Нина Соротокина. Закон парности
страница №10
...шой, но великолепно обставленныйкабинет. Поговорили об Италии, о Флоренции, о полотнах Леонардо и Беллини.
Очень насыщенная была беседа, и хотя Иван Иванович не предложил барону
посетить свой дом, мнимый меценат понял, что крючок заброшен, и если он не
будет ослаблять своих мозговых и мускульных усилий, то и наживка фаворитом
будет заглочена.
В Академии же у одного из адъюнктов барон узнал местожительство
художника Мюллера. Оказалось, что тот давно не лепит и не пишет картин, а
перешел на торговлю произведениями искусства.
— Однако я вам не советую его посещать,-- добавил адъюнкт
доверительно.-- Bряд ли вы там приобретете что-нибудь стоящее, говоря, что
Мюллер усвоил пагубную привычку русских — пьет горькую. Где водка, там нет
богатства.
Вид жилья Мюллера неприятно поразил Дица. Не то чтобы длинный дом
совсем напоминал лачугу, стоял он крепко и даже имел жалкий палисадник с
краснеющими рябинами и рыжими цветами. Но все вокруг было слишком неопрятно.
Растоптанная, осклизлая дорожка упиралась в обитую рваным войлоком дверь.
Поодаль в грязи валялись кое-как порубленные, темные от дождей дрова.
Одичалый одноглазый кот прыснул откуда-то из кустов. Диц от неожиданности
поскользнулся, и не — будь в его руках модной трооти, он рухнул бы в эту
ужасную русскую жижу.
"Крайне неряшливый народ, — подумал барон мельком,-- удивительно,
почему Фридрих не может его разбить в прах?"
Художник Мюллер сидел в старушечьем платке, валяных стоптанных туфлях и
курил трубку. Из всей рухляди, в которую он облачился, только/очки
изобличали в нем человека, имеющего некогда достаток, да и те при ближайшем
рассмотрении вместо нормальных ушек имели засаленные тесемки.
В мастерской было пусто, полутемно. Причудливо извивающийся дым уходил
косыми тенями вверх, к засиженным мухами окнам. При появлении роскошного
гостя Мюллер не выказал удивления, не встал, а только переложил трубку в
другую руку и еще больше ссутулился. Барон в первую минуту решил, что хозяин
принял его не за реального человека, а за плод пьяной фантазии. Когда же
нежданный гость произнес первые слова приветствия, Мюллер вдруг
взволновался, даже испугался чего-то и суетливо стал возиться с огнивом,
пытаясь запалить свечу.
"И свечи у него есть и дрова запасены,-- подумал Диц.-- Не так уж он
беден, он просто опустился и жить устал. Надо спасать соотечественника".
Он начал говорить напористо, быстро и чуть громче обычного. Де,
наслышан о вас, наслышан, в Академии художеств прямо сказали, хочешь
приобрести хорошую картину и чтоб недорого, ступай к Мюллеру, тут тебе и
вкус и понимание... и все в таком духе. Мюллер опять замер, свеча освещала
его небритую, укутанную табачным дымом щеку.
— Врут,-- сказал он, наконец, сжав черенок трубки прокуренными,
крепкими зубами.-- Они меня продали. Я чуть под суд не попал, а они продали.
— То есть кому продали?
— Диаволу,-- прошептал несчастный художник и умолк.
— Вы позволите мне сесть?-- барон придвинул ногой стул без спинки, на
вид крепкий, и предпринял вторую попытку разговорить хозяина, вкропив в
поток слов имя Анны Фросс.
И тут произошло чудо. Мюллер встрепенулся, подбородок его мелко
задрожал, трубка, рассыпав сноп искр, упала на пол, и стало видно, что
художник тяжело пьян.
Мюллер запил, когда ухнули в пропасть все его надежды и идолы. Сулящая
прибыль работа на Тайную канцелярию (он ведь и записку о неразглашении
давал!) вдруг иссякла, а с ней исчезла с горизонта мечта его и радость --
Анна.
— Вы назвали ее имя? Анна Фросс? Я не ослышался? Откуда вы знаете это
божественное имя? О, нимфа! Благородный лик ее должен украшать лучшие
полотна мира, перси ее сваяны Богом, даже мрамор недостоин ее форм. Ах,
Анна, девочка моя! Зачем она вам? Она уже не может служить натурой. Она
высоко,-- и он, закинув голову, показал на потолок, в щель между стекол,
через которую должна была улететь чистая душа.
— Она умерла? — всполошился барон.
— Почему умерла?-- Мюллер затряс головой.-- Кто сказал — умерла? Она
вечна! Что-то я, впрочем, не того... Вино попалось- пакость! Хорошего вина
надо, а плохого хоть ведро выпей, а все не пьян, только мутит и с души
воротит,-- он поморщился, потом с трудом встал и пошел в темный угол. Там
долго пил, черпая ковшом воду из деревянной бадьи.
— Вы знаете, где сейчас сия девица?-- не выдержал барон.
Мюллер согласно кивнул.
— В Эдеме.
— Не валяйте дурака, а скажите лучше, как нам ее оттуда вызволить для
приватного разговора.
— Не пойдет... Не спустится с вершин к убогому.
— А что Анна любит больше всего на свете? — вкрадчиво спросил барон.
— Драгоценности... как в некотором смысле сорока. Причем носить не
любит, любит иметь,-- тут Мюллер опять сбился на высокий стиль.-- Но живая
плоть ее и без этой мишуры сверкает.
— А если вы ей напишете во дворец, что больны, что умираете, что вам
некому сказать прощальное слово,-- Мюллер только тряс головой, но барон этим
не смущался,-- и присовокупите, что оставите ей наследство, и не малое...
мол, накопил.
Приступ болезни Св. Витта внезапно кончился, Мюллер застыл, вслушиваясь
в самого себя.
— Я заплачу,-- продолжал мурлыкать барон.-- Заплачу много. На эти
деньги вы сможете уехать из страны варваров на родину. Позовите сюда Анну на
вечер в следующую пятницу.
— А вы кто такой? — спросил вдруг Мюллер подозрительно.-- Из какого
ведомства? Тут ко мне один приходил...-- и замолк уже намертво.
Мысль о том, что этот человек, конечно, из Тайной канцелярии, должна
была бы подбодрить художника, но, влив в себя три ковша воды, он взболтнул
со дна желудка алкоголь, и эта быстрая возгонка немедленно отключила его от
мира. Барону Дицу пришлось начать все сначала. Но меценат не любил отступать
перед трудностями. Через час ему удалось втолковать художнику суть дела,
через два он заставил оного приняться за письмо, а в десять вечера, почти в
полных потемках, потому что от свечи остался плавающий в профитке фитилек,
он вырвал из некрепких пальцев косо нацарапанный текст. Осталось только
передать его по названному Мюллером адресу, а именно в дворцовую контору при
Летнем дворце. По совету Мюллера барон отодвинул дату встречи, поскольку
Анна могла находиться в Петергофе или Ораниенбауме. Осталось только
надеяться, что дворцовая почта работает исправно.
Царский алмаз
На пороге возникло юное существо, замерло, всматриваясь в туманный
полумрак, и барон Диц неожиданно вспомнил о первом дне творения, когда
Господь говорил: "твердь земная", и появились не глина или песок, а именно
твердь, потом было сказано:
"трава", и появился символ травы, а когда всевышний изрек: "девица" (не
женщина Ева, та была сразу создана, как сосуд греха!), то миру явилось чудо
чистоты, именно в этой легкой одежде, в этом кружевном чепчике. "Какая..."
— мысленно выдохнул барон.
Меж тем Анна стремительно шагнула в комнату и, развязывая на ходу ленты
шляпки, сказала на удивление сварливым тоном;
— Иоганн, старый плут, почему ты меня не встречаешь? Или, думаешь, я
поверила твоему глупому письму? О! — последнее короткое восклицание
относилось к барону, но милое личико не выразило ни удивления, ни интереса.
— Добрый день, милая фрейлен. Разрешите представиться,-- барон назвал
себя.
Намек на книксен, шелковая юбка цвета спелой ржи плеснулась вокруг
стройных ног и замерла, так же беззвучно, как и хозяйка.
— Господин Мюллер! — громко позвал барон.-- Вы не могли бы оказать
нам любезность и принести... ну скажем, из лавки...
— Пусть рому принесет. У него наверняка кончился,-- сказала сметливая
Анна.
— Вот именно... рому. И не торопитесь возвращаться с покупкой.
— Понял,-- прохрипел Мюллер и, наградив девицу восторженным взглядом,
вышел на улицу. Барон повернулся к Анне.
— Я должен задать вопрос, который, пожалуй, неуместен здесь. Более
того, он может показаться смешным,-- барон против воли начал кокетливо
подмигивать глазом.-- Это собор католический или протестантский?
— Ах, вон оно что,-- протянула Анна.-- Я подумала было... Ладно. Какие
вопросы вы мне собираетесь задавать?
— Вы бы ответили по поводу собора как полагается,-- напомнил барон с
тем выражением, с каким уговаривают не упрямиться капризного, но любимого
ребенка.--Я хотел бы слышать отзыв на пароль.
— Вот вздор какой! Я же здесь, что же вам еще
Знакомый фотохудожник предложил мне отгадать, что главное для
фотомодели.-- Сексапильность,-- предположила я.-- Нет.-- Красота...-- Нет,--
Изящество?-- Нет.-- Фотогеничность?-- и тоже не то. Так что же, черт подери?
Оказывается. беспредметность в выражении лица. Анна была бы идеальной
фотомоделью. Ей было наплевать на весь мир! надо? И потом, это очень глупый
пароль. Я говорила об этом Блюму, но старый индюк ничего не хотел слушать.
Вы приехали из Берлина?
— Это не важно, дитя мое.
— Как это русские позволили вам въехать в Россию? Впрочем, это не моя
забота.
— Почему вы не приходили, как было договорено, К собору по пятницам?
— Потому что меня не было в Петербурге. Потому что их высочество хотят
меня иметь всегда под рукой. Потому что служба при дворе требует всех сил
моих.
— Главная ваша служба — Германия,-- вкрадчиво сказал барон. .
Анна быстро взглянула на него, по-русски сказали бы — стрельнула
глазом, и, чуть изогнув стан, легкой пушинкой опустилась на табурет.
Показалось ли барону или впрямь натянулась где-то золотая струна и
тренькнула тревожно и выжидающе. "Она меня не слышит",-- тревожно подумал
барон, глядя, как прелестные ручки с ямками на округлых локотках поигрывают
веером, костяные пластины щелкали, как кастаньеты.
— А родина помнит о вас,-- заключил он с важностью и достал деньги.
Он не положил на стол тяжеленький кошелек, а развязал его и неторопливо
стал выкладывать на стол монеты столбиками, золото справа, серебро слева.
Услышала...
— Ах, Боже мой,-- сказала Анна весело.-- Я не забыла мою милую, теплую
и приветливую родину, но я осталась здесь совсем одна. Кто бы теперь от
моего имени стал посылать эти самые... ну как их?..
— Шифровки.
— Вот именно. Лучше я расскажу вам все своими словами. Что вас
интересует?.. Жизнь столицы?-- и она, явно повторяя чьи-то слова и не
дожидаясь вопросов барона, быстро и сбивчиво начала рассказывать, сваливая в
общую кучу и крупицы золота — сведения о великой княгине, а также всякий
сор, пух, мелочь и жухлые листья.
"- К нам художник ходил... или, как это называется, скульптор, чтобы
ваять барельефный мраморный бюст с ее высочества... так государыня пожелали.
Высокий такой художник с бородавочкой на ноздре, теперь не ходит, говорят,
казна пуста... На адмиралтействе у самого золотого шпица часы чинили, а
мастеровой и упал. Расшибся в смерть, и их высочество пожаловали страждущей
вдове ефимки. А чего жаловать? Она одинокая, без детей, может, ей от мужа
избавиться полный фасон. Право, я видела их в слезах из-за этого случая...
Их высочество у ее высочества в рокомболь выиграли 50 рублей, но мы решили
пока не отдавать. Мы не любим рокомболь... Возлюбленная их высочества
фрейлина Елизавета Воронцова, право, стала невыносима, ведет себя хозяйкой.
Она любит палевую пудру... при ее-то прыщах. А ее высочество смеются! Мы
вообще пудру не признаем!
Барон Диц совершенно опешил от разномастных подробностей, хотел
перебить поток слов, но места для этого не находил. Ах, как бойка девица,
как бойка!
— На Исаакиевской построили качели маховые — для простолюдинов. Там
всегда веселье,-- продолжала Анна, поигрывая веером.-- Оркестр роговой
играл, паяцы дурачились, по канату бегали. Ну, вы понимаете... Но мы туда не
ходим, там модных лавок нет. Только один разок и захаживали с господином
Понятовским...
— А как здоровье их императорского величества? — барон решил,
наконец, взять инициативу в свои руки.
— Больны,-- быстро сказала Анна.-- Они всегда больны... с некоторых
пор,-- она подозрительно покосилась на собеседника.
Барон промолчал, потом подсел к девице поближе.
— Вы должны повторить то, что не принесло в первый раз желанного
успеха,-- сказал он шепотом и осмотрелся вокруг; хотя кого здесь
остерегаться, разве что Бога?
Анна наградила его тем самым беспредметным взглядом, и нельзя было
понять, обдумывает ли она его предложение или опять унеслась мыслью в ту
жизнь, где модные лавки, игры в рокомболь и дворцовые интриги.
— Вот...-- барон вынул из кармана коробочку, извлек из нее алмаз в
тонкой оправе с петелькой и положил перед Анной.
— А это не страз? — спросила быстро Анна и умолкла, обмякнув.
В лице ее появилось то самое чистое, мечтательное выражение, которое
поразило давеча барона. Он готов был поклясться, что алмаз вобрал в себя
цвет ее глаз, иначе откуда в блеске граней возобладал синий цвет и засияли
голубые брызги, напоминавшие новогодний фейерверк. Он взглянул на девушку, в
глазах ее сияли те же брызги. Ему вспомнился- вдруг ручей где-то в горах, а
вокруг все пастораль, и чудесная пейзанка-босоножка с кувшином на плече...
Вот она нагнулась, нежная грудь ее отразилась в хрустальной волне... "0оп!"-
ручка Анны протянулась к драгоценности, но барон ловко перехватил ее,
спрятав драгоценность в свое гнездо, коробочка с бархатной изнанкой пленила
чудо, потушив его блеск,
— Только по исполнении,-- барон Диц откашлялся, голос его был хриплым
и словно чужим.-- По исполнении к этому подвеску присовокуплены будут серьги
и кольцо- Камни в тих предметах поменьше, и тоже чистой воды. Но этот
алмаз,-- он постучал пальцем по коробочке,-- вы понимаете — царь среди
прочих камней.
Анна откинулась к стене, ручки ее бессильно лежали на коленях.
— Трудно, у меня и помощницы нет,-- сказала она, наконец.
Странные характеры встречаются среди человеческих особей. Оклеветав
Мелитрису и рассказав Блюму придумку об отравлении, Анна со временем
поверила в эту ложь, и звучавшая теперь в словах ее искренность была отнюдь
не наигранной. Раз проверить нельзя, так пусть все будет правдой.
— Вы имеете в виду Репнинскую? — спросил барон.-- А где она?
— Сбежала куда-то со своим опекуном. Говорят, в Европу...
— Так, значит, поручение мое невыполнимо?
— Отчего же... можно повторить. Со временем... Сейчас-то государыня
отдельно живут, и я к ним доступа не имею, а вот когда они с молодым двором
съедутся...
— Вот это я и хотел от вас услышать. В следующий раз встретимся здесь
же. Вы получите письмо от господина Мюллера, в нем будет указан день и час.
А теперь скажите, в добром ли здравии наследник?
— В добром. --
— А их высочество великая княгиня?
— И они в добром.
— Как я понял, дружба с графом Понятовским продолжается?
— Сейчас у их высочества с ее высочеством образовалась большая дружба.
Они теперь вчетвером дружат. --
— Это как же?
— Кроме, их высочеств еще фрейлина Воронцова и граф Понятовский.
— Вот как? — граф, довольный, захохотал.
— Там некий конфуз приключился,-- Анна замолчала на мгновенье,
обдумывая, стоит ли рассказывать о взволновавшем весь двор приключении, а
потом решила, что алмаз надо отрабатывать, и поведала Дицу все подробности.
Барон хохотал до слез. И вообще встреча удалась. Девица произвела на
него самое светлое впечатление. "Такие-то многое могут",-- думал он с
нежностью и улыбался. Несколько омрачил праздник встречи данный в Берлине
строгий приказ: "По исполнении задания агент, то есть "племянница леди Н.",
должен быть уничтожен... физически, чтоб никаких сплетен в Европе". Но об
этом думать пока не хотелось, он и не думал.
Ночь в Ораниенбауме
Конфуз, о котором говорила Анна Фросс, приключился месяц назад. Июль
выдался необычайно дождливым, и в ту ночь белесое беззвездное небо кропило
влагой, клочьями клубился туман, было тепло и тихо, только шуршали с особым
шумом мокрые листья и травы. Понятовский, закутавшись в плащ, сидел в углу
кареты, путь от Петергофа до Ораниенбаума не близкий, и он задремал,
убаюканный скрипом колес. Разбудил его грубый окрик, с которым обратились к
сидящему на козлах кучеру.
— Кого везешь, братец?
Кучер пробормотал что-то невнятное, сразу раздались пьяные, нестройные
выкрики, и назойливый женский голос пропищал:
— Нет, ты спроси, спроси! Карета-то к павильону едет.
— Портного везу к их высочеству,-- громко крикнул кучер и стегнул
лошадей.
Пьяная компания осталась позади, и Понятовский перевел дух. Он узнал и
голос великого князя Петра, и фаворитку его Лизавету Воронцову. Кто мог
предположить, что Петр с собутыльниками будет болтаться по парку в ночное
время?
Великая княгиня приехала в Ораниенбаум лечиться водами и павильон под
жилье выбрала уединенный, близкий от источника. Понятовский же вместе с
прочими послами и свитой государыни жил в Петергофе.
Великая княгиня мало посещала воды, все дневное время ее было отдано
охоте и верховой езде- Сейчас, после рождения сына и дочери, некому было
следить, на каком седле она ездит — мужском или женском. Дни, благодаря
верховой езде, были быстротечны. Ночное время принадлежало Понятовскому.
Как-то он приехал очень рано, они вместе носились по лугам, промокли до
нитки и уже по дороге назад у Большого дворца встретили портного Екатерины,
маленького шустрого француза. Увидев великую княгиню, портной всплеснул
руками;
— Бог мой, в каком вы виде, ваше высочество! Вы не жалеете ни себя, ни
одежды. Теперь мне понятно, почему я не успеваю шить вам амазонки. А у меня
все требуют новых.
Намокшее платье из шелкового камелота плотно облегало фигуру великой
княгини, шляпа с мокрой вуалью лихо съехала набок, глаза ее сияли.
— В следующий раз, если что, я назовусь вашим портным,-- со смехом
сказал Понятовский ей на ухо.
Если бы не этот пустяковый случай, ему бы и в голову не пришло
предупредить извозчика, мол, спрашивать будут, говори — портной. Раньше,
если стража во дворце останавливала его: "Кто идет?" — он отвечал важно:
"Музыкант ее высочества". Но в Ораниенбаумском парке нет стражи, и
предупредил он извозчика скорее из проказливого чувства, а не от
предчувствия опасности. Кучер был малый не промах, он отлично знал, кого
везет, а коли хочешь прозываться портным, так твое дело, знай монету гони.
Что и говорить, они стали беспечны. После того как Екатерина одержала
победу над всеми своими напастями- тут и обвинение в давлении на Апраксина,
и арест Бестужева, и боязнь за арестованных друзей, и страх, что вскроется
ее участие в составлении манифеста о престолонаследии — много! А особенно,
после того, как с императрицей договорились полюбовно и ласково, Екатерина
решила, что ей все дозволено, словно Бога за бороду ухватила! И главное,
откуда-то появилась уверенность, что государыня Елизавета одобряет ее связь
с Понятовским. А почему бы нет? Императрица женщина, у нее тоже , были
возлюбленные. Фавориты-то были, да мужа не было — официального, а у
Екатерины хоть плохонький, да был. И не кто-нибудь, а наследник престола
Государства Российского.
Но это они потом, каждый порознь, все просчитали да обдумали, а в ту
белесую ночь до того ли им было? Сирени разбухли от воды и пахли тяжело,
дурманяще, казалось, сам туман в спальне был сиреневого цвета, а Катя была
тепла, податлива, ненасытна, темные волосы ее плескались по плечам, как
струи колдовских ручьев, глаза горели, словно заповедные цветы в языческую
ночь Ивана Купалы.
Словом, освободился пан Станислав Понятовский только под утро.
Извозчичья карета стояла в условленном месте в .малой кленовой аллее, что за
катальной горкой.
Но он не дошел до кареты, он успел отойти от павильона только на десять
шагов, как кто-то вцепился ему в плечо.
— Осторожнее, сударь! — негромко крикнул мнимый портной, он боялся
напугать Екатерину.-- Кто вы такой?
На него смотрели злые и безумные глаза в прорези черной маски.
Разгоряченный любовью лучшей в мире женщины, Понятовский стал необычайно
смел. Он хотел выхватить шпагу, но не успел. Так, с вцепившейся в эфес шпаги
рукой, его и обмотал веревкой второй негодяй, тоже обряженный в маску. От
последнего крепко несло винным перегаром и какой-то вяленой, крайне
простонародной рыбой, которую русские зовут "воблой".
Нет, Понятовский, будущий король Польши, не был трусом! Его уже волокли
куда-то, как куль, хмельные, веселые, спорые, наглые, их было уже четверо, а
может быть и того больше, а он думал о том, что от них воняет посконно,
сперто, даже запах сиреней куда-то пропал. Тело его оставляло темный след на
блестящей от росы траве. В довершение всего на голову ему надели мешок из
рогожи, подняли на руки и понесли все так же бегом, молча.
Скрипнула открываемая дверь, шаги протопали по половицам, потом
Понятовского резко поставили на ноги и рывком стащили с головы мешок. На
точеном столике в мраморной столешнице горела свеча. В первый момент
Понятовский видел, только это яркое пламя, оно его ослепило. Потом из
рассеянного тумана выплыло мятое, грустное и очень заинтересованное личико
великого князя.
— Ах, вот он кто — наш портной! — воскликнул он азартно, даже
пальцами щелкнул звонко, словно кастаньетами.
В его возгласе не было злобы, а скорее удовлетворение от того, что
придуманная им игра развивается, как и предполагалось.
— Пошли,-- сказал Петр вдруг, решительно направившись к двери.
Понятовский последовал за ним. Их сразу окружили люди, вначале они шли
по коридору большого дворца, потом вышли в сад. Все окружавшие великого
князя люди были вооружены- кто пистолетом, кто саблями наголо. Где-то на
заднике бытия мелькнула вдруг лисья мордочка Левушки Нарышкина, он так же
серьезно и сосредоточенно вышагивал вместе со всеми, не глядя на графа
Понятовского, потом отстал, исчез за деревьями. "Бестия! Христопродавец,--
подумал Понятовский,-- ведь назывался другом!" Потом граф узнал в ближайшей
к себе фигуре обер-камергера великого князя. Это был один из самых
неприятных обер-камергеров на свете. Брокдорф и Понятовский давно и
постоянно ненавидели друг друга. Теперь он злобно посматривал на пленника и
все время что-то шептал на ухо Петру. Судя по направлению, шли к морю. "Там
меня и прикончат... под крики чаек",-- думал молодой романтик, он был
совершенно спокоен, только жалко было прекрасную Екатерину, Колетту, как ее
шутливо называли в Варшаве, да еще матушку жаль до слез, право слово, она не
перенесет его смерти. Отца и дядю было совершенно не жалко, им все равно,
жив он или умер. Они скорее пожалеют о разбитых надеждах своих, чем о его
молодой жизни.
Петр вдруг резко повернул вправо, и вот они уже не идут к морю, а стоят
на берегу озера подле мраморной скамьи. В озере плавал круглый островок со
стройными, подстриженными липами. Петр вдруг приблизил свое лицо к графу и
спросил громким фальцетом, употребив очень грубое выражение, иными словами
— вы спите с моей женой?
— Нет, что вы, ваше высочество! — Понятовский отрицательно затряс
головой.
И опять в глазах князя запрыгал азартный огонек.
— Говорите правду, граф... Потому что если вы сознаетесь, все
устроится отлично,-- он вдруг захохотал.-- Если же станете отпираться, вам
будет плохо,-- добавил он весело.
— Я не могу сознаться в том, чего нет,-- отвечал Понятовский,
— Пошли...
И опять все деловито и молча пошли по аллее, а Брокдорф все так же
шептал наследнику на ухо.
— Да успею я его убить! — вдруг в сердцах крикнул обер-камергеру
Петр.-- Отвяжись!
Они дошли до какой-то хозяйственной постройки — амбара или конюшни,
Петр толкнул дверь. Передняя горница, очевидно, предназначалась под жилье,
она была убого, но чисто убрана. Петр переступил порог первый, за ним вошел
Понятовский.
— Поскольку вы не сознаетесь в очевидном, а я вас предупредил,--
великий князь многозначительно поднял палец,-- то вам придется посидеть
здесь в обществе приличных людей... в ожидании моих распоряжений.
Дверь закрылась. Понятовский сел на лавку. "Общество приличных людей"
состояло из трех караульных, тех, что были ранее в масках, и угрюмого
Брокдорфа. Последний сел в красный угол под образа и уставился на пана
Станислава таким тяжелым, немигающим взглядом, что у молодого поляка
заломило зубы. Он демонстративно снял сапоги, подложил под голову плащ и
лег, отвернувшись к стене. Лавка была узкой и жесткой. Самые дурные
предчувствия надрывали душу, от взгляда Брокдорфа зудел затылок, словом, он
не мог уснуть, а только храпел старательно.
А за стенами темницы события развивались весьма стремительно. Великий
князь веселился от души.
— Это Лизанька подвох заподозрила. Что это, говорит, за портной такой,
который по ночам мерки снимает? И какие он там части тела Екатерине
обмеряет?
Главным советчиком в отсутствие Брокдорфа выступил теперь Левушка
Нарышкин. Он сбросил свою обычную арлекинью маску и стал очень серьезен.
— Что вы собираетесь предпринять, ваше высочество?
— Откуда я знаю? Спать лягу. А там видно будет... Прибить бы
красавчика, туды его раскачель... но не могу. Посол, черт подери! Еще
международный скандал приключится.
— А почему бы вам не позвать вашего гофмаршала? Пусть разберется с
этим делом.
— Вы про старшего Шувалова? Спит небось великий инквизитор и в ус не
дует. Ваша правда, пошлите карету в Петергоф.
Прошел еще час.
Совет Левушки Нарышкина оказался полезным. Граф Александр Иванович
Шувалов явился освобождать Понятовского уже в ясный день. Чрезвычайное
смущение гофмаршал прятал под чрезвычайной важностью, тик на щеке угрожающе
пульсировал.
Лежание на узкой лавке не прошло для Понятовского даром, оно помогло
сосредоточиться и продумать защиту.
— Я думаю, граф, вы сами понимаете,-- начал он светским тоном
объяснять Шувалову,--что для чести русского двора прежде всего необходимо,
чтобы все кончилось с возможно меньшим шумом. А для этого я должен поскорее
удалиться отсюда.
— Удалиться? Черт, каналья! — вмешался вдруг Брокдорф, сверля поляка
глазами, но Шувалов только рукой взмахнул, и обер-камергер смолк, с Тайной
канцелярией не поспоришь.
— Вынужден согласиться с вами,-- сказал Александр Иванович и
оглушительно чихнул, табак подействовал самым положительным образом.-- Через
полчаса карета будет подана. Вас отвезут в Петергоф.
— А дальше?
Не стоило Понятовскому выкрикивать эту последнюю фразу, еще голос
ворвался как-то по-мальчишески звонко, выдав крайнее волнение, Шувалов
посмотрел на него строго.
— Все остается на усмотрение их высочества великого князя,-- он
коротко поклонился и вышел.
Развязка
В дневниках Екатерина пишет, что ничего не знала о ночном приключении.
Но она лукавит сама с собой. Об аресте сокола ей сразу сообщила Анна Фросс,
от нее же великая княгиня узнала о приезде в Ораниенбаум Шувалова.
Когда Александр Иванович явился с визитом, Екатерина была спокойна.
Весь Петербург знал о ее любви к молодому поляку, что же теперь ломать
комедию, прикидываясь испуганной и взволнованной?
Шувалов достаточно подробно, но не сгущая красок, описал события
прошедшей ночи и утра.
— Иван Иванович посоветовал мне отпустить графа Понятовского, что я и
сделал,-- заключил он свой рассказ.
— Иван Иванович прирожденный миротворец,-- согласилась Екатерина, в
голосе ее не слышалось ни доброго, ни злого оттенка, просто констатация
факта.-- Конечно, сегодня все будет известно государыне...
— Вы ошибаетесь, ваше высочество. Иван Иванович не захочет подвергать
здоровье их высочества ненужному волнению. Кроме того, мы накануне столь
любимого государыней праздника. Я думаю, все само собой рассосется.
Грядущим праздником было 29 июня — день Петра и Павла, который по
обычаю, заведенному еще Петром Великим, праздновался очень широко. Местом
праздника всегда был Петергоф.
— Однако, осмелюсь сказать, что вам необходимо переговорить с супругом
вашим. Он готов сделать первый шаг,-- поспешил добавить Шувалов с ласковым,
предупреждающим жестом, видя, что великая княгиня покраснела от негодования.
"Судьба добилась своего,-- мелькнуло в голове Екатерины.-- Такого
унижения я не испытывала здесь еще никогда".
Конечно, ее достоинство попирали всю жизнь- и мать, и муж, особенно
ловко и обидно делала это Елизавета, но ее обижали походя, несправедливо, и
это помогало спокойно переносить унижение. Есть мудрая пословица: "Бог дает
крест, дает и силу". А сейчас ее будут втаптывать в грязь за дело, когда,
как говорится, за руку поймали- непереносимо! Ей предстоит просить прощения
у этого ничтожества, ее мужа, а он будет ломать комедию и говорить
высокопарно: я вас помилую и на этот раз...
— Их высочество желают нанести визит в три часа дня.
— Хорошо,-- выдавила через силу Екатерина. Конечно, Петр опоздал почти
на час, а явившись, стал вести себя весело и развязно и все ходил вокруг
темы, не желая затронуть главного, попросил английского пива,
поинтересовался, помогают ли воды желудку, посетовал, что спать стал плохо,
все какие-то рожи страшные плывут перед глазами, а прогнать их перед сном
иной раз нет никакой возможности. Потом сказал без всякого перехода тоном
приказа:
— Ваша фрейлина графиня Воронцова нанесет вам визит. И я настаиваю,
чтобы вы ее приняли. Она и обсудит с вами подробности этого пикантного
происшествия,-- он вдруг подмигнул оскорбительно, но тут же обмяк, даже
вздохнул.-- Женщинам сподручнее о сих вещах разговаривать. Надо придумать,
как замять дело. А то весь Петербург смеется.
На этом и расстались. Екатерина пыталась разжечь в себе прежнее
негодование, но почему-то не получалось. Конечно, это возмутительно --
заставить ее обсуждать с грубиянкой Лизкой свои личные дела. Но уж дуреха
Лизавета никак не стоит ее терзаний. А Петр... можно сказать, что Петр был
великодушен. И почему-то это не унижало.
Воронцову она примет завтра. И должна будет разговаривать с ней не как
с подданной своей, а с поклоном, принимать как посредницу, как законную
фаворитку мужа. Словно жена его слаба умом или бесплодна! Но уж реверансов
от нее Лизка не дождется!
На следующий день Екатерина не встала с постели. Быстрая умом Анна
отлично поняла мысль хозяйки и развела вокруг постели такую аптеку, что
сердце разрывалось от жалости к несчастной. Мало того что на столике
выстроился полк пузырьков и банок с мазями, так еще клистирная трубка лежала
на самом видном месте.
Свидание с Елизаветой Воронцовой было коротким. Не удалось графине
полностью насладиться своей победой. Екатерина меняла компрессы на лбу и на
все предложения отвечала одно: "Я согласна, душенька". Что возьмешь с
больной? Графиня Воронцова обещала все уладить. "Да и Петруша и не больно-то
сердится, он так добр!" "Какая непроходимая дура!" — подумала Екатерина,
улыбаясь слащаво. Несмотря на компрессы — они нагревались моментально,--
лоб ее пылал. Казалось, намоченные салфетки сохнут на ней, как на печи.
Когда Елизавета Воронцова наконец оставила ее, Екатерина уже без
всякого насилия над собой осталась в постели, она и впрямь чувствовала себя
больной. Чем занять ум, как отвратить нежелательные мысли? Счастье, что в
бедах наших и обидах помочь могут книги. Она стала читать четвертый том
"Словаря" Бейля и успокоилась.
Господь вознаградил ее за выдержку. Вечером из Петергофа пришло письмо,
написанное рукой Ивана Ивановича, а подписанное Елизаветой. В самых
доброжелательных выражениях государыня приглашала приехать ее в Петергоф на
Петров день. Екатерина решила было, что Елизавета ничего не знает, но
маленькая приписка сказала об обратном. В приписке значилось: "Не
огорчайтесь, не впадайте в уныние. Все образуется само собой".
Это была победа! Екатерина писала черновики ответа государыне и рвала
их. Все ей казалось, что в изысканных выражениях нет той высоты, какой
хотелось. Наконец, она написала совсем просто, по-русски, вставив фразу:
"спасибо, матушка-государыня". Увидев эти слова написанными, она сразу
поняла- это то, что нужно.
Праздник был блистателен, все аллеи иллюминированы, украшены флагами,
фейерверк чертил в белесом небе вензель императрицы, оркестры звенели на
каждом углу. За ужином в честь здоровья государыни, а также их высочеств
палили пушки, а в перерывах играла итальянская инструментальная и вокальная
музыка с хором певчих.
Государыня встретила Екатерину приветливо, и жизнь можно было бы
назвать сносной, если бы не излишнее внимание приближенных. Заинтересованные
и чуть насмешливые взгляды дворцовой "челяди" были непереносимыми. Очевидно,
все уже знали о скандальном случае и теперь обсасывали новость, словно
засахаренную карамельку.
Екатерина не хотела танцевать, но побоялась, что это может показаться
кому-нибудь слишком заметным и вызывающим. Сразу после менуэта к ней подошел
вдруг- граф Ржевский, щеголь из посольской свиты, и, модно закатывая глаза,
спросил:
— Ваше высочество, не разгневайтесь. Я, так сказать, посланник, в
некотором смысле почтовый голубь.
— Оно и видно...-- проворчала Екатерина, но взяла себя в руки.-- Я
слушаю вас, граф.
Ржевский как-то по-свойски улыбнулся, будь она мужчиной, вызвала бы его
за эту улыбочку на дуэль, и продолжил медоточиво:
— Мой друг просил меня сказать вам, что через посредничество графа
Бронницкого все устраивается. Сегодня вечером мой друг надеется видеть вас у
великого князя.
— А не слишком ли много посредников? — спросила Екатерина, она знала,
что Понятовский никогда не бывал у ее мужа.-- Скажите вашему другу, что я
нахожу конец вашего рассказа просто смешным. Это гора, родившая мышь.
Ржевский помолчал, только обиженно пожал плечами.
Сразу после ужина Екатерина ушла спать. В это лето великокняжеской чете
был отведен для проживания любимый дворец Петра I — Монплезир. Екатерина
тоже любила этот дом. И месторасположение его — он стоял на берегу моря,--
и старые дубы на белой, обращенной к волнам террасе, и галереи, украшенные
старыми китайскими лаками,-- все вызывало в ней странное умиротворение. "Дух
Петра здесь бродит",-- думала Екатерина в такие минуты, уверенная, что этот
дух благосклонен к ней. Великий Петр любил немцев гораздо больше, чем сейчас
их любят в России.
Она открыла окно, в парк, фонтаны шумели, иногда, перекрывая их шум,
накатывала на берег большая волна и отползала лениво, шурша галькой.
Проснулась она оттого, что кто-то бесцеремонно отдернул полог ее
кровати, тыча зажженной свечой чуть ли не в лицо.
— Что? Кто это? Который час? — закричала Екатерина в ужасе.
— Три часа ночи,-- услышала она спокойный голос мужа,-- Одевайтесь и
следуйте за мной. А впрочем, одеваться долго. Да и к чему нам эти церемонии?
Екатерина только успела накинуть мантилью и всунуть ноги в домашние
туфли, как муж, цепко схватив ее за руку, поволок из комнаты в длинную
галерею.
В комнате великого князя за столом сидел Понятовский. Трудно сказать,
что потрясло Екатерину сильнее — присутствие его в покоях великого князя
или то, что сокол и муж, как она поняла с первого взгляда, стали чуть ли не
приятелями. Ах, Петру бы остановиться на том свидании, когда он про болезнь
ее расспрашивал, и не разыгрывать из себя благородного рыцаря, эдакого
короля Артура, который подарки делает своим подданным. Поди разберись, чего
в нем больше- коварства или глупости. Петр настолько хотел быть
великодушным, что простил Понятовскому кроме связи с собственной женой и
открытую ненависть к Фридриху. Граф Станислав был отчаянным пруссофобом, и
великий князь знал об этом. Екатерина вдруг поняла, насколько измотала она
нервы своему мужу за эти годы своей независимостью, своим кружком, друзьями,
книгами. А может быть, Петр не так глуп? Может, это тонко рассчитанное
вероломство — вот так с ней расквитаться? Он разрешил соколу спать со своей
женой и одновременно числить его в друзьях. А по силам ли пану Станиславу
такая роль? Уже и сейчас видно, что он не знает, как себя вести, то
проказит, как малый ребенок под стать Петруше, то произносит напыщенные
цитаты, вспоминая Овидия, Данте и этого болтливого француза — Монтеня.
А ведь если по-рыцарски-то рассудить, то этим двум полагается на шпагах
биться. Она вспомнила недавнее свидание с князем Оленевым. Десять лет назад
он не задумываясь сел в крепость, только бы не запятнать ее честное имя, все
было так тревожно, трагично, трепетно. А сейчас он поедет за этой невзрачной
Репнинской и жизни не пожалеет, чтоб ее найти.
Екатерина тоже пила вино, чокалась с мужем и с Понятовским,
проказничала, дурачилась и хохотала, но душа ее словно изморозью
подернулась. Возлюбленного ее унижают, а он и не понимает этого... или не
хочет понять? Она все еще любит этого мальчика, конечно, любит, но себе-то
можно сознаться, что отношениям их нанесен непоправимый урон.
Они виделись еще раз, уже вечером, на веселую пирушку пожаловала и
Лизанька Воронцова. Своим присутствием она придала их встрече особый
оттенок, они, все вчетвером, теперь уже не озоровали, а шкодили, в любой
реплике слышался откровенный чувственный оттенок, все называлось своими
именами, да так откровенно, что с души воротило. Но Петр сраму не
чувствовал, он был до краев полон самодовольством.
В конце пирушки уже глубокой ночью он откланялся важно, по-отечески:
— Ну, дети мои, теперь мы, я думаю, вам уже не нужны.
Воронцова засмеялась плотоядно, мол, мы пойдем заниматься своим делом,
а вы тут — своим занимайтесь.
О, коварная судьба, кто мог предположить, что она отнимет у нее сокола
таким отвратительным способом. К счастью, Понятовский так ничего и не понял.
Решительный шаг
По приезде в Петербург барон Диц сказал себе: я должен все знать о
жизни императрицы Елизаветы, и начал, сообразуясь с собственными
наблюдениями, газетами, отчетами агентов и просто сплетнями, компоновать
обширное панно русского двора. Получалось что-то азиатски пышное,
чужеродное, непонятное и далекое от реальных забот нынешнего дня.
Главная газета столицы — какие-то там "Ведомости" или что-то в этом
роде- писала: "Первого августа в субботу в Петергофе в церкви Петра и Павла
состоялась Божественная Литургия в честь праздника Происхождения Честный
древ Честного и Животворящего Креста Господня, а после на Иордани состоялось
водосвящение". Описание таинства было весьма витиевато. Иордань приготовлена
была в пруду противу большого прохода в зал. Во время погружения в воду
креста стояла пальба из пушек, установленных возле дворца. Императрица
пребывала в шелковой палатке, которая на этот раз была поставлена только для
нее, прочие персоны пребывали под чистым небом. На Иордань их величество
изволили пройти галереей, в которую спустились из своих покоев на втором
этаже в подъемном стуле. Пройдя с Иордани, государыня опять поднялась в свою
опочивальню на оном механическом кресле. После таинства обед в Эрмитаже,
иллюминация, пушечная пальба, музыка, трубы, валторны...
В этом длинном описании существенными были две детали: отсутствие на
празднике великокняжеской четы и подъемный стул. Первое говорило о
напряженных отношениях государыни с молодым двором, а подъемный стул наводил
на мысль, что Елизавета, как и утверждала Анна Фросс, нездорова, ей тяжело
ходить, и даже на Иордань она всеми силами старалась сократить себе путь.
Правильные выводы? Вне всяких сомнений. Но тогда как понимать, что 3
августа императрица ездила в комическую оперу, и мало того, что дослушала ее
до конца, так еще наведалась в свой Зимний деревянный дворец и в
петербургскую опочивальню вернулась только в три часа ночи. Хороша больная!
Далее...
6 августа в праздник Преображения Господня Елизавета отстояла литургию
в Петергофской церкви, а по выходе из храма освятила принесенные ей яблоки.
Священник над яблоками прочитал молитву, а императрица потчевала знатных
особ водкой и вином (конечно, и сама приложилась!). Лейб-гвардия пред
покоями государыни принесла поздравление барабанным боем и музыкой.
Праздничные пушки на этот раз палили с яхт, в изобилии плавающих в
Петергофской гавани.
"Мой бедный король,-- думал с раздражением барон Диц,-- считает каждое
ядро, каждого гвардейца, каждую минуту драгоценного времени, а у этих всего
вдосталь! Порох-то для войны нужен, а не для каждодневных салютов!"
7-го августа утром состоялась Конференция, на ней присутствовала и
государыня, там было много людей, разговоров, конечно, обсуждение военных
планов, и после всего этого императрица не поленилась поехать на дачу к
своему фельцейхмейстеру Петру Шувалову в сельцо Ивановское. Тоже ведь не
ближний край! Заседание Конференций потом велось каждый день, и, судя по
сообщениям газет, на всех присутствовала императрица.
Потом грянул Кистрин. Сожжение города праздновали с таким размахом и
ликованием, словно сам Фридрих погиб вместе с имуществом несчастных
обывателей! При описании грандиозного банкета мелькнули, наконец,
великокняжеские имена. Их высочества Петр и Екатерина были призваны из
Ораниенбаума и могли в полной мере насладиться лицезрением государыни и всем
патриотическим торжеством.
Список этих дней можно продолжать и дальше, но не стоит, светскую
хронику России больше всего заботило, в какой церкви отстояла Елизавета
литургию и на чьей даче изволила вкушать ужин.
Так что же получается? Императрица здорова, а отношения ее с
наследником весьма прохладны. Ясное и четкое задание, с которым барон Дин
прибыл в Петербург, явно усложнялось. Мало толку в физической смерти
Елизаветы, надобно еще, чтоб Петр Федорович законно вошел на престол и
немедленно вывел Россию из состояния войны. Особенное беспокойство вызывала
гуляющая среди посольских сплетня: де, Елизавета наследником крайне
недовольна и только ждет удобного случая, чтоб завещать трон в обход
родителей юному принцу Павлу Петровичу.
Сплетня была порождена непрекращающейся войной между французской
партией, во главе которой стоял канцлер Воронцов, и молодым двором с его
окружением. Посол Лопиталь и кавалер французского посольства Месеельер
оказывали на императрицу очень большое влияние. Фаворит Шувалов, как и
полагается умному человеку, располагался по отношению и к тем и другим как
бы в профиль, фас его видела только сама Елизавета.
Отношения императрицы и великой княгини всегда были небезопасны. В
прошлый раз гроза над Екатериной пронеслась, когда были арестованы Бестужев
и Апраксин, но тогда она замочила только краешек одежд в мутном потоке
интриг... молнии стихли. Причиной охлаждения Елизаветы на этот раз послужил
скандальный случай, приключившийся с Понятовским. Услышав об этом впервые от
Анны Фросс, барон только посмеялся над пикантным положением — милый
пустячок! Но пустячок этот императрица не простила ни наследнику, ни жене
его. И не то разозлило императрицу, что польский посол попался — со всяким
может быть, а неприятный выверт, придуманный Петром. Это что же- за дружба
такая вчетвером, над которой вся столица смеется, и не только столица?
Иностранные послы тоже распустили языки, стали трепать имя Екатерины, мол,
излишне внимательна к мужскому полу и неприлично сладострастна.
Двор великой державы не может прощать хихиканья за спиной. Понятовского
тихо выслали из Петербурга, придумав ему неотложные дела в Варшаве.
Oольского посла надобно было только чуть-чуть подтолкнуть, и он отбыл в
Европу, не подозревая, что дорога назад ему заказана В тот день, когда в
Петербурге опускали крест в воду Иордани, молодой поляк, горько сетуя на
судьбу, находился уже на пути в отечество.
Все это рассказал Дицу английский посол Кейт, он же присовокупил
шепотом... есть намек, поговаривают... Словом, дело Апраксина не кончено и,
похоже, выходит на новый виток.
— Неужели опять будут выяснять, подкуплен ли Апраксин королем
Фридрихом или нет? Ведь не было найдено ничего, что компрометировало бы
бывшего фельдмаршала в глазах Елизаветы!
— Ах, при чем здесь Апраксин, он только инструмент. Тайную канцелярию
интересуют совсем другие персоны. Но к ним не подступишься. То, что искали у
Апраксина, скажем, письма, можно уничтожить. Но его можно заставить
говорить. Например, на допросе с пристрастием. Правда, в России уже десять
лет как нет пыток, но мало ли...
Разговор с Кейтом взбудоражил барона. Надобно срочно вызывать Анну
Фросс, кто как не она расскажет о настроении Екатерины и всего молодого
двора- Барон наведался к Мюллеру, предыдущее свидание повторилось во всех
подробностях, с той только, разницей, что старик потребовал за свой
эпистолярный труд плату немедленно.
В то время как письмо из дворцовой канцелярии спешило в Ораниенбаум,
куда опять вернулась великокняжеская чета, пришла весть о Цорндорфской
баталии. Барон не имел немецких газет, поэтому в первый момент поверил
русским, которые приписывали эту победу себе. Мой Бог, какой восторг охватил
русскую столицу. Здесь как раз подоспел кавалерийский день, Ордена Св.
Благоверного Александра Невского- Бал был азиатски роскошен. Пушки палили
так, словно брали собственную столицу приступом. Литургию на этот раз
государыня отстояла в Троице-Невском соборе.
Анна приехала в Петербург вместе с их высочествами. Отблеск чужой славы
упал на эту глупую девицу, в честь победы над Фридрихом она получила в
подарок кольцо и явилась на свидание с бароном чрезвычайно взволнованная,
восторженная, трещала без умолку. Барон попробовал ввести ее в надлежащее
русло, победа — здесь, поражение — там, глупая, но легкомысленная девица
была совершенно лишена патриотического чувства. Немалого труда стоило
вернуть ее на землю.
Серьезный разговор завязался вокруг имени Апраксина, и девица показала
в этом деле удивительную осведомленность, прямо скажем, подозрительность.
Могла, конечно, камеристка великой княгини знать, что бывший фельдмаршал все
еще под стражей, и не в собственном дому, как принято у русских (так
содержали до приговора и Лестока, и Бестужева), а в плохонькой усадьбице в
урочище под странным названием "Три руки", могла знать и про могучих
защитников опального — трех братьев Шуваловых, но то, что следствие вот-вот
возобновится и за Апраксина возьмутся всерьез, этого ей было знать совсем не
по чину. Но барону и в голову не вошло подозревать. Анна говорила, что
Апраксина обвиняют в предательстве, в мздоимстве, в легкомысленности, и в
довершение добавила, что великая княгиня очень озабочена предстоящим
следствием.
— А почему она озабочена?
— Поклепов ждут,-- коротко сказала Анна, потом задумалась на
мгновенье: говорить — не говорить, но желание выглядеть осведомленной в
каждой мелочи дворцовой жизни взяло верх: — Опорочить хотят их высочеств, а
показания Апраксина могут тому способствовать.
Все подтвердилось, Кейт был прав- Апраксин смертельно опасен. И как все
совпало! Цорндорфская победа русских призывала барона к немедленным
действиям.
— А имеете ли вы, милая, доступ к фельдмаршалу Апраксину? — спросил
он вкрадчиво.
— Ну и придумщик же вы! — обиделась Анна.
— А ты подумай, девочка моя, подумай...
— И думать не хочу! С чего бы я туда попала, в это урочище? С какими
такими поручениями и от кого?
— Мы вот что сделаем,-- в голосе барона звучало понимание, но
слышалось и урчание голодного кота, раскидывающего на берегу сети,-- алмаз,
как и договорились, называется царским. А серьги пусть будут
фельдмаршальскими, а?-- он засмеялся, довольный своей шуткой.-- Причем
серьги сейчас, а сколько по исполнении. А? Подумаем, девочка... пораскинем
мозгами, милая фрейлейн. А к императорскому алмазу приложены будут деньги...
Большие деньги!
— Ну ладно, я постараюсь. Только не сразу, не вдруг. На это время
нужно. Да и не назначен еще день, когда следствие начнется.
— Ну вот и славно, вот и договорились...-- суетился барон.-- Но
откладывать мероприятие долго-то нельзя.
Прошло совсем немного времени, буквально несколько дней, как настроение
в русском дворе, да и во всей столице, круто переменилось. Оказывается,
желаемое приняли за реальность. Цорндорф вовсе не был победой. Это было
поражение, причем очень болезненное для русских. Все надежды, замыслы и
упования барона как бы вывернулись наизнанку, неожиданная победа Фридриха
была как бы некстати, потому что разом обесценивала его собственный
решительный шаг. Победа, конечно, во благо Германии, но сам-то он, может, и
поторопился, дав щекотливое поручение Анне. Может, в Берлине и сморщится
ктонибудь с омерзением, или того хуже — с презрением. Что это у нас за
агентура такая, которая только и умеет работать с отравляющим порошком?
Мысль эта всерьез озаботила барона, и он уже было решил опять вызвать
Анну и отменить свой приказ. Но потом передумал. В конце концов он один
будет отвечать за свои победы и промахи, свидетелей не останется. А в
Берлине можно будет вести себя в соответствии с ситуацией. Будет выгодно, он
вспомнит о "фельдмаршальских серьгах" и с блеском выполненной операции, в
противном же случае его никто за язык не потянет. Скоропостижно умер русский
экс-фельдмаршал, так не траур же в Берлине устанавливать! А причиной смерти
вряд ли кто-нибудь будет интересоваться.
Другое дело здесь, в России. Уже один раз все было на грани срыва, но
будем справедливы, Анна-то здесь ни при чем! "Нет, девочке можно доверять.
Такие-то многое могут,-- разнежился он в мысл...
