Нина Соротокина. Закон парности
сторінка №6
...ет для меня смертельным?— Я слушаю вас,-- тихо сказал пастор. Боже мой, сколько последних
просьб и пожеланий уже выслушал он в этот день и как человек честный записал
в памятной книжке.
— Найдите и защитите девицу Мелитрису Репнинскую. Если меня убьют, я
завещаю ей все, что мне принадлежит.
— Не думаю, что мне удастся выполнить ваше последнее пожелание. Вопрос
с наследством решает завещание.
— Я написал. Вот оно. Здесь всего четыре слова и подпись.
— Подпись должен удостоверить ваш закон, а не лютеранский пастор. Но я
сделаю все, что будет в моих силах, князь. И подопечной вашей помогу. Но
будем уповать на Бога. Вы останетесь живы,-- и он перекрестил Оленева
лютеранским крестом.
Фридрих добился того, чего хотел. Русской армии утром пришлось спешно
перестраиваться, предполагаемый тыл стал фронтом. Уже разнесся по армии
слух:
король прусский не может простить сожженный Кистрин, потому повелел
своим солдатам пленных не брать и не давать пощады ни одному русскому.
Внутри каре не было видно, как перетаскиваются артиллерийские орудия,
как меняются местами полки.
Непорядок и быстрая перестройка русской армии давала о себе знать
только разноликим, то стихающим, как прибой, то усиливающимся гулом, как
вдруг раздался чей-то пронзительный крик: "Пруссак идет!" В нем была та же
отчаянность, с какой в море сидящий на мокрее кричит: "Рифы!" Но была в этом
крике и та же отчаянность счастья, с какой впередсмотрящий возвещает:
"Земля!"
Никита бегом поднялся на вершину холма. Отсюда приближение прусской
армии было видно как на ладони. Пруссаки шли, казалось, неторопливо, в
четком порядке, блестело на солнце оружие, бились знамена на ветру. Это было
величественное, торжественное зрелище, только слишком похожее на детскую
игру, когда великое множество солдатиков из олова, дерева и металла
выстраиваются на зеленом сукне стола, чтобы через минуту, ведомые рукой
игрока, начать маневры.
Никита оглянулся и обнаружил за своей спиной пастора, он неотрывно
смотрел на армию Фридриха, губы его шевелились, шепча молитву.
В это время православные священники делали последний обход вдоль рядов
солдат. Протопоп, окруженный священниками и служками с хоругвями и кадилом,
ехал верхами по внутреннему каре и благословлял воинство идти на смерть. В
этой группе Никита увидел и отца Пантелеймона, доброе, краснощекое лицо его
было торжественно, губы скорбно сжаты. Он встретился глазами со стоящим в
группе офицеров князем Оленевым и неторопливо перекрестил его. В это время
солдаты, получив благословение, доставали из-за пояса кто кожаную, кто
металлическую манерку, пили из нее водку и громко кричали: "Ура!"
Пруссаки были близко, уже долетали до холма звуки их боевых барабанов.
Потом вдруг строй армии Фридриха развернулся в кривую боевого порядка. По
рядом русских прошел невольный вздох. Через минуту уже слышны стали звуки
немецких гобоев. Они играли военный гимн: "Ich bin ja, Herr, in deiner
Macht" *
* Господи, я во власти твоей.-- Лютеранский пастор, выведенный здесь
под именем Тесина,-- реальное лицо. Ой служил у Фермера и оставил миру свои
мемуары. В них он написал, что сражение при Цорндорфе- это самое страшное из
всего, что он видел в жизни, а вышеупомянутый гимн преследовал его до
смертного часа, возбуждая в душе глубокую горесть.
__________________
Началось... гром пушек был подобен грому, когда молния бьет у вас над
головой.
— Пожалуй, нам следует спуститься к обозам,-- пастор тронул Никиту за
рукав.-- Не стоит подвергать себя бессмысленной опасности. У нас будет много
работы.
Автор не будет описывать подробности этой страшной битвы, остановится
только на ключевых ее событиях, о которых написано в каждом военном
учебнике.
Сражение началось 14 августа в 9 часов утра. Пруссаки напали на правое
крыло русских, где стоял набранный Шуваловым особый "обсервационный" корпус.
Люди, составляющие его, были замечательны в физическом и духовном отношении,
но они никогда не были в бою. Но шуваловский корпус не дрогнул, выдержал
прусскую стрельбу. И сдержал натиск вражеских гренадер. Здесь вступила наша
конница, она расстроила прусские ряды и заставила их отступить назад. Начало
боя было неплохим, уже 26 вражеских орудий было в наших руках, но дальше
последовали неожиданности.
Русская конница подняла страшную пыль, наступила, как писал в своих
записках пастор Тесин, "тьма египетская". Ветер относил пыль и дым на вторую
русскую линию, которая совершенно потеряла ориентацию и в пылу битвы начала
стрелять по собственной коннице.
В этот момент появился отборный прусский конный полк под командованием
любимца Фридриха — генерала Зейдлица и опрокинул русских драгун на их же
пехоту. В смрадном, дымном воздухе образовался воистину ад, смешались
русские и прусские солдаты, и началась рукопашная, то есть страшная,
отчаянная резня. И в этом смешении тел солдаты не только не успевали
посовеститься за убийство, как наивно рассуждал перед боем князь Оленев, они
и лица противника не могли разобрать, а руководила ими одна ярость.
Русские держались необычайно стойко. Известный наш мемуарист Болотов
пишет в своих "Записках": "Сами пруссаки говорят, что им представилось такое
зрелище, какого они никогда еще не видывали. Они видели везде россиян малыми
и большими кучками и толпами, стоящих по расстрелянии всех патронов своих,
как каменных, и обороняющихся до последней капли крови, и что им легче было
их убивать, нежели обращать в бегство".
Здесь случилась еще одна печальная неприятность этой баталии. Во время
передислокации несколько полков наших случайно наткнулись на маркитанские
бочки с водкой, в один миг они были вскрыты. Офицеры не успели вмешаться,
тысяча солдат разом опьянела. Теперь им было море по колено, они не слушали
команд, а валились на землю, сраженные не пулей, а зеленым змием. Полдневная
жара и слепящее солнце, пробивающееся через дымовую завесу, довершили полное
поражение правого фланга русских. После этого Фридрих двинул свои войска на
наше левое крыло. Здесь пруссакам не повезло, нападение их было отбито, и
пехота обратилась в бегство. Но конница Зейдлица явилась вовремя, чтобы
помочь своим. И с той, и с другой стороны не хватало пороху, в ход опять
пошли кинжалы и шпаги.
С самого начала баталии Никита порывался выяснить, как идет битва, чей
перевес, но пастор Тесин его удерживал. Стали поступать первые раненые, и
всем нашлась работа. Скоро ядра стали попадать в лесок внутри каре. Этого
Никита уже не мог стерпеть, он выпряг лошадь из телеги и поскакал в сторону
нашего правого фланга. Скоро его остановил русский офицер.
— Простите, господин, но мне не ведено выпускать из этого
четырехугольника ни одного человека.
Раздосадованный Никита вернулся назад. Где-то совсем рядом гремела
рукопашная, крики отчаяния, немецкая и русская речь сбились в один общий
вопль.
В этот момент Никита увидел лежащего на обозе того самого юного
офицера, что от имени своих товарищей просил благословения на смерть. Офицер
был ранен в живот, страдал он ужасно, но тем не менее не переставал твердить
Тесину:
— Посмотрите нашего бригадира Сиверса, он дрался как лев, он без
сознания, его необходимо перевязать. Ах, кабы можно было вывести его
отсюда...
Лесок внутри каре уже весь заполнился раненными. Те, которые могли
идти, приходили сами, опираясь на ружья и мушкетоны, как на палки, кажется,
уж не было дерева, чей ствол не служил бы опорой для измученной спины. Но и
здесь раненых не оставляли в покое вражеские ядра.
— Надо выезжать отсюда. Пастор, прикажите грузить раненых по подводам.
Санитарам помогали все, в том числе и русские священники. Лошади шли
плохо, пугаясь звуков боя. Все тот же офицер остановил обоз с ранеными.
— Я пастор их величества Фермера,-- воскликул страстно Тесин.-- Именем
все просвятейшей государыни нашей, которая заботится о своих раненых слугах,
приказываю тебе пропустить обозы.
Дабы быть понятым. Тесин вставлял русские слова, но караульный уловил
одно только слово: Фермер.
— Кто это? — спросил он строго, указывая на первую телегу, где лежал
стонущий бригадир.
— Бригадир Сивере,-- вмешался Никита.-- Он истекает кровью, ему надо
куданибудь под крышу, Надо сделать перевязки. А это пастор Фермера. Он
сказал, — и Оленев слово в слово перевел патетический приказ Тесинаговорил
он громко, почти кричал, от беспрестанной работы артиллерии уши были
заложены.
При имени государыни караульный важно сделал честь. Никита улыбнулся
криво, так странно выглядел этот ритуальный жест среди ада битвы.
Обозы с ранеными благополучно выехали из леска и попали в неглубокий
овраг. Густые заросли черной ольхи, калины, высокий бурьян скрывалискорбный
отряд от взглядов воюющих, и русским и пруссакам было не до них. Следом за
телегами шла колонна тех, кто мог передвигаться самостоятельно. У Никиты
сейчас была одна забота, ему надо было сыскать лошадь. Откуда-то изза
деревьев вдруг появился отец Пантелеймон, в глазах его стояли слезы.
— Батюшка князь, вы еще живы. Как я рад этому, как я рад,-- он
закашлялся от едкого дыма.
— Я ничего не понимаю, где здесь наши" где пруссаки?-- с усилием
крикнул Mикита, у него тоже першило в горле от едкого дыма.
— Главный лагерь там,-- священник махнул рукой куда-то на восток, за
овраг.-- А главная битва сейчас идет по левому флангу. Отступаем мы,
князь... гибнут люди.
— А где наш левый фланг?
Священник махнул рукой за кусты, тонущие в плотном дыму. Туда Никита и
поскакал. Когда он выбирался из овражка, шальной снаряд угодил в обозы с
ранеными, разметав людей в разные стороны. Только два обоза удалось пастору
Тесину вывезти за границы баталии.
Было около пяти часов пополудни. Дрались до темноты. Слава Богу, в
августе темнеет рано. Когда Никита очнулся от состояния непрерывного боя, в
котором уже не понимаешь, кого и зачем ты лишаешь жизни, он обнаружил в
руках своих окровавленную шпагу, кончик которой был обломан, на левой руке в
предплечье саднила неглубокая режущая рана, крови много, но порез
поверхностный, все колени его были заскорузлыми от крови — своей, чужой...
Пастор Тесин сказал бы, что он взял-таки грех на душу... Взял, не мог не
взять, как сдержаться, когда в этом вселенском убийстве уничтожают своих?
Трупы, стоны... Он сидел на земле, прислонившись к осине, с молодого,
зеленого ствола ее была грубо содрана кора, здесь волокли пушки. Голова была
пустой, ныло раненое плечо. И запах в воздухе был не только едким, дымным,
но и кислым, пахло кровью. Он нашел глазами первую звезду...
Будь свят усатый мусье, заезжий француз, который выучил его на третьем
ярусе Сухаревой башни держать в руках шпагу. Он вспомнил рапирный зал,
молодые лица друзей. Стали в стойку! Нападай! Делай захват! Укол с переводом
и выпадом! Он никогда не любил фехтовать, но руки помнили, и это спасло ему
жизнь.
Когда-то он учил друзей мудрой пословице древних: Audi, vide, sile,--
слушай, смотри и молчи... И вот не мог промолчать, ввязался. Никита вдруг
ощутил острую, почти звериную радость — он жив! А что будет завтра?
Усталость сморила русскую и прусскую армии, ночевали на месте битвы,
скромно горели костры, в тяжелой тишине потрескивали уголья, на них готовили
пищу.
Как пишут историки, ни Фридрих, ни Фермор не могли приписать себе
победу, но не хотели признать и поражение. Однако Фермор, желая сохранить
армию, первый собрал солдат и увел их с поля баталии, поэтому Фридрих решил
(формально с полным основанием), что он выиграл. Потери с той и другой
стороны были страшные. Русские потеряли 20 000 человек, более ста пушек и 30
знамен. Пруссаки потеряли 12 000 солдат и 26 пушек. Потеря в людях была
столь велика, что Фридрих не смог преследовать Фермера и отступил за
Кистрин.
О, эти победы! Все энциклопедии мира пишут, что Наполеон выиграл битву
при Бородино, но все знают, чем кончился этот выигрыш. Такие же победы в
битве с русскими были при Малоярославце, при Смоленске, много их было и в
двадцатом веке. Не воюйте с нами, господа!
Тревоги Сакромозо
Только ступив на твердую землю портового городка Пиллау, банкир
Бромберг, он же Сакромозо, перевел дух и благословил, своего ангелахранителя
за то, что помог ему избежать очевидной опасности. Теперь надобно было
действовать быстро. Не торгуясь, он нанял рыбачью лодку с косым парусом,
которая к вечеру доставила его в Кенигсберг. До дому дошел пешком, благо
оставленный на "Св. Николае" дорожный сундук не оттягивал руку. И уже
взявшись за дверной молоток, он усомнился- а правильно ли сделал, явившись
сюда? Вдруг в доме засада?
Но так хотелось помыться горячей водой, переодеться в чистое, поужинать
в привычной комнате, при свечах и чтоб пол не ходил ходуном, как последнюю
неделю, что он уверенно отогнал тревожные мысли. Блюм еще не доплыл до
Мемеля. Даже если симпатичный русский капитан повел с бароном решительный
разговор, что маловероятно, а дурак барон разболтал все, что знает, то
сведения эти еще в море. А когда Корсак привезет их в русский секретный
отдел, он, Сакромозо, будет уже далеко.
Он решительно ударил три раза в дверь. Так стучался только хозяин.
Открывший дверь Генрих не позволил себе ни удивиться, ни радоваться, хозяин
не любил эмоциональных встреч, дабы не подчеркивать лишний раз, что ему
приходится вечно играть в прятки со смертью, пленом, ссылкой и прочими
гадостями.
— Дай свечу... Ужин в библиотеку... Приготовь ванну и пошли
кого-нибудь за Веделем,-- давал он отрывистые приказания, поднимаясь вверх
по лестнине.
Он зашел в библиотеку, плотно закрыл за собой дверь, и в ту же минуту
трепетный огонек пламени беззвучно погас. Сквозняк... Окно открыто. Вокруг
стояла абсолютная, плотная темнота, хоть ножом ее режь. И чье-то дыхание...
Он почувствовал, что весь взмок. Надо было немедленно бежать из комнаты, но
он не мог .сдвинуться с места. А может, он слышит собственное свистящее
дыхание? Пусть так. Но что это за звук, такой странный, мягкий, трепетный?
Чего он ждет? Удара в спину?
Он нервно вздохнул, ударил кулаком в дверь и столкнулся с Генрихом,
который нес трехрожковый шандал с ярко горящими свечами.
— А у меня погасла,-- глухо сказал Сакромбзо, и камердинер посмотрел
на него с удивлением, услышав в голосе хозяина не раздражение, а дребезжащий
испуг.-- Принеси еще свечей,-- сказал Сакромозо,-- и поживей.
Страхи его кончились в один миг. Толстый ночной мотылек с
неослабевающим рвением бился в стекло. Форточка была приоткрыта, но кто
сможет проникнуть в комнату через столь малое отверстие?
Ужин он съел с удовольствием. Явившийся Ведель- его правая рука в
банковских делах, и не только банковских, поздравил с приездом и сказал, что
все денежные операции закончились благополучно.
— Успех, конечно, переменный, ваше сиятельство, но ведь война. По
другим каналам,-- он многозначительно изогнул бровь,-- новостей нет.
— Это уже хорошо. Новости могут быть и плохими,-- сказал Сакромозо,--
Я уезжаю. Когда вернусь, не знаю. Передай трем моим... ну, ты знаешь, о ком
я говорю, чтоб легли на дно и носа не казали. А лучше, если бы они вообще
уехали на время из Кенигсберга.
Речь шла о трех, строго законспирированных прусских офицерах,
используемых Сакромозо в качестве связных.
— Блюм попался,-- продолжал Сакромозо, страдальчески морщась.
— О!
— Я надеюсь, что он выпутается. Улик никаких, одни подозрения. Да и
подозрения ни на чем не основаны. Весь вопрос в том, как барон себя поведет.
— Он поведет себя безобразно.-- Старческие глаза Веделя умно блеснули.
— Не скажи... Я обещал, что если он будет молчать, то непременно
вызволю его из беды. Просто мне сейчас не до него.
Ведель почтительно кивну л
— По счастью, о тебе не знает ни одна живая душа. Банковский служащий,
не более... Но будь на всякий случай готов к неприятностям... И еще... мне
нужен паспорт для проезда по всей территории, занятой русскими. Срочно!
— За день они не сделают такой паспорт.
— А если заплатить?
— Нельзя платить слишком много, русские становятся подозрительными.
Такие паспорта они оформляют неделю. Но может быть, мне удастся сжать этот
срок до трех дней.
Потом они говорили о банковских делах, о Торговом доме Малина, и опять
возвращались к уехавшему Цейхелго и попавшемуся Блюму.
— О девчонке Репнинской ни слуху ни духу,-- сказал перед уходом
Ведель.
— Она сама даст о себе знать. Второй раз Цейхель ее не упустит.
— Ну так я пошел?
Какое счастье, что судьба посылает нам людей, подобных Веделю --
преданных, честных и безотказных. Со стариком он был связан еще с тех лет,
когда личина рыцаря Мальтийского ордена была главной в его жизни.
Сидя по шею в горячей воде, Сакромозо позволил себе, наконец,
расслабиться, и даже с некоторой жалостью подумал о Блюме, вспомнился его
собачий, преданный взгляд и как он по-школярски одергивал свой яркий
сюртучок и тряс дорогими кружевами. Приняв жалость за угрызения совести,
Сакромозо отогнал их без сожаления. "Сейчас война, а мы солдаты Великого
Фридриха. Надо быть мужественным!" — подумал он высокомерно и принялся
намыливать голову.
Сакромозо должен был оставить Кенигсберг не только из соображений
личной безопасности. В его дорожной сумке лежала тайная депеша из Англии
королю Фридриху, он сам ее шифровал. На первый взгляд депеша не
обнадеживала. Английское морское министерство подтверждало свои намерения
относительно высылки эскадры в Балтийское море, но в связи с активными
действиями русского и шведского флотов решила несколько отложить, то есть
отодвинуть дату выхода эскадры. А куда отодвинуть, если сейчас середина
августа? Понятно, что на следующий год. Но можно утешиться тем, что Англия
подтвердила свою лояльность. Оставалось только надеяться, что Фридрих
правильно поймет смысл депеши и не обрушит на Сакромозо свой гнев.
По иронии судьбы то же самое донесение, но подписанное послом князем
Голицыным, вез в Мемель Корсак. Весть эта была благом для России, но сколько
было потрачено сил и денег, чтобы очевидное было названо очевидным. Хорошо,
что наши герои не знали всю подоплеку этого дела, не видели ухмылки судьбы,
а то жизнь показалась бы им глупым фарсом, и только.
Уже в спальне, заранее уверенный в отрицательном ответе, Сакромозо
спросил:
— В мое отсутствие не было неожиданных визитов?
— Был, ваша светлость.
К удивлению Сакромозо, Генрих принес визитную карточку. "Князь Никита
Оленев".-- золотое тиснение русскими и немецкими литерами. В отдаленном
уголке памяти что-то промелькнуло серой мышью, зацепившись более за имя, чем
за фамилию. Нет, не может быть... Если это тот самый князь, то он вовсе не
хочет с ним встречаться. Знать бы только, какого черта понадобилось от него
этому князю?
Десять лет назад он уехал из России, зная, что вместо него в крепости
сидит русский. Ни его имени, ни смысла этой истории он тогда не знал, и
много позднее, уже после ареста Лестока один из прусских агентов, сидящих в
Тайной канцелярии в Петербурге, сообщил фамилию человека, взявшего на себя
добровольно крест заточения. Они, оказывается, перепутали кареты, бросив на
сиденье сфабрикованную записку от великой княгини. Ну и пусть его сидит!
Сакромозо хохотал, словно паяц в какой-нибудь итальянской комедии. История
давняя, забытая, зачем беспокоить тени? Ему вовсе не хотелось встречаться с
этим русским князем. Он хотел было позвать Генриха, чтобы сказать, что
никогда, ни при каких обстоятельствах... Но передумал. Еще неизвестно,
вернется ли он когда-нибудь в этот дом. Спать, спать...
Ведель сделал невозможное. На следующий день к ужину он принес
оформленный по всем правилам паспорт и увесистый мешок золота, которого так
ждала армия Фридриха.
— Разрешите совет, ваше сиятельство.
— Разумеется.
— Я оформил паспорта на вас и на Генриха, но потеряйте день, пока
оформят документы на вашу охрану. Я нашел двух достойных телохранителей, на
них можно положиться. Про зверства казаков рассказывают такие ужасы, что
кровь стынет в жилах.
— Угу... казаков я, может быть, и не встречу, а два верных
телохранителя ограбят меня в первый же день,-- рассмеялся Сакромозо.-- И
добро бы меня, а то великую Германию!
Ведель только покачал укоризненно головой.
— Нет, кучера мне хватит с избытком,-- заключил Сакромозо.-- Мой
экипаж с секретом. Я положу под, сиденья столько оружия и пороху, что смогу
сражаться с целым отрядом русских. Но надеюсь, в этом не будет
необходимости. По документам я скромный торговец, еду через Логув по делам в
Познань, оттуда в Кистрин.
— Кистрин сожжен,-- хмуро сказал Ведель,-- газеты пишут, что в городе
не осталось ни одного целого дома.
— Газеты всегда врут. Крепость не пала, а значит, хотя бы один целый
дом в городе остался. В нем и переночую.
— Вы все шутите...
— А что мне остается? Я еду искать армию Фридриха, и я ее найду. После
победы при Цорндорфе у короля должно быть хорошее настроение и большая
нехватка денег. Спасибо, Ведель!
Через час с небольшим от дома банкира Бромберга отъехала тяжело
груженная карета. Генрих без лишних слов понял, что от него требуется.
Камердинер был запаслив, и в доме бытовала присказка: "Еду налегке, без
чемодана и Генриха". Сейчас надо было приготовиться к опасной и длительной
поездке. Ни один квадратный дюйм площади в карете не пропал зря. Обширное
второе дно вмещало в себя целый арсенал: открой узкий лючок под ногами, и
можешь отстреливаться хоть от целой роты. В большой сундук был уложен почти
весь гардероб хозяина, под козлами умостился дорожный погребец со столовыми
принадлежностями, в карманах на дверцах кареты покоились складные вилка и
нож в обоймице, фляга с вином, а также дорожный несессер. Хозяин осмотрел
работу камердинера и сказал со смехом: "Ковчег!".
Сакромозо уезжал в самом прекрасном расположении духа. Хорошо, что
смертные не могут знать своего будущего! В противном случае они пребывали бы
в состоянии постоянной мрачности и бессмысленной суеты, пытаясь избегнуть
капканов, расставленных неумолимой судьбой.
Сакромозо не мог знать, что вслед за нанятой им рыбачьей лодкой в
Кенигсберг прибыл иол, то есть малая канонерская лодка, на борту которой
находился матрос с фрегата "Св. Николай". Перед тем как перейти вслед за
Сакромозо на прусский галиот, матрос получил от капитана Корсака письмо. Его
следовало передать по адресу, который капитан не доверил бумаге. Матрос
целый час твердил его наизусть, и только когда выговорил без запинки и дом,
и улицу в Кенигсберге, Корсак назвал ему и фамилию адресата: некто Почкин, в
собственные руки.
Дорожная случайность
Когда карета перевернулась, Сакромозо думал о высоком, а именно об
Неннии Арториусе, названном потомками королем Артуром, о его рыцарях
круглого стола, о самоотвержении и чаше Грааля, и вдруг огромный дуб на
обочине рванул навстречу, яро заржали лошади, деревянная ось хрустнула с
сухим, словно выстрел, звуком. И вот уже роскошный экипаж- воплощенная
гордость и тщеславие хозяина — лежит на боку, а его обитое бежевым бархатом
нутро стало перевернутой на попа клеткой.
— Черт подери! Генрих, какого дьявола! Я же просил, умолял, не гони!
Польские дороги- это проклятье!
Сакромозо казалось, что он кричит громоподобно, но севшие голосовые
связки рождали звуки не громче квохтания взволнованной курицы. Все произошло
так быстро, что наш рыцарь не успел испугаться, только руки свело и сердце
застучало в другом ритме, словно в спальню его внесли новые, очень громкие
часы.
Генрих, к удивлению хозяина, молчал. Когда Сакромозо выбрался, наконец,
на свободу и окинул взглядом картину разрушения, то увидел, что Генрих,
краснорожий весельчак и любитель пива, лежит с лицом белым, как блин, на
земле в крайне неприятной для глаза позе, лошади беснуются, а рядом,
выпутывая их из упряжи, хлопочут двое, по виду крестьяне или ремесленники,--
словом, особи мужеска пола в посконных портах и рубахах с грубой вышивкой.
Откуда они взялись — Бог весть. Не будь они откровенно белесы, один из них
даже с сединой, он бы принял их за цыган, что шныряют по дорогам и крадут
лошадей.
Сакромозо хотел было крикнуть: прочь, бездельники! — и даже ощупал
пояс в поисках пистолетов, как заметил стоящую поодаль простую крестьянскую
телегу, груженную соломой. Видно, не ругать надо случайных помощников, а
благодарить.
Обе его гнедые с заляпанными глиной гривами не пострадали, только
дрожали крупно, перебирая ногами и таращась испуганно розовыми глазами. С
кучером дело обстояло хуже. Генрих не умер, как в первую минуту подумал
Сакромозо, но придавленная каретой нога его сломалась, а от боли он впал в
глубокий шок.
Мужики работали так быстро и споро, что Сакромозо не успел дать им
каких-либо указаний. Да и не до этого ему было. Он приклеился взглядом к
днищу экипажа. Если бы оно треснуло, то из потайного ящика прямо на дорогу
потекли, мешаясь с дробью, талеры. Сейчас оставалось только молиться Богу и
не мешать. Каким-то чудом, действуя сломанной оглоблей как рычагом,
добровольные помощники поставили карету на колеса.
Когда крестьяне подняли с земли Генриха, тот застонал, но глаз так и не
открыл. Они не спросили, куда нести кучера, сами поняли, что окровавленная
нога перепачкает внутреннюю обивку кареты, и понесли бесчувственное тело к
телеге, уложили его там на солому и для тепла прикрыли рогожей. После этого
они вернулись к карете.
— Что делать будем, барин?-- спросил тот, что помоложе. У него были
хитрые, рыжие глаза и нос уточкой с характерной пупочкой на конце, словно
щипцами придавили. "Какие у славян носы непородистые,-- подумал с
раздражением Сакромозо и перевел взгляд на второго, пузатого, с сединой на
висках. Вид у второго был вполне благообразный, лицо даже можно было бы
назвать красивым, если бы не опаленные до корней брови, из-за отсутствия
столь важной детали лицо его выглядело неприлично голым.
— На пожаре опалил,-- буркнул крестьянин, не
опрятным движением локтей подтягивая порты на большом, мягком, как
тесто, животе.-- Карету вашу чинить надо,-- добавил он степенно.-- Тут
недалеко кузня.
— Там же постоялый двор,-- вмешался первый с носом уточкой.-- Вы
можете следовать туда верхами, а карету мы пригоним.
— Нет,-- твердо сказал Сакромозо.-- Я останусь здесь.
Сейчас он очень пожалел, что не уложил деньги и тайную депешу
английского министра Питта в обычный дорожный сак. Придется покориться
ситуации, не доставать же под внимательным взглядом двух...-- он подыскивал
слово и уверенно нашел его — двух разбойников тщательно спрятанное золото.
— Я останусь здесь,-- повторил Сакромозо,-- а вы поезжайте в кузницу и
приведите людей. Я заплачу.
Телега с бесчувственным Генрихом неторопливо свернула на проселок.
Целый час пришлось рыцарю торчать в одиночестве в разбитой карете, но
когда появились люди с постоялого двора во главе с "носом уточкой", дело
сладилось быстро. Пришедшие качали головами, цокали языком, жалея
поцарапанную карету, а потом как-то в один миг починили упряжь. Певучую
славянскую речь с огромным количеством шипящих звуков Сакромозо воспринимал
как музыкальное сопровождение, в котором клавесин слишком дребезжит, а
скрипки путают партию.
В отсутствие людей Сакромозо пересыпал золото в наплечную сумку, она
отчаянно тянула плечо вниз, а рыцарь изо всех сил старался показать, что она
невесома. Зато теперь он мог оставить карету в кузнице без присмотра.
Наутро вопрос настырного крестьянина повторился.
— Что делать будем, барин?-- и носом повел эдак нагло.
А черт его знает, что делать? Можно скакать верхами, до Логувского
монастыря- здесь не более тридцати верст, а там можно попросить экипаж. Но
монахи скареды, просто так не дадут. Конечно, если им заплатить, то они
доставят экипаж в Логув. Но ведь обдерут его всего по дороге, а потом
скажут, что на них мародеры напали.
— А не согласишься ли ты, милейший, пойти ко мне на службу? Сам
видишь, кучер нужен.
Сакромозо остановился на этом с носом уточкой только потому, что тот
довольно бойко трещал по-немецки. Акцент, конечно, чудовищный, слова
исковерканы, все на уровне "твоя моя понимайт", но ведь действительно все
"понимайт" и сам может объяснить, что хочет.
— Ну что ж, можно,-- немедленно согласился крестьянин.
--Ты кто?
— Ремесленник. Сапоги тачаю. Зовут Стефан. Как платить станешь?
Вот тут Сакромозо и проявил бдительность. Мало того что Стефан, не
торгуясь, принял его условия, прямо скажем, не сулящие особых выгод, он еще
посмотрел на рыцаря не столько хитрым, сколько пытливым взглядом. Сакромозо
допускал, что простолюдины могут быть хитры и себе на уме, но у этого в лице
появилось вдруг другое, умное выражение. И по-немецки затарахтел уж как-то
слишком бойко.
— А напарник твой, этот...-- Сакромозо показал руками обширный
живот,-- умеет лошадьми править?
— А как же... В крестьянстве жить — да не уметь.
— А по-немецки как?
— Да мы все одинаковы. Не один год под германцем живем.
— Вот и позови его, пузатого без бровей. Так у Сакромозо появился
новый кучер, он даже имени его не узнал, так и звал — по профессии, кучер
да кучер, молчаливая бестия, все глазами по дальним углам шарит, прямо не
смотрит. Но хоть сам не навязывался на козлы лезть, и то хорошо. Значит, не
держал в мыслях непременно ограбить богатого путешественника .
— Едем в Логув. Дорогу знаешь? Безбровый неопределенно пожал плечами,
мол, что не знаю, спросим.
— Хорошо бы добраться туда к вечеру. Стрелять умеешь?
— А зачем стрелять?-- поинтересовался безбровый.
— Да мало ли... Ладно, гони... Ехали без приключений, если не считать
отряда русских драгун, которые остановили их при переезде через реку, чтобы
проверить паспорта. До Логува было уже рукой подать. За себя Сакромозо не
боялся, но, к его удивлению, у новоиспеченного кучера тоже была проездная
бумага. При проверке документов безбровый совсем стушевался и даже
занервничал, и Сакромозо понял, что ему есть что скрывать. Скоро и дорожный
патруль остался позади, лошади шли ходко.
Вскоре поднялись на высокий, плосковерхий холм, с которого как на
ладони видны были и яркий закат, и отражение его в озерах, и лежащий меж
двух озер монастырь с высокой толстой башней и крепостными стенами. Еще миг,
и видение монастыря скрылось, дорога пошла вниз буковым лесом. Сквозь стволы
деревьев медно полыхало небо.
Логувский монастырь принадлежал ордену госпитальеров, или ионитов, как
называли они себя на старинный лад. Крепостным стенам и замку было более
четырехсот лет, они стояли на земле, принадлежащей когда-то Великополыне, а
теперь Бранденбургу, поэтому вполне понятно, что и настоятель, и вся
монастырская братия служили верой и правдой не только Богу, но и Великому
Фридриху. Но почему Сакромозо, вольный ворон и перекати-поле, уже более
пятнадцати лет предан прусскому королю, нужно объяснить подробнее. Если в
двух словах: и тот (хозяин) и другой (слуга) принадлежали к великому
братству "вольных каменщиков", где нет ни слуг, ни господ.
Вот здесь надо перевести дыхание, надобно найти правильный тон, дабы не
впасть в романтическую пошлость, где все розы, грезы, кресты и замки,
таинственные символы и эзотерические тайны — это с одной стороны. С другой
же стороны автор ни в коем случае не хочет бросить тень на масонство,
определив туда если не злодея, то уж во всяком случае не любимого героя.
К термину "жидомасонство" я отношусь примерно так же, как к
"жидохристианству", то есть полной нелепице, а тем, кто со мной все-таки не
согласится, я посоветую пойти в хорошую библиотеку и заняться изучением
материала *.
* Не моему времени и не моему поколению насмешничать над масонами, тем
более русскими. "Что есть свободный каменщик?" — вопрос из катехизиса. И
ответ: "Он есть свободный человек, умеющий покорять волю свою законам
разума". Масонство в России как реальная сила (их было немного, 30-50
человек) заявило о себе во второй половине XVIII века, а уже в 1792 году
главный из них, талантливейший просветитель, был осужден императрицей за
"колобродство, нелепые умствования и раскол". Сам митрополит Платон
заступился за Новикова письмом к Екатерине, "...молю всещедрого Бога, чтобы
не только в словесной пастве, но и во всем мире были христиане таковые, как
Mовиков". В XVIII веке понятия Разум и Бог не были взаимоисключающими, они
никак не противоречили друг другу. Позднее писали, что Новиков попал под суд
по проискам иезуитов. Может быть, но вероятно другое. Екатерина боялась
влияния масонов на наследника Павла Петровича, и самого наследника боялась.
Обычная борьба за трон, как все знакомо... Новиков был заключен в
Шлиссельбургскую крепость в ту самую камеру, где сидел и был убит несчастный
принц Иван Антонович. Автор не претендует на широкое знание предмета
(масонства), но, отдавая дань времени, не может оставить без внимания столь
сильное политическое и нравственное движение в обществе. Сколько их было в
XVIII веке, чисто внешних игр в ритуал и таинственность! За символами и
"иероглифами нравственности" они прятали истинно христианское учение. В то
время как современные мне теологи, алхимики, маги, шаманы и суперколдуны в
главной своей ипостаси — суета, пустота и морок.
_____________
Однако мы уже приехали. Была глубокая ночь. Отворились кованые ворота,
и хромой монах в надвинутом на глаза капюшоне, с зажженным фонарем в руках
приковылял к карете. Узнав Сакромозо, он зашептал слова приветствия или
молитвы, а может, и вовсе проговорил пароль, из которого сидящий на козлах
кучер, как ни напрягал слух, не понял ни слова.
— Накорми лошадей да устрой моего кучера. Что отец-настоятель?
— Здоровы, слава Всевышнему.
Тяжело ступая затекшими ногами, Сакромозо пошел по мощеной дорожке в
глубь двора, где над узким порталом горел фонарь. Там размещалась
монастырская гостиница.
Урим и тумим (Лирическое отступление)
Мы забыли упомянуть, что Сакромозо был мистиком.
О, сколь противоречива человеческая натура! XVIII век, вошедший в
историю как век Просвещения: энциклопедисты, Вольтер, Руссо, точное знание,
принципы трезвости, полезности, здравого смысла и насмешки над суеверием и
излишней чувствительностью. Немецкий философ Христиан Вольф считал
"деятельность чувств низшей способностью познаний", а превыше всего ставил
законы логики. Но то, от чего предохраняли и с чем боролись адепты идей
просвещения, расцвело в XVIII веке пышным и вольным цветом, как сорняк на
забытой пашне. Чувствительность переходила в экзальтацию, религиозность
подменялась самым низкопробным суеверием и мистицизмом. Современники сами
говорили о себе с насмешкой, не понимая, как могут мирно сосуществовать
столь полярные мнения. Одна из берлинских газет писала с грустью: "мы с
трудом достигли вершины разума и убедились, что не все предметы доступны
нашему пониманию. Недовольные сим положением, мы бросились в глубочайшую
пучину суеверий и ищем новых открытий в мраке средневековья и схоластической
философии".
Все вышесказанное имеет прямое отношение к рыцарю Мальтийского ордена
ионнитов маркизу Эгюсту Сакромозо. Впрочем, мы не будем углубляться в
подробности его происхождения, они покрыты мраком. Неизвестно даже, фамилия
это или псевдоним. Говорили, что он француз, другие склонялись к тому, что
он испанец, были люди, которые причисляли его к племени басков, что уж
совсем вздор. Одно то точно, немцем он никогда не был и на службу к Фридриху
попал случайно *. К 58-му году, когда он верой и правдой зарабатывал в своем
банке деньги на войну, отношения его с мальтийцами сильно охладились и
держались на том, что Сакромозо иногда выполнял роль посредника между
Орденом и королем Пруссии.
* Умные люди говорят, что случайность это высшая закономерность.
______________
Сакромозо отошел от задач и деятельности Мальтийского ордена. Еще в
России он намекал кой-кому, что дела Мальты бесперспективны, что Европа уже
не заинтересована в Ордене, как раньше. Да и от каких пиратов защищать
склочный материк, если корсары исчезли, пираты повымерли и Мадагаскарская их
республика переживает тяжелые дни. Сакромозо разочаровался в рыцарстве и
воспылал верой в идею креста и розы, в шестиверхую звезду и мистерии вольных
каменщиков. В словах этих есть определенная неточность. Первоначальный орден
любви и братства со временем оброс такими мифами, что зачастую трудно
отделить масонов от ионнитов, последних от мальтийцев, мальтийцев от
тамплиеров, а всех вместе от розенкрейцеров*.
* Розенкрейцеры называли себя истинным орденом Иисуса, но это не мешало
им использовать алхимию, каббалу и искать философский камень.
________________
Масонство в Германию пришло из Шотландии. Первые немецкие масоны ездили
на заседания своих лож через Ла-Манш. Но скоро английский мастер разрешил
открыть в Гамбурге постоянную ложу, которая носила впоследствии имя
"Авесалом". Первоначально в нее входило одиннадцать "немецких господ и
добрых братьев".
Привлечение в ложу Фридриха было большой победой вольных каменщиков.
Это случилось в 1738 году, будущий король был тогда еще кронпринцем.
Поначалу Фридрих был очень активен, он даже основал в собственном замке в
Ренсберге масонскую ложу и принял звание гроссмейстера. Его примеру
последовала знать, но, став королем, Фридрих охладел к масонству- либо делом
заниматься, либо в мистические бирюльки играть. И какое, к черту, нужно ему
вольное братство, если самое интересное в мире дело война. Однако масоны
Европы все равно относились к нему как к своему. Война раздувает любое
мистическое пламя, и на полях сражений быть масоном считалось признаком
хорошего тона, товаром качества.
Как уже говорилось, первоначально масонство вовсе не было носителем
сакральных тайн. Орден был открыт для всех, кто жаждал
самоусовершенствования, братской любви и внутренней свободы, но Сакромозо
попал в ложу именно влекомый тайной. Его чрезвычайно занимали обряды,
символы, масонские ковры с вышитым отверстым гробом, символические циркули и
наугольники приятно волновали душу.
А настоящими носителями тайн были именно розенкрейцеры, заявившие о сем
как о ветви масонства. Их тайна была связана с древними ессеями,
александрийскими гностиками и легендарным Гермесом Трисмегистом- отцом
египетского оккультизма. Со всей страстью скучающий Сакромозо бросился на
поиски истины. Это сейчас просто, возьми хорошую энциклопедию и читай про
катаров, тамплиеров, изумрудную скрижаль, хиромантию и символы Таро, а в век
Просвещения все это было за семью печатями, собирать надо было по крохам.
Но тайна, полученная из живых рук, особенно волнует. Да осилит дорогу
идущий!
Сакромозо взволнованно читал древний трактат Трисмегиста: "Смерть есть
наше освобождение из 3 материи. Тело есть куколка (кроизолинда), которая
открывается, когда мы созрели для более высокой жизни. При смерти наш дух
выходит из тела, как аромат из семени цветка". Древние тексты были
убедительны, и, конечно, он им верил, что не мешало ему обращаться с
собственной телесной оболочкой с возвышенной бережливостью. Сакромозо был
истинным сыном своего века. При внешней смелости он панически боялся
умереть, самые мысли о смерти он прятал от себя так тщательно, словно
обладал даром бессмертия.
Ему очень по нутру пришлась масонская мудрость: де, истинный масон
умрет не прежде, чем утомится от жизни и сам возжелает смерти.
В руки к Сакромозо попал розенкрейцерский трактат, где подробно
объяснялось, как приготовить "утрим и тумим" — вещество, с помощью которого
можно разговаривать с духами и потусторонним миром, но ему и в голову не
пришло заняться этим практически. Но красота рецепта его поразила: берешь
сосуд, в нем смешиваешь майскую росу, собранную в полнолуние, две части
мужской и женской крови от чистых целомудренных людей. В этот же сосуд надо
было добавить "один гран тинктуры из анимального царства", то есть
животного. Согласитесь, это волнует.
Конечно, он читал пастора Рихтера "Теорико-практическая теофилософия --
истинное и совершенное приготовление философского камня братства ордена
Злато-розового креста", но при этом получал золото не в тигле алхимика, а в
конторе, которая называется банк. Словом, наш герой был очень практической
натурой, он был умен, образован, иногда циничен, жизнь любил страстно, зачем
же нужны ему были оккультные масонские сумерки? Бог весть... Творец бывает
не только добр или коварен, иногда он шутит шутки. Эти шутки и сослужили
Сакромозо плохую службу, но об этом впереди, а пока вернемся к сюжету.
Логув
Готический сводчатый зал на первом этаже сразу за приемным покоем был
самым красивым помещением замка. Его почти не коснулась перестройка, и он
являл собой тот вид, который дали ему архитекторы и художники в XV веке.
Высокие стрельчатые окна на уровне галереи посылали рассеянный свет, оттеняя
мозаичный пол, дивные итальянские полотна, гобелены и лиможские расписные
эмали, изображающие Страсти Господни.
Замок построили рыцари-мальтийцы, затем он был отдан монастырю
госпитальеров. Еще шла утренняя месса, до залы долетали музыка органа и
пение, Сакромозо даже казалось, что он улавливает запах ароматного
воскурения, идущий из кадильниц в храме.
Прошло еще полчаса. Раздались удары колокола, и тут же кто-то осторожно
коснулся плеча Сакромозо. Он неторопливо оторвал взгляд от созерцания
Всескорбящей. Перед ним стоял молодой монах с красивым, нежным лицом.
— Месса кончилась. Господин настоятель ждет вас.
Наконец-то! И вот они сидят в просторной келье настоятеля, на широком
столе аппетитный дымящийся завтрак. Слава Богу, до поста далеко, а
настоятель, добродушный сангвиник, не считал чревоугодие смертным грехом. Не
было забыто и монастырское вино:
крепкое, густое, с запахом трав и миндаля.
От вина настоятель отказался- годы, седьмой десяток начал, отсчитывает
время, в сердце перебои, подагра замучила. Но рябчики на вертеле, бутылочки
с сотейным медом, сыр со слезой, спаржа — очень неплохо для завтрака! Это
сердцу не повредит...
Ели молча, ни о погоде, дороге, здравии более не было сказано ни слова,
формальная часть встречи кончилась еще до завтрака, и только когда все тот
же монах-секретарь убрал со стола, Сакромозо перешел к деловому разговору.
— Отец мой, где Гроссмейстер?-- Король был назван масонским именем не
из конспирации, это был знак доверия к настоятелю и его обители.-- Газеты
пишут, что мы одержали великую победу.
Настоятель, сложив руки в замок, спокойно и внимательно смотрел на
собеседника поверх очков.
— Вы имеете в виду битву при местечке Цорндорф? Еще одна такая победа,
и король останется без армии. Пока он считает потери.-- Он вздохнул и начал
неторопливо перебирать четки.
Удивительно, сколько подробностей узнал о Цондорфской битве настоятель!
Бусины четок щелкали в такт его словам. Руки у настоятеля были большие,
мясистые, персты хорошей формы, очень белые и чистые, как у покойника. Дойдя
до трагического момента в описании битвы, он бросил четки и стал помогать
себе в рассказе жестом, складывая руки значительно и важно. Он словно обряд
над покойником творил, Сакромозо стало неприятно, и он отвернулся в угол,
только бы не видеть гипнотизирующих рук.
— Относительно того, где находится сейчас их величество и армия, я
буду иметь сведения завтра,-- кончил настоятель свой рассказ,-- А вы хотите
видеть короля?
— Я везу деньги их величеству.
— Ка-ак? Без всякой охраны?-- Бледные руки стремительно взвились.--
Это безрассудно, друг мой. Мне ежедневно доносят о подвигах русских на
дорогах, они не знают жалости. Кроме того, армия короля тоже мародерствует,
угроза смертной казни уже никого не пугает. Люди стали растленны,
безбоязненны и алчны.-- Он перевел дух и спросил спокойным, деловым тоном:
— А зачем вам вообще ехать в пекло войны? Оставьте деньги здесь. Как
обычно, по описи. Через неделю вся сумма ляжет на стол их величества.
Сакромозо повел шеей.
— Нет, я сделаю это сам. У меня важное дело к гроссмейстеру.
— Я понимаю, не зря же вы ездили в Англию. Но одно другому не мешает.
На монастырскую казну пока никто не поднимает руку.
"Кроме самой монастырской казны..." — усмехнулся про себя Сакромозо.
Но это не главное... Не может он сказать настоятелю, что деньги, которые он
вез королю, должны были хоть как-то компенсировать плохую весть, зашитую в
его камзоле. Узнав об отказе англичан воевать с русскими на море, Фридрих
будет в бешенстве.
Стоило ли сидеть месяц в Лондоне, обивать пороги коллегий и кабинетов,
завуалированно предлагать взятки и без умолку говорить, чтобы теперь поток
королевской брани обрушился на его рыцарскую голову? Честно говоря, он и не
рассчитывал победить прямо в лоб надменных и вертких английских чиновников.
Расчет Сакромозо был в другом. Братья масоны в Кенигбеке заверили его, что
весь английский флот находится в полной зависимости от Ордена, и он искренне
поверил, что сухопутные вольные каменщики Правят там морской бой. Камень за
камнем воздвигаем мы стену, постигая истину, стена наша- вавилонская башня
— путь в Богу. А что сейчас более угодно Вседержителю, как не сокрушение
русских, нации обширной, сомнительной, вероломной и дикой? Русские
вмешиваются в дела Европы, как полицейские на своем подворье. Масонская
лопата должна вычистить эту скверну!
От мыслей о завалах порока и выгребных ямах соседа, которые вычистит
Орден, Сакромозо перешел к размышлению о добронравии, которое придет потом,
после войны. И воссияет любовь! Привычные термины должны были разгорячить
кровь и вызвать благородный гнев. Но видно, трут отсырел, вместо
благородного гнева откуда-то из тьмы души выпорхнула неопрятная мыслишка: "А
забавно, что русские зазнайке Фридриху по заднице надавали!"
— О чем вы задумались, мой рыцарь?
— О благодати, отец мой, о благодати. А сейчас я хотел бы видеть брата
Себастьяна.
Наставник смущенно потупился, но при этом истово кивнул головой. Он был
добрым и совестливым человеком, и смущение его было понятно- Одно дело
служить монарху, наместнику Бога на земле, но совсем другое потворствовать
занятию отнюдь не божественному. Брат Себастьян выполнял для Сакромозо
поручения весьма щекотливого свойства. Чем рыцарь подкупил монаха, понять
было несложно. Звонкая монета в святых стенах ценится ничуть не меньше, чем
на мирских площадях.
Устраивая свидания Сакромозо с членом общины, настоятель закрывал глаза
и затыкал уши, отводя для тайных встреч самую глухую келью в замке, так
называемую "коричневую". Келья эта служила тюрьмой для совершивших малую
провинность. За большую провинность монахов сажали в подвал. Посылая брата
Себастьяна в коричневую келью, настоятель как бы одновременно и наказывал
его за мелкий проступок против устава.
Серебряный колокольчик слабо звякнул, немедленно возник монахсекретарь.
— Брат мой, проводите господина в коричневую келью. Да позовите ко мне
брата Себастьяна. Он занят в лазарете.
Монах молча поклонился. Сопровождаемый Сакромозо, он вышел на
монастырский двор, оттуда прошел в церковь. Она была пуста, только у алтаря
горели свечи. У скульптурного изображения Девы Марии стояли огромные охапки
цветов в простых глиняных сосудах. Сакромозо подошел ближе, желая
помолиться. Только тут он увидел распростертое на мраморном полу тело. Монах
лежал лицом вниз, он был неимоверно худ, из-за обмякших мышц тело его
казалось почти плоским. Уж не мертвец ли?-- мелькнуло в голове у Сакромозо,
но тут же он понял- это был "час размышления о грехах", обряд, который
периодически проходят все монахи. К перилам алтаря была прислонена табличка:
"Дорогие братья, помолитесь о заблудшей душе монаха".
Молитва Сакромозо не отняла много времени. Когда он вслед за секретарем
проследовал в боковой придел, лежащий на полу так и не пошевелился. От
бокового придела шел узкий коридор, он кончился лестницей, круто уходящей
вниз. --Лестница утыкалась в низкую дубовую дверь.
Секретарь поставил свечу на выкрашенный в коричневую краску стол и
удалился. Камера представляла собой небольшое помещение, которое из-за
высокого сводчатого потолка вовсе не казалось тесным, но сама мысль, что ты
находишься много ниже уровня земли, а также отсутствие окон мешали дышать
полной грудью. Сакромозо вдруг неприятно вспотел.
Над столом висело старинное деревянное распятие, Правая нога Христа
была потрачена временем, выточенная заново и ловко приставленная к облому
конечности сильно отличалась по цвету от всей скульптуры, и в неярком
пламени свечи казалось, что Спаситель стоит на одной ноге.
Брат Себастьян вошел с неслышностью света, проскользнувшего в
образовавшуюся щель. Он откинул капюшон, обнажив сильную и стройную шею, сел
на скамью и замер, опустив очи долу.
— Для меня есть новости? — спросил Сакромозо, положив на край стола
небольшой, но плотно набитый кошелек.
Монах подался вперед, закатил глаза и голосом, лишенным всякого
выражения, произнес нараспев:
— Господь сподобил рабу его найти некую девицу, овцу заблудшую. Оная
девица обреталась в Познани, где жила в доме под присмотром двух русских.
Сей дом, тайна которого русскими оберегалась тщательно, расположен в
близости от собора святых ионнитов. Известный вам господин похитил девицу и
отвез в Кистрин, гд...