы хорошо обращались с неграми и привязывали бы их к своему
господству. Они должны почувствовать сравнительную разницу между
тираническим ярмом военного закона и правами своих законных владельцев.
Тогда наступит момент вернуть черных и цветных людей в их естественные
условия, от которых они были освобождены только в силу роковой
случайности. Что касается торговли неграми, то она более чем когда-либо
необходима в целях рекрутирования рабочей силы для мастерских и
предприятий после того огромного опустошения, которое было произведено в
них десятилетними волнениями, в силу чего свободные места остались
незамещенными.
Итак, ваша цель в Сан-Доминго - поощрять негроторговлю, бесспорно
поощряя покупателя уверением в том, что его права покупщика негрской силы
ограждены законами Французской республики.
Но вообще говоря, гражданин генерал, вы должны быть подчинены мудрости
ваших намерений, и даже в деле обнародования этого закона, о котором
хлопочет правительство, вы приостановите публикацию его, если сочтете это
удобным. Обстоятельства подскажут вам, какие решения нужно будет принять
немедленно, и, конечно, никто лучше вас не сможет оценить эти
обстоятельства.
Будучи не уверен в том решении, которое вы сочтете нужным принять
немедленно, я воздерживаюсь от письма к гражданину начальнику колониальной
полиции, но я не сомневаюсь в том, что ваше доверие к нему побудит вас
посоветоваться с ним по вопросу о документе столь высокой значимости".
К этому документу было приложено письмо на имя генерала Ришпанса в
Гваделупе, в котором в категорической форме предлагалось немедленное
установление рабства. Письмо на имя Ришпанса кончалось особым упоминанием
двух параграфов нового закона.
"1. Установление в мастерских полицейского надзора и законов порядка
работ, настолько активных, что они будут превосходить дисциплину прежнего
рабства. 2. Благоприятное отношение к торговле неграми, причем покупателям
следует давать полную юридическую гарантию относительно рабства черных,
которых они будут приобретать от французских и иностранных
судовладельцев..."
Генерал Леклерк со штабом переселился в Сан-Доминго. Молодые люди
Туссена, полковые адъютанты, секретари, преданная его делу молодежь были
расстреляны. Дессалин и Кристоф не выразили никакого удивления. Морпа,
Клерво, Лаплюм составляли отныне штаб Леклерка.
"Монитор" от 23 прериаля содержал краткое извещение о сдаче Туссена
Лувертюра и о полном замирении Сан-Доминго.
Леклерк получил краткую записку Первого консула:
"Я рассчитываю, что к концу декабря вы пришлете нам сюда всех черных
генералов, без этого мы ничего не сделаем".
Высылка началась. Дессалин превосходил в жестокостях Леклерка, негры
стонали от его зверских выходок. Кристоф, не желая подражать Дессалину,
иным способом доказал генерал-капитану свою полную преданность декретам
консульской Франции. Он заявил о своем желании отправить единственного
сына в Париж учиться и сам обратился к генерал-капитану с просьбой
препроводить его, Кристофа, во Францию. Тысяча офицеров, по приказу
Леклерка, получили назначение во французские батальоны метрополии. Их
сажали на корабли и отвозили в гавани Тулона, Марселя, Ларошеля, Рошфора,
Бреста, Гавра, Сен-Мало, Калэ, Дюнкерка.
Леклерк был напуган преданностью черных генералов гораздо больше, чем
их враждой.
ПИСЬМА ЛЕКЛЕРКА
ЛЕКЛЕРК-ДЕКРЕ
"17 мессидора 10 года (6 июля 1802).
Гражданин министр, после того как Туссен был посажен на корабль,
несколько человек захотели продолжить смуту. Я дал распоряжение их
расстрелять или выслать. С этого времени несколько колониальных отрядов
как будто намеревались устроить мятеж; я дал приказание расстрелять
вождей, и в настоящее время отряды скрывают свое недовольство, но
расформирование частей производится. Черные генералы теперь хорошо видят,
что я окончательно разрушу их влияние в стране, но они уже не смеют
поднимать знамени восстания:
1) потому, что они больше, нежели нас, ненавидят друг друга и очень
хорошо знают, что я уничтожу одних при помощи других;
2) потому, что черные не отличаются храбростью и что эта война их
напугала;
3) потому, что они боятся мериться силами с тем, кто уничтожил их
вождя.
При этих обстоятельствах я предлагаю идти большими шагами к своей цели.
Юг и запад почти что разоружены; север начнет разоружаться через неделю.
Установив жандармерию, я нанесу последний удар. Если это мне удастся, что
вполне вероятно, - Сан-Доминго будет действительно возвращен республике...
Смертность продолжает косить население колоний и в настоящее время.
Месяц прериаль обошелся мне в 3000 человек; месяц мессидор обойдется мне
еще дороже; уже сейчас каждый день обходится мне в 160 человек. Я
приказал, чтобы в настоящее время была произведена проверка армии по
корпусам. Сейчас у меня под ружьем всего 8500 человек, не считая только
что присланных 2000. Мои отряды, однако, питаются настолько хорошо,
насколько это возможно, и не утомляются.
С 21 жерминаля я не получил от вас ни одного письма. Я пишу вам очень
аккуратно, а вы не отвечаете ни на одно из моих писем. Забвение, в котором
вы меня оставляете, - жестоко. Я просил у вас денег, одежды, госпитальных
принадлежностей, артиллерийского оборудования, рабочих. Вы мне ничего не
прислали; вы меня ни о чем не извещаете".
ЛЕКЛЕРК - ПЕРВОМУ КОНСУЛУ
"17 мессидора 10 года (6 июля 1802).
...Среди черных вождей, правда, имеется намерение поднять восстание, но
я помешаю им достигнуть цели. Юг и запад разоружены, север вскоре будет
разоружен. Несмотря на суровость климата, я не замедлил своих операций и
продолжаю идти большими шагами к намеченной цели. Через два месяца я
объявляю Сан-Доминго возвращенным Франции. Я рассчитываю это сделать к
первому вандемьеру. Тогда я отпраздную торжество всеобщего мира. К тому
времени никто больше в Сан-Доминго не будет мешать мне, и вы будете
удовлетворены".
ЛЕКЛЕРК - ДЕКРЕ
"23 мессидора 10 года (12 июля 1802).
Я еще не смог распорядиться насчет разоружения севера. Эта операция
весьма деликатна, а мне невозможно подумать о том, чтобы заставить
европейские отряды идти в настоящее время. Один батальон из легиона Капа
потерял триста человек из шестисот после трехдневного похода. Мои черные
отряды очень слабы, и отставные офицеры их волнуют.
Мой гарнизон в Кале очень слаб, и я не могу увеличить его, не рискуя
потерять половину отряда, который я волью в него. Я вынужден, в целях
успеха, действовать с большой осторожностью. В течение последней недели
состоялись ночные сходки в долине и даже в городе. Я еще не знаю вождей,
но веду наблюдение. Целью заговоров является избиение европейцев. Надо
начинать с генералов. Я не дам им возможности привести в исполнение их
намерение. Я тороплюсь с организацией жандармерии и разоружением. Я буду
спокоен лишь тогда, когда эти обе операции будут закончены..."
"29 мессидора 10 года (18 июля 1802)
...Положение колонии хорошо. Разоружение севера производится без шума.
Несколько разбойников укрылись в горах, но они отрезаны и не смеют
приближаться к учреждениям".
"4 термидора 10 года (28 июля 1802)
Я только что узнал о неприятном происшествии: разоружение Тортю было
плохо организовано, черные восстали и сожгли несколько домов. Я пошлю туда
отряды. В Порт-о-Пэ имело место подобное же восстание, но я не знаю
подробностей. Мне невозможно отправлять куда бы то ни было европейские
отряды, - они подыхают в дороге. У меня весьма мало колониальных отрядов;
я распустил многие из них, так как мне было неудобно держать их в большом
количестве. Я сообщу вам о последствиях этих восстаний через несколько
дней; возможно, что восстание в Порт-о-Пэ окажется серьезным, но я надеюсь
с ним справиться".
ЛЕКЛЕРК - ПЕРВОМУ КОНСУЛУ
"21 термидора 10 года (9 августа 1802).
Гражданин консул, мое положение улучшилось со времени моей последней
депеши благодаря прибытию двух тысяч человек, прибывших из Генуи и из
Тулона. Я немедленно отправил эти отряды на место, и их присутствие
приостановило мятежи. Это уже много при настоящих обстоятельствах. Завтра
я отправлю одновременно в различные пункты все, что я только мог набрать
из числа европейских и колониальных отрядов. Я буду иметь честь известить
вас немедленно, после того как операция будет закончена. Но от сего числа
до первого вандемьера я ожидаю, что нас будут тревожить горстка
разбойников. И в это время я буду-уничтожать всех, кто не будет
покоряться.
Я доволен Дессалином, Кристофом и Морпа; эти трое единственно
пользуются влиянием, остальные ничтожны. Кристоф и Морпа в особенности
много помогли мне при последних обстоятельствах. Кристоф и Дессалин
просили меня не оставлять их здесь после моего отъезда; это дает вам
возможность судить о том доверии, которое они питают ко мне. Я надеюсь в
первые дни брюмера отправить во Францию или куда-нибудь еще тех, кто мне
здесь мешает...
Я надеюсь уехать в вантозе. К этому времени вы мне, вероятно, пришлете
заместителя. Могу вас уверить, что я очень заслужил отдых, так как здесь,
будучи почти совершенно один, я себя чувствую поистине раздавленным. К
тому времени, как я уеду, колония будет расположена принять режим, который
вы захотите ей дать, но последние шаги придется сделать уже моему
преемнику тогда, когда вы это сочтете своевременным. Я не сделаю ничего
противного тому, что я здесь напечатал.
Генерал Ришпанс ведет себя совершенно неполитичным и неловким образом
по отношению к Сан-Доминго. Если бы я действовал здесь лишь при посредстве
сабли, меня давно бы выгнали с острова и я не выполнил бы ваших
приказаний".
ЛЕКЛЕРК - ДЕКРЕ
"21 термидора 10 года (9 августа 1802).
Я соединил все, чем мог располагать в отношении колониальных и
европейских отрядов. Завтра я устраиваю нападение на мятежников во всех
пунктах. Черные генералы поведут колонны, но они будут хорошо окружены. Я
отдал им приказание не останавливаться перед суровыми мерами, и я всегда
пользуюсь ими, когда должен делать много зла. Это побоище продлится по
крайней мере десять дней; я дам вам знать о результатах. Мне кажется, я
могу предсказать вам, что они будут хороши. Но еще до месяца вандемьера
будет существовать очаг недовольства; к тому времени вся армия будет
приведена в движение, и я овладею всеми мятежниками...
Постановление генерала Ришпанса здесь циркулирует и приносит много зла.
Восстановление рабства тремя месяцами раньше срока обойдется армии и
колонии Сан-Доминго во много людей.
Я получил известие о кровавом сражении, которое генерал Буайе имел в
Гро-Морн. Мятежники были усмирены, 500 пленных - повешены. Эти люди
умирают с невероятным фанатизмом; они смеются над смертью. То же можно
сказать и в отношении женщин.
Мятежники Мустика напали и похитили Жана Рабеля; в настоящее время его,
вероятно, уже взяли обратно. Эта ярость является результатом
прокламационной работы генерала Ришпанса и необдуманных высказываний
колонистов".
ЛЕКЛЕРК - ДЕКРЕ
"7 фруктидора 10 года (25 августа 1802).
Мне кажется что вы не составили себе точного представления о моем
положении, - это подсказывают присланные вами мне приказания. Вы
приказываете мне выслать в Европу черных генералов. Весьма просто
арестовать их всех в один и тот же день, но эти генералы служат в целях
арестов мятежников, которые продолжают устраивать бунты, принимающие
удручающий характер в некоторых кантонах.
Морпа - человек надежный. Он служит у меня в настоящее время, но через
некоторое время он будет арестован. Шарль Белэр присоединился к
мятежникам, я послал против него людей. Дессалин и Кристоф хороши, и я
многим им обязан. Я только что раскрыл большой заговор, пытавшийся
организовать мятежи в целой колонии к концу термидора, но который был
приведен в исполнение лишь частично благодаря единственному вождю. Убрать
Туссена - значит еще не все; здесь следует убрать 2000 вождей. (Уже не
200).
Каждый управляющий располагает достаточным влиянием, чтобы поднять свою
мастерскую. Однако, по мере того как я отнимаю оружие, вкус к мятежу
уменьшается. Я уже отобрал около 20.000 ружей, в руках землевладельцев
осталось еще приблизительно столько же... Я должен их взять...
Я жажду момента, когда я смогу убрать всех, кто мне здесь мешает, и
число этих людей достигает до 2000; но я не могу этого сделать, не имея
достаточных отрядов, чтобы выступить в поход против мятежников".
ЛЕКЛЕРК - ДЕКРЕ
"26 фруктидора 10 года (13 сентября 1802).
Вот мое положение: из 12.800 человек, отбытие которых из различных мест
мне объявили, я получил... 6732. Помимо этого я не получал ничего. По мере
прибытия этих отрядов я был вынужден отправлять их в поход для усмирения
мятежников, о которых я вам дал отчет в моих последних депешах. В первые
дни отряды принялись действовать и добились успеха, но болезнь настигла и
их, и, за исключением только легиона, все прибывшее подкрепление
недействительно...
Я не могу вам дать точного представления о моем положении. Оно
ухудшается с каждым днем... Если к 15 вандемьеру у меня будет 4000
европейцев, которые будут в состоянии двигаться, я буду очень счастлив; в
это число я включаю все, что вы мне прислали и что я привез с собой...
Чтобы составить себе представление о моих потерях, узнайте, что 7-й
линейный прибыл сюда, имея 1395 человек; в настоящий момент в нем всего 83
тщедушных человека и 107 в госпиталях. Остальные погибли. 11-й легкий
прибыл с 1900 людьми, теперь у него 163 человека в корпусе и 201 в
госпиталях. 71-й полк, получивший около тысячи человек при знаменах, имеет
133 в госпиталях. Дело обстоит так же и в остальной армии. Таким образом
составьте себе представление о моем положении в стране, где гражданская
война продолжалась в течение десяти лет и где мятежники убеждены, что их
хотят обратить в рабство. В течение четырех месяцев я поддерживаю себя
лишь при помощи ловкости, не имея реальных сил. Судите о том, могу ли я
выполнить инструкции правительства".
ЛЕКЛЕРК - ПЕРВОМУ КОНСУЛУ
"24 фруктидора 10 года (16 сентября 1802).
...Как только известие о восстановлении рабства пришло в Гваделупу,
мятеж, который до сих пор был лишь частичным, стал общим, и, не имея
возможности противостоять всем сторонам, я был вынужден покинуть некоторые
пострадавшие пункты.
К счастью, в самый трудный момент я получил подкрепление. Я употребил
его с успехом, но после двенадцатидневного похода люди оказались
изможденными, и мятеж усилился из-за недостатка сдерживающих средств.
Вчера я произвел нападение на Гран-Ривьеру, Сан-Сюзанн, Дон-дон и
Мармелад; у нас были успехи в некоторых пунктах, но главные позиции не
могли быть отняты. Я объединил все средства для этой атаки, что делает мое
положение весьма неблагоприятным. Итак, я снова вынужден держаться
оборонительной позиции в долине Кала, в ожидании новых подкреплений.
Мои отряды лишаются мужества под влиянием климата...
Вот состояние моих черных генералов:
Морпа - опасный негодяй. Через немного дней я прикажу его арестовать и
вышлю его вам. В настоящее время я недостаточно силен, чтобы арестовать
его, потому что этот арест вызовет мятежи в его квартале, а пока с меня
мятежей достаточно.
Кристоф, желая исправить глупость, по которой он присоединился к
черным, начал с ними так плохо обращаться, что они его возненавидели, и я
вам его отошлю без боязни, что его отъезд вызовет хоть какой-нибудь мятеж.
Я не был доволен им вчера.
Дессалин в настоящее время является мясником черных; при его посредстве
я привел в исполнение все ужасные мероприятия. Я буду держать его здесь до
тех пор, пока он мне будет нужен. Я поставил около него двух адъютантов,
наблюдающих за ним, которые постоянно говорят ему о счастье иметь
состояние во Франции. Он уже просил меня не оставлять его в Сан-Доминго
после моего отъезда.
Лаплюм, Клерво и Поль Лувертюр представляют собой трех дураков, от
которых я охотно отделаюсь по возможности скорее. Вернэ - подлый негодяй;
я непременно отделаюсь и от него. Шарль Белэр будет судим и расстрелян...
Последнее письмо, которое я получил от морского министра, относится к
началу прериаля. Я тщетно возвещал его о потерях моей армии и о моих
денежных нуждах, он не отвечает ни на что...
Да, гражданин консул! Таково было мое положение, в этом нет
преувеличений. Ежедневно я бывал озабочен тем, как я поправлю беды,
которые были сделаны накануне. И ни одна утешительная мысль не могла
затушевать или уменьшить жестокие впечатления настоящего и будущего; со
времени увоза Туссена сохранность Сан-Доминго является вещью гораздо более
удивительной, нежели мой дебют на этом острове и увоз этого генерала".
ЛЕКЛЕРК - ДЕКРЕ
"30 фруктидора 10 года (17 сентября 1802).
...Неудача моей атаки 28-го числа делает мое положение плохим на
севере.
Я буду держаться оборонительного положения в долине Кала...
Я могу защищать долину, предполагая, что болезнь остановится в первые
десять дней вандемьера. С целью усмирения гор я буду вынужден уничтожить
все продовольствие и большую часть землевладельцев, которые, привыкнув за
десять лет к разбою, никогда не привыкнут к работе.
Мне придется вести истребительную войну, и она обойдется мне во много
людей. Большая часть моих колониальных отрядов дезертировала и перешла к
врагу...
В течение этой ужасной болезни я находил поддержку лишь в нравственной
силе и в распространении слухов о прибытии отрядов; но известие о
восстановлении рабства, появившееся в Гваделупе, отняло у меня
значительную часть моего влияния на черных, а прибывшие отряды уничтожены
так же, как и остальные".
ЛЕКЛЕРК - ПЕРВОМУ КОНСУЛУ
"2 вандемьера 11 года (26 сентября 1802).
Мое положение день ото дня становится хуже... С каждым днем
увеличивается партия мятежников, а моя - уменьшается благодаря потере
белых и дезертирству черных. Судите о том, насколько низки мои акции.
Дессалин, который до сих пор не думал примыкать к мятежу, думает об этом в
настоящее время, но его тайна у меня в руках, и он от меня не укроется.
Вот каким образом я раскрыл его мысли. Не будучи достаточно силен,
чтобы прогнать Дессалина, Морпа, Кристофа и других, я держу их в их же
собственных руках. Все трое способны стать вождями партии, но ни один из
них не объявит себя вождем, пока он будет бояться двух других. Вследствие
этого Дессалин начал делать мне отчеты против Кристофа и Морпа, внушая
мне, что их присутствие вредно для колонии. Под его начальством находится
остаток 4-го колониального батальона, всецело ему преданный; он стал
просить у меня разрешения увеличить его до тысячи человек. В экспедициях,
руководимых им, ему было поручено уничтожить оружие. Теперь он его больше
не уничтожает и перестал плохо обращаться с черными, как это делал до сих
пор. Это негодяй. Я его знаю. Я не могу арестовать его теперь; я приведу в
ужас всех черных, находящихся со мной.
Кристоф внушает мне несколько большее доверие. Я посылаю во Францию его
старшего сына, которого он хочет выслать отсюда. Впрочем, я мог бы выслать
в первую очередь Морпа, но вышлю в тот же день и Кристофа и Дессалина.
Никогда генерал армии не попадал в столь неблагоприятное положение.
Отряды, прибывшие месяц тому назад, уже не существуют. Каждый день
мятежники нападают на долину; они открывают стрельбу, которая слышна из
Капа. Мне невозможно обороняться: мои отряды раздавлены, и у меня нет
средств для обороны и для того, чтобы воспользоваться преимуществами,
которые она мне представляет. Я вам сказал свое мнение относительно
мероприятий, принятых генералом Ришпансом в Гваделупе. К несчастью,
события его оправдали: последние полученные известия говорят о том, что
эта колония в огне".
ЛЕКЛЕРК - ДЕКРЕ
"4 вандемьера II года (26 сентября 1802).
...Вся моя армия уничтожена, даже присланные вами мне подкрепления...
черные бегут от меня ежедневно. Несчастное постановление генерала
Ришпанса, восстанавливающего рабство на Гваделупе, - причина всех наших
зол".
Четырнадцатое письмо Леклерка было ответом на требование Первого
консула сфабриковать и спешным способом прислать в Париж документы,
обеспечивающие возможность привлечения Туссена Лувертюра к суду. Бонапарту
хотелось создать видимость преступления против Франции, чтобы наперед
устранить от себя возможные упреки в подлости и предательстве.
Даже Леклерка поразило это чрезвычайное легкомыслие всегда расчетливого
человека. Генерал, уже в достаточной степени оценивший всю глубину
пропасти, в которую толкнула его авантюра Бонапарта, сделал отметку на
полях: "Расчеты на восстановление доходов от колоний сделаны правильно,
учтены будущие приходные статьи от сахара и кофе, но забыты при расчетах
живые люди, которых мы же научили поклоняться идолам свободы, равенства и
братства".
Леклерку стал очевиден провал всей экспедиции. Он чувствовал себя
брошенным, он знал, что ни один корабль не может быть послан из Франции, и
сколько бы их ни посылали - восстановить рабство в Гаити невозможно.
Первая часть экспедиции удалась: путем предательства и вероломства
уничтожены лучшие люди негрского племени, но гибнет последняя бригада
Леклерка.
В раздражении Леклерк писал Бонапарту:
"Единственным материалом для учинения гласного процесса был бы
пересмотр уже известной до моего прибытия деятельности Туссена, то есть
амнистированной Первым консулом. Но со дня моего прибытия на остров и
клятвенных заверений у меня нет никаких материалов для процесса. При
настоящем положении дела судебный процесс и оглашение приговора способны
только ухудшить и без того плохое положение колоний. Черные озлоблены"
["Переписка Наполеона I", том VII].
Во Франции поздняя осень, буря рвет корабли с якорей и канаты
дебаркадеров. Тяжелый, мокрый снег падает на свинцовое море Сен-Мало. Это
первый снег за пятнадцать лет. Грязный снег и лужи превращают подъезды к
длинным баракам в непроходимые болота. В бараках ободранные и голодные,
кашляющие люди - чернокожие офицеры. Шеи закручены тряпками, головы
обмотаны чем-то похожим на шарфы, рваные мундиры носят на себе следы
длинных переездов и путешествий без сна; мятые, разорванные, висящие
клочьями, они все еще сохраняют шитье и узоры Конвента, хотя во Франции
консульства никто не носит этих предосудительных робеспьеровских и
сен-жюстовских форм.
По всем гаваням Франции висят приказы министерства, запрещающие ночлег
черным людям на дебаркадерах и на палубах. Эти люда сидят без денег, у
каждого из них назначение в несуществующие французские полки метрополии,
каждый из них командовал своей частью на зеленом острове под блистающим
солнцем мексиканского моря. Кашель и брызги крови являются ответом этих
людей на каждое дуновение осенней французской бури.
Нищета, голод и быстрая смерть были концом этих людей, лучших вождей
своего племени, батальонных командиров, капитанов, полковников,
лейтенантов, которые "значатся по корабельным спискам как господа офицеры,
переведенные в войска метрополии приказом генерал-капитана с тем же
чином".
Леклерк выехал на место происшествия. Шесть миллионов ливров погибло
при перевозке уже на суше. Золотые мешки исчезли, и, несмотря на розыски,
не могли найти даже следа эскортированной повозки.
Волнение генерала достигло высшего предела. К вечеру следующего дня он
вместе с двумя эскадронами орлеанских драгун прибыл на границу саванн.
Посматривая в бинокль на лесистые склоны, идущие к зеленым и страшным
болотам, он увидел усыпанную цветами долину и в ней на привале пехотный
полк. Ружья сложены в козлы, штык в штык, барабан перед каждой ротой,
огромный, не меньше тамбур-мажора, и на одном из них, прислонившись к
низкорослому дереву, сидит офицер. Был дан сигнал, из палаток никто не
выходил: был дан второй сигнал, после которого генерал-капитан приказал
сделать два залпа, - ответа не последовало. На рысях спустились в цветущую
долину. Люди спали, но издали поразил Леклерка страшный запах падали.
Крайние палатки лагеря были пусты, а в середине они оказались полны
мертвыми людьми. Солдаты изжелта-синие, с надорванными воротами лежали на
грудах оружия. Леклерк наклонился над одним из них и вдруг солдат,
казавшийся мертвым, протянул желтую высохшую руку и схватил Леклерка за
горло.
Внезапно открывшиеся глаза были совершенно безумны, изо рта выходил
тусклый, вялый хрип, кровавая пена падала на губы. Этот еще живой солдат
издавал ужасающий запах гангренозной сырости, и капли крупного пота падали
на грудь и рукава генерала Леклерка. Генерал отшатнулся в ужасе, он быстро
дал распоряжение покинуть ужасное место. Не кончив поисков, под утро
вернулся в Сан-Доминго. Он-ехал молча, не будучи в силах отделаться от
этого страшного запаха, который оставили на его мундире прикосновения
больного солдата. Леклерк вспомнил недавнюю смерть Дефурно, Гальбо,
Ганото, тридцати офицеров своего штаба; у него было жуткое чувство
одиночества и ощущения пустоты. В Сан-Доминго принял ванну.
Прошла неделя, эпизод был забыт.
Поздно ночью распечатал пакет, это была октябрьская почта из Парижа.
Нет ни слова от Полины. Довольно резкие упреки Декре за "медленность
действия". С досады генерал пил много, поздравил полковника Брюнэ с
производством в генералы, простился, ушел в губернаторские покои. Начал
раздеваться, но почему-то, не сняв одного сапога, задул свечу и лег. Тени
от уличного фонаря, освещавшего с недавних пор до рассвета губернаторский
дворец, бегали по стенам.
"Опять начинается осенний ветер с моря. Днем страшная жара, и ночью
ветер", - думал Леклерк, и совершенно так же, как в день ареста Туссена,
он увидел, как с потолка спускается быстрая тень от чего-то, находящегося
за окнами.
Пытался встать, зажег шандал. Тень исчезла, но дверь тихо растворилась,
и вошел Бессьер, товарищ по военной школе.
- Мне не спится, - сказал ему Леклерк.
- Я думаю, - ответил Бессьер. - Ты когда-то ведь был честным молодым
офицером, теперь ты делаешь предательство во имя Франции.
- Как ты смеешь, Бессьер! - закричал Леклерк и сам удивился своему
собственному голосу.
Но кто-то говорит, говорит, говорит в комнате без конца, словно жужжит
стружка металлического токарного станка артиллерийского склада. Этот
сверлящий звук врывается в уши, рвет голову на части. Потом кусок
раскаленного железа прошел от безымянного пальца левой руки по плечу;
страшный ожог в левую руку, боль в сердце и удушье. Правая рука холодная,
по всей длине спинного хребта страшный холод, как будто иголки льда
втыкаются в спину. В одном сапоге, полураздетый, еще не снявши рейтузы,
Леклерк бежит по коридору и кричит:
- Врача, немедленно врача!
Офицеры еще не расходились, все толпятся возле кабинета генерала.
Приходит доктор и хмуро трогает лоб и щупает пульс.
- Позовите Бессьера, - говорит Леклерк хрипло и злобно.
- Бессьера? - спрашивают офицеры и переглядываются. На лицах у всех
смущенье, которое озадачивает больного.
- У вас бред, - говорит доктор, - ложитесь.
Утром первого ноября стало лучше. Два фельдшера дежурили попеременно,
но вот опять вспышка страшного раздражения. Леклерк выгоняет их вон и
начинает жечь бумаги на свече. Пламя скликает всех, пепел лежит на полу,
скатерть горит, загораются бумаги письменного стола. Генерала держат, но
он кричит:
- Здесь были негры, они украли инструкции.
Стучащими зубами хватает край стакана, поднесенного доктором, и
засыпает мгновенно. И вот мокрая простыня, мокрая рубашка, мокрая подушка
от этой ужасающей испарины, которая пахнет гангренозной падалью.
Утром 2 ноября 1803 года штаб генерал-капитана готовил похороны Шарля
Виктора Эммануэля Леклерка д'Остэна.
Тридцатого ноября 1803 года отплыл корабль, после полной капитуляции
французских войск, с ничтожной горсточкой французских офицеров.
Генерал Дессалин занял губернаторский дворец. Остров снова стал
называться Гаити. Дессалин объявил черный террор.
В первые месяцы 1804 года все белые, без различия пола и возраста, были
перерезаны в Сицилийской вечерне, устроенной Дессалином внезапно на всем
пространстве колоний.
ЭПИЛОГ
Ты видишь: я в плену у чужого народа!
Я раб, я голоден, я немощен и худ!
Где родина моя? Где прежняя свобода?
Где жемчуга вершин и моря изумруд?
Как живо в памяти все то, что так далеко!
Цветы на склонах гор и ароматный дол...
Горячий свет небес, жужжанье ос и пчел,
Немолчный плеск валов, гонимых от востока.
Хозе Мария Эредиа.
На границе Франции около Юрских Альп, там, где в ущельях между снежными
горами река Дубс огибает тысячеметровый холм, смотрит в сторону Монблана
унылый французский пограничный форт Жу. В его каземате совсем еще недавно
был заключен, по требованию отца, посредством королевского леттр-каше,
граф Мирабо, первый оратор и первый предатель французской революции. По
вечерам, минуя зубчатые парапеты и артиллерийские ложи, этот неугомонный,
бурный человек спускался в долину из орлиного гнезда, обуреваемого
студеными ветрами и зиму и лето. С разрешения коменданта граф Мирабо ездил
в город Понтарлье на тайные свидания с любовницей Софией Монье, без
которой, под конец снисходительного заключения, не мог обходиться и
полчаса.
На этот форт теперь привезли в артиллерийской зарядной повозке
простуженного и харкающего кровью Черного консула. Но он не пользовался
вольностями, графа Мирабо. Он пробыл в камере ровно год, тщетно силясь
узнать судьбу своей семьи, которую мельком видел на дебаркадере в Бресте,
но ему не сообщали никаких сведений ни о том, какая судьба постигла Страну
гор и Матерь земель, ни о том, что в районе северных Пиренеев, около
Байонны, его жена, его дети, его внучата ночью сброшены со скал на острые
камни бегущего в ущельях потока.
Пятого брюмера 11 года (27 октября 1802 года) морской министр Декре
писал коменданту форта Жу:
"Гражданин Байль, Первый консул поручил мне передать вам, что вы
головой отвечаете за строгость наблюдения над Туссеном Лувертюром-Мне
нечего прибавлять к столь определенному и точному приказанию. Туссен
Лувертюр не имеет права ни на какие заботы, кроме тех, которые диктуются
обычным режимом. Лицемерие ему свойственно в той же мере, в какой вам
воинская честь, гражданин комендант. Единственное средство, при помощи
которого Туссен мог бы улучшить свое положение, это полное отсутствие
скрытности, а так как это неисправимая черта его характера, то всякий
приближающийся к нему, естественно, не должен интересоваться его судьбой".
Комендант Байль ответил следующими письмами:
"8 брюмера 11 года (30 октября 1802)
Со времени последнего письма, которое я имел честь послать вам,
генерал, я не имею сообщить вам ничего другого о Туссене Лувертюре, если
только не считать новым его постоянное нездоровье, происходящее от
внутренних недомоганий, от головной боли и несчастных припадков лихорадки.
Он постоянно жалуется на холод, хотя поддерживает у себя постоянно большой
огонь. До сих пор с ним виделся офицер стражи, не имевший полномочий
говорить с ним о чем бы то ни было, что не касалось его насущных
потребностей, и то только в то время, когда ему носили еду, дрова и
прочее. Но в настоящее время с ним не может видеться никто, кроме меня; и
если необходимость вынуждает входить в его комнату, я перевожу его в
смежное помещение, занимавшееся до сих пор его слугой; он может бриться
лишь в моем присутствии, и я даю ему его бритву и беру обратно, когда его
борода обрита. Ввиду того, что здоровье негров ни в чем не похоже на
здоровье европейца, я не даю ему ни врача, ни хирурга, которые были бы ему
бесполезны".
КОМЕНДАНТ АМИО - ДЕКРЕ
"Замок Жу
15 брюмера 11 года (6 ноября 1802)
...Я имею честь вам заметить, что Туссен по своей природе горяч и
вспыльчив и что, когда я ему делаю замечания по поводу его жалоб о
несправедливом к нему отношении, он топает ногами и обоими кулаками
ударяет себя по голове.
Находясь в таком состоянии, которое напоминает бредовое, он говорит
самые резкие вещи о генерале Леклерке, и так как его сердце полно желчи и
он в своем уединении располагает временем, чтобы расцветить свои лживые и
дерзкие измышления при известной доле ума, но без всякой логики (это мое
