Нина Соротокина. Закон парности
страница №3
...ую попыткурасцвести, обнажив в улыбке бледные десны и дурные зубы. О, она обожает
русских! Они так щедры, приветливы и нетребовательны! Оленеву были
предоставлены Сашины апартаменты, Гавриле отвели крохотную комнатенку с
балконом. Камердинер сразу же взял бразды правления в этом маленьком
хозяйстве в свои руки. Но фрау К. не сдалась. Пытаясь закрепить только ей
видимые и понятные права на постояльца, она двинулась утром с большим
подносом в комнату князя. На подносе дымился кофе, булочки были поджарены,
масло уложено розочками. В дверях она была остановлена Гаврилой. Он строго
посмотрел сухой розе в глаза, отнял поднос и плотно закрыл за собой дверь.
После этой сцены хозяйка не упускала возможности многозначительно улыбнуться
постояльцу и намекнуть прямым текстом, что не все русские щедры и
приветливы, встречаются такие крохоборы, что и немцев за пояс заткнут.
Словом, кенигсбергская жизнь потекла, и Никита тут же постарался
пустить ее по нужному руслу. Но было вовсе не просто найти в большом, чужом
городе, где полно трактиров, гербергов, постоялых дворов и гостиниц- нужную.
Mикита предположил, что искомый "Синий осел" должен располагаться не в
центре. Вряд ли Мелитриса и ее спутник, кем бы он ни был, захотят
афишировать свое пребывание в прусской столице. Но поиск надо начинать все
равно с центра города. Вначале он расспросил хозяйку.
— А почему он синий? — спросила разумная женщина.
— Какой цвет предпочитаете вы?
— Зачем мне предпочитать цвет ослов? Они бесцветны.
Словом, фрау К. не знала такой гостиницы. После этого разговора Никита
стал обращаться к хозяевам всех гостиниц, харчевен и аптек, которые
встречались на его пути. Было бы легче, если бы спрашиваемые честно отвечали
"не знаю". Не желая ронять своего профессионального реноме и симпатизируя
русскому с безукоризненным немецким, они давали советы и взаимоисключающие
друг друга указания.
Никита нашел "Синего осла" только на третий день. Надо ли описывать,
каким громом среди ясного неба, "ударом поддых", как говаривал Корсак, было
сообщение, что проживающая в гостинице графиня Грауфельд оставила сей дом
неделю или около того назад при странных обстоятельствах.
— И что это были за обстоятельства?
— Мне не хотелось бы говорить на эту тему, сударь,-- твердо сказал
хозяин.
— Но вы же сами сказали мне про "обстоятельства"!
— Простите, сударь, во всем виновата моя болтливость. Время военное,
смутное...
— Графиня Грауфельд жила одна?
— Нет. Графиня приехала с господином.
— Графом Грауфельдом? ,
— У господина была другая фамилия. Сейчас посмотрю... вот Осипоф... Он
опекун графини.
— Как опекун? Я ее опекун!
Хозяин посмотрел на Оленева внимательно. Вся эта история с прежними
постояльцами выглядела подозрительно, а теперь что ни день появляются
какието люди, и всех интересует эта русская девочка в очках.
— Что за фамилия такая дурацкая — Осипов? Куда они отбыли? --
негодовал Оленев.
— Сие мне неизвестно.
Хозяину давно прискучил глупый разговор, да и не обязан он... "Синий
осел" приличная гостиница, а не притон для таинственных проходимцев. Но...
"Нет такой вершины, которой не возьмет осел, груженный золотом",-- говорят
французы. Оленев был щедр, а "Синий осел" не был исключением из прочих
упрямых парнокопытных. Хозяин не только рассказал все подробности
"загадочных обстоятельств", но показал недавно вернувшуюся к жизни служанку,
что лежала в комнате за стойкой, а потом проводил Никиту в те самые
апартаменты, где жила таинственная графиня.
— Когда все приключилось, я имею в виду выстрел, дамы — графиня и ее
дуэнья, занимались шитьем. Вот здесь на столе лежало очень много оранжевой
материи, такой шелковой... Прямо зарево! Я и не знал, что русские так любят
оранжевый цвет-Никита вдруг усомнился во всем, рассказ хозяина попахивал
легким сумасшествием.
— Как выглядела графиня?
— Юна... худа... красива,-- хозяин поднял глаза к потолку.-- Дуэнью
зовут Фаина. Она добра и бестолкова, крупная такая дама,-- он поднял руки и
растопырил пальцы, показывая полногрудость загадочной дуэньи.-- Да, забыл
сказать... графиня носила линзы.
Она!
На квартиру Никита явился совсем потерянный. Что делать? С чего начать
поиск? Вывод напрашивался сам собой — надо звать на помощь друзей.
— Сейчас лето. Корсак ваш в плавание ушел, помяните мое слово,--
пытался отрезвить барина Гаврила.
— Ушел, значит, письмо ему оставлю. Корсак человек общительный, мог
чтонибудь видеть, слышать... Гаврила, неужели ты не хочешь съездить в
Me-мель? Алешка о нем столько рассказывал!
Дорогу в Мемель покрыли за три дня. С чем хорошо в Пруссии, так это с
дорогами: гладкие, твердые, без ненужных изгибов. Да и что говорить, место
плоское и грунт отменный. При таких песчаных грунтах и в России могли бы
быть приличные дороги.
Имея в кармане рекомендательное письмо от Ивана Ивановича Шувалова,
Оленев сразу направил стопы к вице-адмиралу Полянскому — ив тот же день был
принят. Полянский принял князя очень благосклонно и сообщил, что фрегат
Корсака вкупе с галиотом "Стрельна" вышли в море во исполнение приказа Ее
Величества. Оленевым было испрошено позволение оставить Корсаку малое
письмецо и получено разрешение передать оную писульку флигель-адъютанту с
тем, чтобы в конце навигации, а именно осенью, он и вручил ее адресату.
От последних слов вице-адмирала Никите стало особенно тошно. Мало ли
какие беды случались у него в жизни, но в одном судьба всегда была к нему
милостива — она не отказывала в помощи друзей. Где вы, гардемарины?
В самом трагическом настроении он вернулся в Кенигсберг, и тут ему
повезло. Не столько веря в успех, с которого начал поиск (так грибник все
шарит и шарит под елкой, где в прошлом году нашел белый), Никита опять
поехал к "Синему ослу". И надо же такому случиться, что в тот самый момент,
когда он приступил к разговору с хозяином, в общую залу вошла невообразимая
особа в обширной шляпе с васильками и оранжевой юбке, очень похожей на те
абажуры, которыми далекие потомки Оленева стали украшать свой призрачный
уют.
— Она,-- сказал хозяин, не скрывая своего восхищения.-- Сия дама уже
приходила сюда после отъезда. На ее имя поступает почта. Только она ни
бельмеса по-немецки. Несколько слов...
Фаина подплыла к стоящему за стойкой хозяину, отстранила Никиту локтем,
расправила на груди черные кружева и сказала на чудовищном немецком:
— Потеряла брошку... в комнате, когда здесь жила...
— Вам ничего нет,-- поспешно отозвался хозяин, выразительно кося
глазами в сторону князя.
Никита понял, что слова про потерянную брошку не более чем пароль.
Удостоверившись взглядом в моральной поддержке хозяина, он решительно
положил руку на сдобное плечо обладательницы васильков:
— Вы были горничной у княжны Репнинской? Дама крепко зажмурилась,
потом подпрыгнула на месте и с неожиданным проворством метнулась к двери.
Никита бросился за ней, крича вдогонку:
— Подождите, сударыня. У меня благие намерения. Я друг Мелитрисы. Я
князь Оленев. Я ее опекун. Мы сейчас купим сто брошек. Где Мелитриса?
Он догнал ее уже на улице, и то потому, что она вдруг встала столбом,
повернув к нему разгоряченное лицо:
— Это я вам письмо послала?
— В нем было три слова? — ответил Никита вопросом на вопрос.
— Вот именно, сударь.-- Фаина улыбнулась,-- и заметьте, написано ее
почерком. А она мне говорила:
"Фаина, можешь сама написать эти три слова. Главное, чтоб он их
получил".
Видя явное смущение князя, она плавным жестом поправила поля шляпы,
кокетливо повела плечом.
— Только уйдемте отсюда поскорее. Мне нельзя здесь задерживаться.
И она почти побежала вперед, матерчатые васильки порхали перед ее
красными щеками, как мотыльки.
— Нам надо поговорить,-- поспешая за ней, повторял Никита.
Они поговорили, отбежав от "Синего осла" на расстояние, которое обычным
шагом можно покрыть только за полчаса. Перед ними расстилалось живописное
длинное озеро, за спиной- обычная улочка, застроенная серыми, узкими,
впритык стоящими домами, противоположный берег принадлежал садам и ивам.
— Туда,-- Фаина указала на узкий пешеходный мостик и побежала к
деревьям, купающим в воде ветви, длинные, как волосы красавицы.
Под ивами она перевела дух.
— Только я вам ничего определенного сказать не могу. Так и знайте.
— А мне и не надо,-- Никита уже отсчитал пять монет.-- Мне бы в самых
общих чертах.
Он готов под присягой поклясться, что не заметил, как из его руки
исчезли деньги. Вот он их держал, вот размышлял, а не обидит ли ее сия
подачка, а вот, судя по удовлетворенному лицу Фаины, деньги уже находятся
где-то в складках ее обширной оранжевой юбки, а может, под шляпкой или под
парусящими от ветра кружевами.
— Спрашивайте... ладно. Бог с вами. Но знайте, мне вам ничего отвечать
нельзя. Меня не только от должности отставят, но и жизни могут лишить. Я
знаю, что говорю. Но знаю также, что превыше всего в мире — любовь,--
васильки на шляпе закивали с полным согласием.-- Отвечать вам буду только
"да" и "нет", а то ведь вы захотите душу мою до дна опорожнить.
— Согласен. Где Мелитриса?
Фаина выразительно расширила глаза.
— Ах, да... Мелитриса сейчас в Кенигсберге?
— Нет.
— То есть как — нет? Ее увезли?
--Да.
— Силой?
— Нет.
— Кто?
— Кто-кто... Дед Пихто!-- в сердцах крикнула Фаина.-- Договорились
ведь!
— Ну ладно, успокойтесь. Ее увез Осипов? — Видя, что она медлит с
ответом, Никита уточнил: — Тот человек, что жил с ней в гостинице?
--Да.
— Ей угрожает опасность?
Фаина пожала плечами, де, нам всем в этой земной юдоли угрожает
опасность.
— Он повез ее в Петербург?
— Туда ей нельзя,-- вдруг более развернуто ответила Фаина.
— Почему?
Вздох, поднятые к небу глаза... Чертова оранжевая утка — как с ней
разговаривать?
— Вы можете мне внятно сказать, кто и зачем похитил Мелитрису? Кому вы
служите? — Никита поспешно отсчитывал серебрянные рубли,-- руки его от
нетерпения дрожали.-- Кто этот Осипов?
— Вот этого я вам никогда не скажу,-- Фаина решительно отвела его руку
с деньгами.-- И как вы фамилию-то эту узнали? Не положено вам знать, кто
такой Осипов. Засекреченная эта фамилия! И забудьте ее. Они к Мелитрисе
хорошо относятся, не обижают. Они ее спасти хотят.
— От чего — спасти?
— Как от чего? Она же государыню хотела отравить!
— Государыню?..-- Никита что есть силы вцепился в ствол ивы, да так
ловко, что оцарапал руку корешком отломанного сука.
Не хотела Фаина этого говорить, но, видно, бдительность потеряла, видя,
как князь страдает, где-то на дне души отворились вдруг запретные двери, и
тайна проворным воробьем выпорхнула на свободу. Сейчас главное клетку
поплотнее захлопнуть, ничего более не сказать. Эх, как он руку-то
располосовал. Наверное, гвоздь в старом дереве был — не иначе.
Никита меж тем достал платок, стараясь стянуть кровоточащую рану.
Вечная его. история! Он вспомнил вдруг, как поранился стаканом, когда
Гаврила принес весть о смерти младенца-брата. Но "смерть общий удел",
говорят древние. Мальчик мог умереть, это понятно. Но Мелитриса не может
быть отравительницей. Хотя на Руси все возможно. Бумага все стерпит.
— Донос? — он строго посмотрел на Фаину. Та трясла головой — ничего
больше не скажу! Да он и не будет спрашивать. Теперь понятно, почему дело
это окутано тайной и почему Фаина помертвела от страха. Перед Тайной
канцелярией мы все делаем стойку смирно и запечатываем рты.
— Успокойтесь. Я не буду вас больше мучить вопросами. Но адрес свой вы
мне можете дать?
— Нет.
— Клянусь, я им воспользуюсь только в случае крайней необходимости.
— Нет.
— Подойдем с другого боку... Я должен найти Мелитрису. Я должен ей
помочь. Я должен ее увидеть.
Фаина смотрела на него вытаращив глаза, потом отерла тыльной стороной
ладони пот на висках и подносье.
— Она верит мне,-- продолжал Никита, ударяя себя в грудь кулаком, в
котором были зажаты монеты.-- Я не имею права бросить ее на произвол судьбы.
Ради Мелитрисы я приехал в этот город. И плевать я хотел на Тайную
канцелярию!
— В Польшу они ее повезли,-- сказала Фаина свистящим шепотом.-- В
горнило войны. Зачем — не знаю. Думаю, что они ее прячут.-- Она поймала
кулак Никиты, разжала его без усилия и взяла деньги.
— Только ради любви, так и знай. Ишь, вспотели,-- она любовно огладила
монеты.
— А Осипов — подлинная фамилия?
Фаина погрозила Никите пальцем, словно нашкодившему ребенку, потом
подобрала юбки и быстро пошла прочь.
— Клянусь, ни одна живая душа не узнает о нашем разговоре. Спасибо.
— Прощайте, князь,-- донеслось из ивовой пущи, оранжевая юбка
последний раз полыхнула закатом и пропала за деревьями.
Разное
Как это часто бывает, если ты на правильном пути, судьба не
останавливается в своих благодеяниях. Зайдя в тот же вечер в недавно
открытый православный храм, Оленев встретил там своего попутчика- полкового
священника отца Пантелеймона, милейшего человека, и тут же выяснил, что отец
Пантелеймон собирается в действующую армию. Никита сразу стал просить взять
его с собой.
— Волонтером, ваше сиятельство? Помнится, вы не хотели воевать. Что
заставило вас переменить решение? Зачем вам ввергать себя в пучину горя,
греха и соблазна?
— Какой соблазн, батюшка? Я должен найти друга- полковника Белова.
Может быть, военная канцелярия в самом Кенигсберге смогла бы сообщить мне,
где находится его полк?
— Могла бы,-- улыбнулся священник,-- только за точность бы не
поручилась.
— Вот и я так думаю, а потому буду искать его в самой армии.
Никита надеялся, что рекомендательное письмо Шувалова, уже послужившее
ему, откроет полог палатки фельдмаршала Фермера.
— Ну что ж,-- сказал милейший отец Пантелеймон,-- рад оказать вам
услугу. Но для поездки в армию, которая, по моим сведениям, вышла из города
Познань и направляется теперь к Одеру, чтобы идти воевать Брандербургию, вам
надо иметь тщательно выправленный паспорт.
— Я же оформил паспорт в Петербурге.
— Его, батюшка князь, надо перерегистрировать в местной ратуше у
нашего наместника графа Корфа. Если вы завтра представите мне свой паспорт,
то я, пожалуй, помогу вам ускорить эту процедуру.
Теперь предстояло сообщить Габриле о предстоящем отъезде, да так, чтобы
он не потащился за барином. В этом была своя трудность. Гавриле не нравился
Кенигсберг и его жители. Влажный морской воздух вызывал у камердинера боли в
суставах (можно подумать, что в Петербурге воздух был суше), квартира была
тесна и неудобна, торговля шла плохо. Гаврила решил в Пруссии подзаработать
и захватил из отечества капли глазные, кармин красный, пудру для париков и
чрезвычайно вонючую мазь для снятия мозолей. Но как видно, глаза у немцев не
болели, а обувь готовили удобную и не способствующую мозолеобразованию. Еще
Никита подозревал, что не последнюю роль в образовавшейся нелюбви к прусской
столице сыграла одна из ее дочерей, а именно фрау К.
Отношения их, как уже говорено, получили трещинку сразу по приезде, и
Гаврила тут же это неблагополучие и усугубил. Начав торговлю, он, конечно,
предложил сухой розе красный кармин, дабы подрумянила она свои бледные
ланиты. Фрау К. обиделась смертельно и тут же нажаловалась Никите. Смысл ее
речей сводился к тому, что "может быть, она и не красавица и, может быть, ей
не двадцать лет, но она никому не позволит... и так далее". "Немедленно
отвяжись от фрау К.",-- приказал Никита камердинеру, но этим только подлил
масла в огонь. Камердинер хотел бы отвязаться, да не знал, как это сделать,
жили-то рядом! Скоро разногласия Гаврилы и квартирной хозяйки приняли более
жесткий характер, потому что затронули проблемы национальные, а также
победителей и побежденных, Гаврила был обозначен как человек жестокий,
нетерпимый, глупый, а также оккупант и феодал. Враждебные стороны были
безукоризненно вежливы, но не разговаривали, а шипели, как сало на
сковороде. Зная вполне сносно разговорный немецкий, Гаврила не удостаивал им
хозяйку, а в витиеватую немецкую фразу вставлял столько слов из родного
"великого и могучего", что сам себя с трудом понимал- Фрау К. вообще
разговаривала только пословицам, считая, очевидно, что с народной мудростью
не поспоришь. Allzurlug ist dumm — этой фразой кончала она беседы с
камердинером.
Такая была расстановка сил, когда Никита сообщил, что собирается
уезжать из Кенигсберга, оставив Гаврилу здесь. Последних слов камердинер
просто не услышал, сказав "глупости какие", и тут же начал собираться, и
спрашивать, что готовить на сегодняшний праздничный ужин — отметить надо
событие!
Умный учится, дурак учит.
— Гаврила, я еду в армию... на войну, понимаешь?
— И на войне бриться надо, а кто вам воду поутру согреет? Кто умоет,
кто оденет?
— Сам оденусь, в конце концов! Денщика мне Белов даст...
— Глупости какие! Белов ваш только брать умеет, а чтоб давать...
Они препирались до самого вечера, Гаврила меж тем успел приготовить
"курю в щах богатых" и "блины тонкие", расходуя, по мнению хозяйки,
немыслимое количество дров. В довершение всего был приготовлен взварец --
великолепный напиток из пива, вина, меду и кореньев разных с пряностями.
Гаврила сам предложил позвать фрау К. к столу — "расставаться надо
подобру, а то пути не будет". Фрау милостиво согласилась: выпила, откушала,
опробовала, привезенная из России черная икра произвела на нее особо сильное
впечатление, а то, что Гаврила прислуживал за столом и с поклоном подносил
ей кушанья, примирило ее полностью с феодалом и оккупантом.
Но за десертом Гаврила развязал язык:
— Смешной вы, немцы, народ...
— Прекрати, Гаврила...
— Слушаюсь, ваше сиятельство... Так вот, сколько лет с вами вожусь, а
понять не могу, с чего вы такие скопидомы? — последнее слово он,
естественно, произнес по-русски.
— Что есть скопидом?-- доброжелательно поинтересовалась фрау.
— Скопидом — это такой гомункулус, который себя и близких своих из-за
талера удавит...
Фрау К. посмотрела на Никиту, ожидая внятного перевода, но поскольку он
его не сделал, как могла поддержала разговор:
— Талер сейчас очень хорошие деньги! Даже Гаврила не нашелся, что
можно на это возразить. По счастью, Никите удалось отвести разговор из-под
падающих Гавриловых бомб на более спокойные позиции. Стали обсуждать тягости
войны, высокие цены, разговор как-то сам собой вышел на Белова. То да се, и
вдруг спокойным тоном брошенная фраза:
— Господину Белову нужна была моя квартира, чтобы следить во-он за тем
домом.
— А что это за дом такой?-- насторожился Никита.
— Торговый дом Альберта Молина. Господин Белов все искал какого-то
человека со странной фамилией... Я один раз слышала, он обсуждал с кем-то...
но забыла.
— А у Белова бывали гости?
— О, да... Иногда был симпатичный такой человек... он моряк. Фамилию
его я забыла, но он сам мне ее перевел — степная лисица.
— Корсак! — воскликнул радостно Никита.
— Вот именно. Было еще много господ офицеров. Веселые люди, деньги и
вино лились рекой. Один раз был переводчик из замка, он немец, зовут его
Цейхель, но они поссорились, и крупно. Говорили, что до дуэли дело не дошло,
но я думаю- врут,-- язык сухой розы слегка заплетался, щеки без всякого
кармина украсились румянцем, она была счастлива,-- Бывал еще один немец... а
может, и не немец, я не поняла его национальности. Да и зачем банкиру
национальность? А господин Бромберг оч-чень уважаемый человек. Господин
Белов его отличал, можно даже сказать, что они дружили.
— А вдруг Белов написал этому Бромбергу письмо из армии?
— Может, и написал,-- она вздохнула слегка,-- вдруг. Господин Белов не
из тех людей, кто не пишет писем. Знаете, есть такие люди, которые не
выносят самого вида пера и бумаги, таким был мой покойный муж, все счета за
него вела я, а господин Белов писал, да...-- фрау К. жевала слова как
жвачку, она не могла остановиться, и это чудо, что Никите удалось сдвинуть
ее с эпистолярной темы и узнать адрес банкира Бромберга.
Наутро он посетил его крупный, представительный особняк из красного
кирпича. Но с банкиром Оленеву не повезло. Неулыбчивый служитель сообщил,
что господин Бромберг отбыл из города по делам, а когда вернется --
неизвестно.
Через день паспорта Оленева и камердинера его были подобающим образом
оформлены, можно было отправляться в путь. Узнав, что князь Оленев поедет в
собственной карете, отец Пантелеймон обрадовался.
— Экипаж у меня просторный, четырехместный, но я забыл уведомить, что
со мной поедет попутчик — пастор Тесин. Он личный священник самого
фельдмаршала Фермера.
— Как? Лютеранин?
— И житель Кенигсберга... приезжал сюда по делам, а сейчас
возвращается в армию.
Выехали рано утром при плохой погоде, дождь сеял над всей Пруссией. Не
проехали и десяти верст, как Оленев перебрался в карету отца Пантелеймона,
уж очень интересовал его попутчик, пастор Тесин.
Это был молодой человек лет, пожалуй, двадцати пяти, а может и того
моложе, узкоплечий, среднего роста. Черный плащ с белым воротником и
кургузый парик придавали ему чопорный вид, но ясноглазое и белозубое лицо
пастора дышало здоровьем и благорасположением ко всему сущему. Он был
хорошим собеседником, умел слушать, вовремя улыбался, был откровенен в
суждениях, только имел некую странную особенность. В самый разгар беседы он
вдруг из нее как-то выпадал, задумываясь отвлеченно, из-за чего лицо его
принимало растерянное, даже болезненное выражение. Столкнувшись с этим
первый раз — разговор шел о какой-то мелочи,-- Никита смутился:
— Я огорчил вас, святой отец?
— Отчего же? Нет. Это я с ангелами беседовал,-- и улыбнулся сияюще,
нельзя было понять, шутит он или говорит всерьез.
Поводом к сближению послужило воспоминание об юности университетской,
пастор учился в Галле, но, к удовольствию Никиты, знал и Геттингенский
университет. Они с удовольствием обсудили студенческие традиции, экзамены,
любимых педагогов и ночные попойки.
— Неужели и вы пили, святой отец?
— А как же? Кто из нас не был молодым? — весело ответил пастор и тут
же гасил улыбку — сан обязывал.
Как выяснилось из разговора, пастор хотел быть юристом, но отец
уговорил его избрать церковное поприще.
— Да это было и не трудно,-- подытожил он свой рассказ.-- Вера всегда
для меня была драгоценна.
Никите очень хотелось спросить, как Тесин, немец, согласился быть
пастором во враждебной армии, но боязнь показаться бесцеремонным умерила его
любопытство. Но Тесин вдруг сам вышел на этот разговор, дорога вообще
располагает к откровенности, а здесь симпатии к нему князя и отца
Пантелеймона были очевидны. Это был не просто рассказ, а исповедь.
— Всевышний послал мне суровое испытание,-- начал он почти спокойно.--
Jогда ваш фельдмаршал предложил мне стать его личным пастором, это смутило
меня до чрезвычайности. Как это можно — предать свою страну, народ,
культуру? Конечно, я отказался. Тогда меня вызвали к самому графу Фермеру,
он повторил свое предложение. И тут же резко спросил:
почему я отказываюсь? Перед этим разговором я не спал всю ночь, глаза
были, знаете, воспалены, язык не ворочался. Но я ответил твердо, не могу,
мол, быть предателем.-- Лицо Тесина выражало сильнейшее волнение, видно,
труден был этот вояж в недавнее прошлое, плечи его поднялись, из-за чего
фигура стала еще уже, руки судорожно сжаты, он опять стоял перед
фельдмаршалом и мучился все теми же проблемами.-- Граф Фермор смотрел на
меня строго, но я видел, чувствовал, ему тоже неловко, он слишком хорошо
меня понимал. Он сам лифляндец, служит России, воюет с Россией... Он сказал
мне строго: "Знаете ли вы, что я генерал-губернатор Пруссии? Прикажу, и сам
придворный пастор Ован пойдет в мою армию!"
Пастор вдруг застыл и исчез в голубиных высях, на лице его застыла
полуулыбка, образовавшая у губ горькие и нежные складки.
— Ну и что же? — не выдержал паузы отец Пантелеймон.
— Как видите — согласился. Отец очень просил. Боялись, ведь, кто
знает, что дальше придет в голову русским... Ах, простите,-- он смутился,
понимая, что сказал лишнее.
— Именно так,-- поддержал его Никита.-- Русские зачастую сами не
знают, что придет им в голову через пять минут.
— А зачастую вообще ничего не приходит,-- поддержал отец Пантелеймон.
— И знаете, я так рассудил,-- продолжал Тесин, подбодренный последним
замечанием.-- Уж лучше я, чем кто-то другой. В моей душе нет злобы к...
завоевавшим нас. Граф Фермор очень мягко поступил с моим городом, очень
мягко, и я ему за это благодарен.
Лошади резво бежали, карета катилась по усыпанной лесной хвоей дороге,
потом вдруг открывались озера, радующие глаза своей безмятежностью и
синевой.
"Фермор-то добр, и хорошо, что немцев пожалел,-- думал рассеянно
Никита,-- да как бы ему это боком не вышло... со временем".
Как покажет время, герой наш был прав, но об этом разговор впереди.
Начало кампании
Пока фельдмаршал Фермор стоял лагерем у покрытой льдом Вислы и ждал ее
вскрытия, полк Белова в числе прочих занимал польские города. Вслед за
Данцигом были заняты Кульм, Торунь. Пытались взять штурмом Мариенбург, да
жители не дались, отстояли город. Тем временем Висла вскрылась, очистилась
ото льда. Первым переправился на ту сторону корпус Панина, за ним последовал
штаб армии, чтобы остановиться в местечке Диршау.
Белов с полком так и остался в Торуни. Как только кончилась зимняя
кенигсбергская жизнь, когда ушли в прошлое балы с танцами, приятное женское
общество и лекции по философии, когда бои на шахматном и бильярдном поле
сменились на ружейную канонаду и свист ядер, а пуховые перины на дурно
пахнувший сырой тюфяк (каналья денщик, непонятно, откуда у него руки
растут?), Александр тут же возненавидел войну.
Нет, право слово, это занятие совсем не похоже на то, чего он хотел от
жизни. Он не любит убивать людей только за то, что они немцы! Среди
товарищей он не скрывал глубокой неприязни к войне. Если бы это не
противоречило его чести, он бы немедленно подал в отставку. Спросим себя,
чего он здесь потерял — в польском Торуне?
— Фи, Белов, быть штатским так глупо! — негодовали сослуживцы.
Что же здесь глупого? Он пошел бы, скажем, по дипломатической части. У
него есть к этому склонность, и что важнее — связи.
— Дипломаты все негодяи! Политика- грязное дело. Там все построено на
интриге. Армия- это лучший вид мужского военного братства!
И то правда. Белов любил военные мужские компании. Разговоры
раскованны, доверие полное, вина в изобилии (сознаемся — дрянного качества,
хорошего вина в Польше сейчас не достанешь!). Но уж если играть, господа, то
не ломбер! Это игра стариков. Квинтич — и я к вашим услугам. Делайте ваши
ставки, судари мои!
После угарной ночи хорошо бродить по сонному городу и радоваться, что
прекрасные улочки, дышавшие средневековьем дома не пострадали от артиллерии.
Совсем по-мирному сияют католические кресты на костелах Св. Яна и Св. Якуба,
отсчитывают время разноликие часы на башне ратуши (на каждом циферблате
разное время). В городе было много голубей, старой черепицы и весенней
зелени. Невысокий спуск к Висле был мощен щербатым, проросшим мхом
булыжником, к воде вели каменные, узкие ступени. Вода в реке была желтой и
мутной.
И с каких это пор, господин Белов, вы любите одиночество? — спрашивал
себя Александр. С тех пор, как стала ныть некая точка под сердцем, горячая,
как уголек. В одиночестве хорошо разговаривать с самим собой- может быть, и
не Бог весть какой умный собеседник, да уж какой есть... Ты будешь сидеть
здесь, в Торуне, в Польше, в Диршау — где прикажут, и так до самого конца
этой никому не нужной, нелепой войны. Ты не посмеешь явиться в Петербург,
говорил один Белов другому.
Это почему еще?
А потому, что ты был арестован в кабинете Апраксина, и не важно, что
чудом вышел на волю. Бывший фельдмаршал под арестом, и тебя в любой момент
могут повезти в столицу под конвоем. А твой враг и твой друг Бестужев тоже
под арестом, и за тебя, дурака, некому заступиться. Молись Богу, Белов, чтоб
не угодил ты в крепость хошь по делу Апраксина, хошь Бестужева.
Уголек под сердцем разгорался до яркого пламени, как только он начинал
думать об Анастасии. Письма от жены приходили редко, и в каждом она писала о
смерти. Хорошее утешение мужу на поле брани. "Светик мой, грудь болит,
тоска, приезжай, а то не свидимся больше". И это в каждом письме.
И почему так нелепо сложилось все в жизни? Любил лучшую в мире женщину
— прекрасную, богатую, недоступную, мечта о ней имела тот же призрачный
привкус, что и греза о царице Савской. Случилось чудо — она стала его
женой. В детстве он думал, что понятия "чудо" и "удача" связаны знаком
равенства.
Но их супружескую жизнь можно обозначить каким угодно словом, но только
не счастьем. "Ты меня не любишь, я твой крест..."- писала жена. В первом
утверждении она не права. Что же тогда любовь, если и по сию пору он не
встречал женщины, которая могла бы сравниться с Анастасией Ягужинской. Но
если любовь эта постоянная боль, то она права. А может, большая любовь
вообще крест? Но и к кресту привыкаешь, вот в чем бесовская подлость жизни!
Эта боль сродни физическому недугу, скажем, такому, как язва в кишках или
непроходящие струпья. Жить с этим неудобно, но от таких болячек не умирают.
Кончилось все тем, что он взвыл от тоски, ругая себя за постылые мысли,
стыдясь их и требуя от судьбы немедленного вмешательства, чтоб поставила
жизнь его на дыбы, взорвала ее и двинула куда-нибудь прочь из этого тихого
польского города. В конце концов мы явились сюда воевать. Так будем же
воевать, черт возьми! Пора бы уже русской армии сдвинуться куда-нибудь с
мертвой точки. Уже июнь, господа! Когда же мы скрестим шпаги С Фридрихом?
Так думал не только Белов, вся армия была в брожении. Близкие к штабу
всезнайки, а может быть сплетники, с полной определенностью говорили, что
целью летней кампании будет главное, кровное государство Фридриха --
Брандербургия. Но положа руку на сердце, можно было с полной достоверностью
утверждать, что о точных намерениях Фермера в этот момент не знал даже
Господь Бог. А посему прусские шпионы, которыми Фридрих наводнил русскую
армию, не могли сообщить в Берлин ничего определенного, что тоже имело
положительный момент в общем плане кампании.
Фермера назначили на пост фельдмаршала после Апраксина, новый
главнокомандующий обязан был быть осторожным. Насмешки и злопыхательства
Европы по поводу ушедшей в песок Гросс-Егерсдорфской победы продолжались
недолго. Французы перестали смеяться в октябре, потерпев сокрушительное
поражение при Росбахе, австрияки в ноябре после Леутина. Беспечное шведское
войско вторглось было в прусскую Померанию, но генерал Левальд, оправившись
после Егерсдорфа, быстро выдворил их оттуда. В декабре Фридрих прибавил к
своим победам еще сражение при Лейдене, где наголову разбил австрияков.
Но это все в прошлом году. Теперь же, в начале летней кампании, все
мечтали отомстить Фридриху за его торжество над великой коалицией.
Разумеется, и Франция, и Австрия хотели мстить чужими руками. Мария-Терезия
писала своему послу в России Эстергази, что теперь в Европе все зависит от
русской армии, которая своими действиями одна может подкрепить и
оживотворить движение союзников. Эстергази обивал пороги в приемной
Елизаветы. Императрица давила на Конференцию, ее члены слали депеши,
призывая Фермера выступить немедленно.
Но новый фельдмаршал не торопился. Помня горький опыт Апраксина, он
укреплял провиантскую часть, оборудовал магазины и приводил в порядок
транспортное хозяйство- без фуража и крепкой сбруи не повоюешь. В Петербург
же он писал, что ждет подхода всей армии из Пруссии и Польши, дабы собрать
ее в крепкий кулак. Должен был подойти также Шуваловский, так называемый
обсервационный корпус, состоящий из людей отборных как по храбрости, так и
по физическим данным. Корпус шел из самого Петербурга.
Планы Фридриха были тоже окутаны тайной. Прусский король придавал
огромное значение уменью обмануть противника, направить его по ложному пути.
Но на этот раз он обманул сам себя. Путем сложной работы король подсунул
австриякам, как сказали бы сейчас, дезинформацию, уверив их, что после
взятия Швейдница в Силезии пойдет в Богемию. Австрияки попали на удочку и
сосредоточили в Богемии свои войска, но при этом оставили без защиты
Моравию. Туда и двинул Фридрих. Операция готовилась в строжайшей тайне, в
прусской армии на шесть недель была запрещена переписка. В Моравии Фридрих
приступил к осаде Ольмица и потерпел полную неудачу. Впоследствии он
приписывал неудачу не мужеству защитников крепости, а ошибке своего инженера
Балби, который разместил артиллерию слишком далеко от крепостного вала, и
половина ядер не попадала в цель.
На этом неудачи Фридриха не кончились. Все знают, какого труда ему
стоило доставать оружие и провиант, как сложно было подвозить его в армию. И
вдруг сообщение- австрияки захватили тридцать семь возов с порохом,
продовольствием и деньгами. На эту грабительскую вылазку король мог ответить
только одним, найти и ограбить магазины противника.
Ах, если бы у Фридриха были в достатке деньги, он бы завоевал весь мир.
В начале года Англия дала четыре миллиона талеров. С помощью этих денег
Фридрих начеканил свои, очень невысокого качества монеты, получив
возможность продолжить войну. Еще надо было переукомплектовать армию. Помимо
новых рекрутов из саксонских, ангальтских, мекленбургских областей в армию
влились пленные австрияки, шведы и виртембергцы. И теперь эта армия,
выпустив 180 тысяч ядер и бомб, не смогла захватить моравскую крепость
Ольмиц.
Но Фридрих не любил долго задерживаться на одном месте. Стремительность
— вот его девиз. Он снял осаду Ольмица и ушел в Силезию.
Границы с Восточной Пруссией и Польшей, там, где стояли русские войска,
его мало беспокоили. Фридрих считал победу русских при Гросс-Егерсдорфе
случайностью. И еще, пожалуй, отрицательную роль сыграла неспособность
генерала Левольда быстро принимать решение. Левольд постарел и устарел, а
руководить и этой войной должны молодые. Выбор короля пал на генерала Дона.
Он поставил графа Дона во главе корпуса скорее не для защиты от русских, а
для наблюдения за ними. Читая донесения шпионов, он убедился, что дисциплина
у русских низка, солдат кормят плохо, они ни обуты толком, ни одеты, среди
них процветает мародерство, офицеры дураки. Фридрих писал генералу Кейту:
"Мы разделаемся с ними недорогой ценой... это жалкие войска".
Русская армия воссоединилась где-то в середине июня и тут же поднялась
со всей артиллерией, полками гусарскими, драгунскими, кирасирскими,
гренадерскими, огромными, длиной на многие версты обозами и двинулась на юг.
Пунктом назначения был польский город Познань.
Во время дислокации Белов по делам службы был вытребован в штаб, а
когда направлялся в свой полк, совершенно неожиданно нос к носу столкнулся
со старым своим знакомцем Василием Федоровичем Лядащевым.
— А вы как здесь? — поразился Александр.-- Или опять служите? Но
почему в штатском?
Лядащев весело рассмеялся.
— По тому ведомству, по какому я служу, можно хоть голым ходить, вот
только холодно. Ты сейчас куда?
— В местечко М. А вообще-то вроде в Познань.
— Ну вот там и встретимся,-- пообещал Лядащев и устремился по своим
таинственным, только ему известным делам.
Однако встретились они много позднее, и при обстоятельствах, прямо
скажем, удивительных.
В поисках фуража
В Познани русская армия не задержалась. Первого июля Фермер двинул
войска на запад к Бранденбургской границе. Двигались медленно, мучительно,
даже при хороших немецких дорогах обозы не поспевали вовремя доставлять
провиант. Конечно, пошли дожди.
Когда читаешь в архивах двухсотпятидесятилетней давности военные
документы, все эти докладные и реляции от Фермера и к Фермеру, мнения,
протоколы и рапорты, то искренне удивляешься — от бумаг этих пахнет никак
не порохом, не разрывающимися ядрами, слышатся не крики конницы, полков
драгунских и кирасирских, а рассудительные, иногда алчные, чаще умоляющие
голоса интендантов. Скажем, реляция государыне Елизавете о снабжении армии
обувью. Главный интендант армии князь Шаховской Яков Павлович с рабской
покорностью сообщает, что совсем невозможно солдат на войне "от босоногости
предохранить". "Сапоги и башмаки в обветшалость приходят гораздо быстрее,
чем мундирные приборы" *, через чего солдатам приходится "не малый вред
ногам своим ощущать".
* Мундиры, одежда и прочий приклад.
_____________
Посему Шаховской просит государыню, просит подробно и обстоятельно,
дать возможность получить через полковые и ротные учреждения материал для
починки старых обувей: кожу, каблуки, набойки, "снурки и пришивки к старым
голенищам". В конце петиции Шаховский в искреннем порыве прижимает руки к
груди: "коли соблаговолит государыня, к скорейшему успеху образом все
исполнить потщусь". Дальнейшее предположить не трудно. Так и видишь, как
лукавый интендант пускает означенный материал на сторону. Но поставщики в
армии всегда воровали (и добро бы только поставщики, и хорошо бы, чтоб
только в армии).
Босоногая и голодная армия наша двигалась на запад, непрерывно сражаясь
по дороге с малыми неприятельскими отрядами, которые были оставлены
Фридрихом для охраны гарнизонов.
К 15 июля передовые отряды и штаб вышли к местечку Мезерич, да здесь и
остановились. Продолжительные дожди измучили людей и лошадей, надобно было
посовещаться, что делать дальше.
На следующий день состоялся расширенный военный совет, на котором барон
Андре, постоянный представитель австрийской армии, первый взял слово и
говорил долго. Из его доклада как-то само собой выходило, что главная задача
Фермера и всего русского воинства состояла в том, чтобы не дать Фридриху
принести какой-либо ощутимый вред австрийской армии. Генерал Андре не
столько советовал, сколько рекомендовал Фермеру перейти реку Одер около
Франкфурта, с тем чтобы у местечка Лузапии слиться с австрийским войском.
Слившись, обе армии будут общими силами отвлекать Фридриха от полного
захвата Силезяи.
Фермер больше молчал и слушал, а его штабные — генерал поручик Голицын
и Чернышев возражали, де, в указанном месте нет ни провианта, ни фуражу, не
соломой же с крыш лошадей кормить? Если нет лошадей, то нет провианта, а
голодный русский солдат отвлекать Фридриха от Силезии не будет.
Хоть и не без труда, генерала Андре уговорили, что переправляться через
Одер у Франкфурта русской армии никак несподручно, поскольку прусский
генерал Дона снял осаду со шведской крепости Стральзунд и теперь поспешает
сюда, дабы мешать нашему продвижению. Решено было поменять направление армии
— северное, с тем чтобы поискать другую, более удобную переправу через
Одер.
Через день пути русская армия остановилась у Ландсберга, обычного
прусского городка с четырехугольной площадью, окруженной сплошными высокими
зданиями, построенными из камня и фахверков. На площади высилась старая
ратуша, рядом собор, все первые этажи были заняты лавками, где можно было
купить овощей и выпить кофе с булкой.
Полк Белова расквартировали на окраине городка, что было большим
везеньем, можно было по-человечески выспаться на белье и под периной. Дело в
том, что фельдмаршал завел фасон ночевать в чистом поле в высоком шатре, и
многие полки обязаны были следовать его примеру.
На следующий день выяснилось, что ноги у лошадей находятся в
бедственном положении, их необходимо подковать. И как всегда необычайно
болезненно встал вопрос фуража. Полковому интенданту было ведено взять с
собой десять человек солдат и поехать в ближайшее местечко, дабы купить сена
и найти кузницу. Через несколько часов офицер воротился ни с чем, кузница
оказалась то ли закрытой, то ли негодной, за сено ломили неправдоподобную
цену. Интендант заверял, что можно найти сено в два, а может быть, в три
раза дешевле. А чем, позвольте вас спросить, кормить лошадей сейчас? Мало
того что бестолковый интендант не выполнил приказа, так он еще по дороге
потерял половину солдат. Рассказ его был сбивчив и бестолков. Вначале вроде
ехали вместе, а потом вроде солдаты решили заехать в соседнюю деревню
"попить молочка".
— А что ж, все десять поехали молочка попить?
— Не пустил.
— Отчего же пятерых пустили?
Интендант только пожал плечами. Белов знал фамилии любителей парного
молока. Эти гренадеры в полном смысле слова оправдывали название полка, куда
брались самые высокие солдаты, косая сажень в плечах. В Семилетнюю гренадеры
вообще пользовались хорошей славой, а офицерами в этих полках стояли лучшие
военные кадры. Но ведь от широкости характера и без присмотра русский
человек, будь он хоть в форме, любую глупость может учинить. А эти пять уже
были на примете. Словом, Белов взял ординарца и поехал искать своих
гренадеров, а заодно самому выяснить положение с кузницей и сеном. До
местечка М. было десять верст. Это была маленькая, чистая, сытая деревушка.
Дом торговца фуражом сыскался быстро. Как только хозяин увидел Белова, он
тут же в крик стал жаловаться, на бестолкового интенданта — фураж уже в
тюках, взвешен, погружен. "Промотал деньги, мерзавец,-- подумал Белов про
интенданта.-- А может, шкура, нажиться хотел?" Вопрос с кузницей тоже быстро
решился. Платить надо кузнецам-то, хоть они и немцы, а не орать на них
выпучив глаза". "Я ему рожу-то разукрашу..."- шептал злобно Белов, кляня
мерзавца интенданта.
Ординарец с лошадьми болтался у колодца. Здесь же на круглой
деревенской площади произошла неожиданная встреча. Белов только мельком
бросил взгляд на беседующую в тени лип пару — долговязого драгунского
подпоручика и высокого католического монаха в выцветшей коричневой сутане.
Монах невольно обращал на себя внимание, отброшенный на плечи капюшон
обнажил могучую, как у воина, шею и лицо мыслителя с большим куполообразным
конопатым лбом.
Поговорив с ординарцем, Белов оглянулся.
Монах уже шел прочь быстрым, деловым шагом. Только тут Александр узнал
в драгунском подпоручике знакомого переводчика из Кенигсберга — Цейхеля.
Оба очень удивились этой встрече.
Между Цейхелем и Беловым никогда не было добрых отношений. Александра
непереносимо раздражала способность Цейхеля всюду совать свой немецкий нос,
он был не просто любопытен — настырен. И что удивительнее всего,
рекомендовал Цейхеля Белову банкир Бромберг, умный и весьма уважаемый
человек. Но насильно мил не будешь. Как-то они поспорили с Цейхелем из-за
сущей безделицы- кто лучше смыслит в пистолетах. В результате разругались,
подрались как-то глупо, по-мальчишески, и Цейхель схлопотал стволом
пистолета по затылку, не больно, но обидно. Крику было — святых выноси, но
чтобы драться на дуэли?.. "Простите, я не такой идиот",-- заявил Цейхель.
Вот и весь сказ.
Но встретить в глухой польской деревушке знакомое лицо, пусть даже
Цейхелеву рожу, все равно приятно. Но, видимо, немец был другого мнения. Он
не только удивился встрече, но смутился страшно, словно его застали за чемто
предосудительным.
— Вот уж не ждал, что вы отправитесь на войну,-- заметил Белов.
— Служу. Переводчиком.
— Мой полк стоит в Ландеберге, а сюда я за фуражом явился.-- Надо же
было о чем-то говорить.
— И мой в Ландеберге. И я приехал за фуражом,-- поддакнул Цейхель.
— С каких это пор переводчики отнимают хлеб у интендантов?--
рассмеялся Белов.-- А с монахом вы о сене беседовали? Я и не знал, что вы
католик. Цейхель переменился в лице.
— С монахом я беседовал не о сене. Но прошу вас, господин Белов,
сохранить эту встречу в тайне.
Дальше Цейхель понес сущую околесицу. Да, он католик, и это его боль.
Оказывается, русские вовсе не так веротерпимы, как хотят казаться. Он,
Цейхель, наивно думал, что они любую религию допускают, но это не так.
Главнокомандующий Фермер — тот вообще лютеранин, а это еще хуже. Сейчас они
вместе поскачут в Ландсберг, а по дороге он, Цейхель, подробно расскажет,
как трудно быть католиком. При этом страдалец и веротерпец с хрустом ломал
пальцы и смотрел на Александра с собачьей преданностью.
А вот это увольте... Переводчик уже мучительно надоел Белову. Идея
скакать с ним рядом и слушать нервные всхлипы казалась отвратительной. Он
тут же уговорил себя, что ему необходимо наведаться в штаб, то есть на
обширное поле в двух верстах от местечка М. Чем черт не шутит, может, его
гренадеры тоже где-то там обретаются- Вежливо, без улыбки он расстался с
горестным католиком, и они разъехались в разные стороны.
После дубовой рощи и чахлого ручейка, заросшего ольхой и крушинойсовсем
русский пейзаж,-- он выехал на огромное, плоское, как поднос, поле.
Еще издали Белов увидел высокий, круглый, на манер турецкого, шатер
фельдмаршала, а рядом зеленую палатку, в ней обычно свершались богослужения
по лютеранскому чину. Шагах в десяти стояла палатка русского протопопа- там
была православная церковь. Фермор был благочестив и следил, чтобы в армии
неукоснительно соблюдались все церковные обряды и богослужения.
Белов совсем запамятовал, что сейчас было как раз время службы.
Происходящего в самих палатках-храмах видно не было, но вокруг православной
палатки множество людей стояли на коленях, в первых рядах разместились
калмыки и казаки из личной охраны самого Фермера. Фельдмаршал находился в
зеленой палатке, вокруг тоже стояли лютеране. Их было много, гораздо больше,
чем представлял себе Белов.
Протопопа армии он видел только однажды, когда их святейшество приезжал
в полк для наказания отца Онуфрия. К стыду сказать, их полковой священник
был пьяница и никак не вызывал уважения офицерства. По установленному в
армии правилу протопоп мог наказывать провинившегося телесно, то есть отдать
под кнут. Протопоп понравился Белову: лицо румяное, спокойное, темные волосы
без седины, аккуратно подстриженная борода. Черная бархатная ряса сидела на
нем отлично,-- не было на ней ни пылинки, хотя протопоп приехал в полк
верхами, как обычный военный. Протопоп внимательно выслушал все жалобы.
Офицеры честили отца Онуфрия на чем свет стоит, де, расхаживает по лагерю в
непотребном виде, службу ведет гугниво, слова забывает и текст божественный
сглатывает. А виной тому водка проклятая! Постепенно азарт ругающих стал
утихать, послышались вначале робкие, но потом набирающие силу голоса защиты.
Со вздохом вспомнили вдруг, что не так уж он плох, наш отец Онуфрий,
вопервых, добр и слово сочувствия всегда найдет, во-вторых, отнюдь не трус.
Ну, бывает, выпьет в холодную ночь после того, как промесит верхами многие
версты грязи. А он что — не человек? И пьяным-то он бродил по лагерю всего
два раза, а теперь клянется, что никогда подобного не повторится. Словом,
отмолили офицеры своего полкового священника, вместо неминуемого наказания
получил он только словесное внушение.
Белов оставил лошадей и прошел вместе с ординарцем к православной
палатке. Служба шла истово, только вдруг возникал в рядах молящихся
непонятный мирской шепоток, бросят фразу 6 каких-то мародерах, о предстоящем
опознании, и опять углубляются в молитву. Александр тоже преклонил колена,
пытаясь сосредоточиться на высоком, но шепотки не утихали, так и порхали
вокруг, В конце службы он узнал историю о мародерах, к сожалению, на войне
весьма обычную, и сердце его сжалось- неужели это его гренадеры вызвали
такую панику в лагере и неудовольствие высокого начальства?
История была такова. Накануне службы полковой пастор из лютеран принес
графу Фермеру жалобу от местного арендатора. Русские богатыри не только
ограбили его дом и унесли пожитки, но избили самого арендатора, и как-то
очень по-скотски обошлись с его женой. Говорят, Фермер пришел в ярость и
велел выстроить весь полк синих гусар.
— Синих гусар? Я не ослышался?
— Именно. Выстроить весь полк, чтобы сразу после службы найти
виновных.
Как ни чудовищна была история, у Белова отлегло от сердца- гнусное
преступление совершили не его молодцы, другие. И не он, а другой полковник
будет тянуться перед фельдмаршалом и, бледный от стыда и злости, выслушивать
сухое, корректное, но весьма обидное поношение.
Служба меж тем кончилась, из зеленой палатки вышел Фермер со свитой.
Фельдмаршалу было пятьдесят, в одежде никаких излишеств, голубой кафтан с
отворотами, голубая лента через плечо, на груди ни одной награды, хоть
говорили, орденов у него немало. В отличие от грузного Апраксина Фермер был
среднего роста, сухощав, с лицом строгим и бледным. Главнокомандующий махнул
рукой и решительно направился в дальний край поля, к палаткам голубых гусар.
Свита, последовала за ним.
Опознание
Синие гусары были уже построены. Вид у них был хмурый, на всех лицах
застыло одно общее выражение- крайнего недоверия к предстоящей процедуре,
опаски и вызова. Это что за экзерциция такая, когда гусар сняли с коней их и
выставили, словно пехотинцев, на всеобщее любопытство и обозрение.
Опознание, говорят... А кому поверили? Какому-то немчуре! Ну производили
иные из нас рекогносцировку в тылы противника, целый день верхами, голодные,
холодные, а немчура небось браткам есть не да...
