Леонид Дайнеко. Меч князя Вячки
страница №11
...хода в пещеру. Они бросали в огоньеловые лапки, мухоморы, шишки, мох... Дым убил всех. Я даже не увидел трупы
своих детей и жены... Боже, как я хочу отомстить тевтонам!
- Я тоже этого хочу, Прусс, - доверился ему Вячка. - Давай вместе
думать, как нам быть.
- Хорошо, князь, - сразу же согласился Прусс. - Мы не сможем справиться
с тевтонами силой. Нас только двое, и мы в плену... Только ум и хитрость нам
помогут. А хитрости будем учиться у врагов.
После этого разговора Вячка долго не мог заснуть. Он целиком был
согласен с Пруссом. Да, тевтоны берут хитростью. А еще - своей дисциплиной,
организованностью. Уж как, казалось бы, враждуют меченосцы с епископом
Альбертом, готовы сожрать его, как пожирают друг друга пауки в банке, а
увидели, догадались, что князь Кукейноса точит на них меч, и сразу отбросили
свои обиды, объединились с Альбертом, и вот он, Вячка, гниет в тевтонской
темнице. Как не хватает полочанам, новгородцам, эстам, ливам, пруссам такого
согласия, единения в смертный час. Каждый князь, каждый боярин и старейшина
дальше своего терема, своей усадьбы ничего не хотят видеть, только о власти,
о казне думают. <Я - князь. Ни один листок в моих лесах не шелохнется без
моего разрешения>. Вот о чем думают, о чем мечтают они и днем и ночью. А
надо объединять силы. Надо, чтобы на Двине встретил тевтонов могучий
железный кулак, иначе наделают тевтоны дудок из наших костей.
Как слуга пленного кукейносского князя Прусс мог выходить из темницы в
город. Он прислушивался, о чем говорят между собой тевтоны, выслеживал,
выглядывал все вокруг. Особенно интересовала его городская стена, те ее
места, где она еще достраивалась, была не такой высокой.
- Как же ты за городскую стену вырвешься? - спрашивал Вячка. - Крыльев
же у тебя нет, стену не перелетишь.
- Думать надо, князь... Думать... - мрачнел Прусс. Однажды он спросил
князя:
- Ты, князь, не собираешься менять православную веру на римскую?
- Нет, - твердо ответил Вячка.
- Тогда тевтоны не отдадут тебе дочь. Никогда. Понимаешь меня? Не дочь
твою они надумались украсть, а душу твою.
Князь Вячка молчал. Казалось, все чувства, все страсти умерли в его
сердце. Те, кто видел князя вблизи и издалека, так и думали. Но если бы их
взгляды могли проникнуть в самую сокровенную глубину этого сердца, открылось
бы, что сердце князя не мертвое, не пустое. В нем кипела, полнила его до
краев ненависть.
Вячка словно окаменел за эти дни, а Прусс все больше возбуждался,
стучал кулаками о стены темницы, громко кричал. Он был из тех людей, у
которых часто и резко меняется настроение. Однажды за буйство, за крики
латники Альберта долго били его древками копий. Но как только они вышли,
Прусс весело рассмеялся.
- Ну и человек ты, - удивился Вячка. - Терпеливый, как кремень. Неужели
не больно?
- Открою тебе свою тайну, князь, - понизил голос Прусс. - Я не знаю,
что такое боль, не чувствую ее. С самого детства не чувствую. Случалось, так
стукнусь пальцем о камень или о корягу какую-нибудь - другой клубком
крутился бы на земле от боли. А я бегу дальше смеясь. Не дал бог моему телу
боль. Не знаю я, что это такое. Великую милость оказал мне всевышний.
Вячка ничего не сказал, но подумал: <Это тебя и погубит, Прусс. И
тело человеческое, и душа должны чувствовать боль. Без боли нет жизни>.
А через два дня Прусс пошел в город, схватил камень, которыми пленные
укрепляли подножье стены, ударом в висок убил латника, попытался убить
рыцаря Макса, чтобы завладеть его конем и вырваться за городские ворота.
Ворота как раз были распахнуты - в Ригу въезжал купеческий обоз. Однако
рыцарь Макс не растерялся - ударом железного башмака сломал Пруссу нос,
соскочил с коня, повалил Прусса на землю, крепко связал ему руки веревкой и
пригнал на епископское подворье.
Били Прусса без пощады, кровь брызгала во все стороны. Вячка думал, что
Альберт прикажет повесить или четвертовать пленного. Но епископ решил
сохранить Пруссу жизнь и даже отпустить на родину, выколов глаза.
- Ветер приведет тебя в Пруссию, - сказал он несчастному пленнику, - а
глаза ты оставишь в Риге. Иди к соплеменникам. Пусть дрожат они от страха в
своих лесах и болотах. Пусть увидят, какими безжалостными мы бываем к
врагам. В последний раз взгляни на солнце, простись с ним навсегда.
Прусс вздрогнул, поднял к небу большие синие глаза, потом заметил
Вячку, крикнул ему:
- Прощай, кукейносский князь! Никогда больше не увижу тебя!
- Ты обо мне услышишь, Прусс, - тихо ответил Вячка, но и до Прусса, и
до тевтонов долетели эти слова князя.
Он долго не мог уснуть в ту ночь, лежал в темноте, вспоминал Прусса.
Погорячился Прусс. Договаривались же вместе бежать из плена, но увидел
раскрытые городские ворота и не выдержал... Правду говорят: <На горячих
лошадях глину месят>.
Надо выжидать... Надо терпеть... Надо, чтобы тевтоны поверили, что он,
князь Вячка, изменился, стал мягкой луговой травой, которую топчут их кони.
<Дай мне терпение, святая София>, - молил Вячка, вглядываясь в суровый
ночной мрак.
Мальчонкой он боялся ночной тьмы, но отец и мать не разрешали зажигать
в опочивальне свечку. И он искал в поле, на лугу прозрачные белые камешки,
клал их на солнце. Лежа на солнце целый день, они вбирали в себя солнечные
лучи. А ночью мальчику казалось, что камни светятся, и он засыпал, спокойный
и счастливый.
Ночь плыла над Ригой. Не спал князь Вячка, думал о своей судьбе, о
своей дочери, о родной земле. Наконец задремал под утро и сразу же проснулся
- почудилось ему, что далеко-далеко отсюда, от этой ненавистной темницы, в
светлых полоцких лесах радостно и призывно кричит оборотень.
Епископ Альберт был доволен - еще одно усилие, и лютый враг рижской
церкви превратится в послушную овцу, которая будет щипать травку под
присмотром святых пастырей. А там можно будет вручить ему ленные стяги,
двери на Двину распахнутся, и ветер над ней начнет дуть только с запада на
восток - в одном направлении.
- Ты мудр, сын мой, - сказал он Генриху. - Ты умеешь подбирать ключи к
сердцам людей.
- Стараюсь для нашей церкви, монсиньор, - скромно опустил глаза Генрих.
Князь Вячка с каждым днем становился все тише, все смиреннее. Глаза его
смягчились, стерся с них холодный металлический отблеск. Однажды князь даже
попросил послушать мессу, и святые песни, видимо, поразили его. Несколько
дней он ходил под их впечатлением, задумчивый, тихий, только слабая усмешка
порой набегала на лицо. Ему разрешили выходить на подворье, и он подолгу
бродил возле серых каменных стен, разглядывал щели в них и мох, выросший в
этих щелях. Попал на лужок с бархатисто-зеленой травой, сел, опустил руки,
потом, оглянувшись вокруг - не следят ли чужие глаза, - по самую шею спрятал
в траву голову, долго нюхал что-то, к чему-то прислушивался, и, когда снова
поднял / лицо, в глазах стояли слезы.
<Истинный бог входит в окаменевшую душу>, - думал Генрих, который
все время украдкой следил за князем через узкое окно епископской читальни.
Его радовали изменения, происходившие с князем Кукейноса. Князь на глазах
становился спокойным, покладистым, ручным.
Когда минули две седмицы, Вячка попросил позвать епископа и объявил
Альберту, что отдает рижской церкви половину своих владений, принимает
ленные стяги и готов пустить в Кукейнос зодчих и рыцарей Альберта, чтобы они
возвели каменный храм. Сразу же собрали капитул, на котором сам епископ
вручил Вячке ленные стяги, обнял его, поцеловал, подарил десять боевых коней
и десять стальных рыцарских доспехов. Произошло это в Риге на погосте
святого Петра, во времена пребывания на апостольском престоле папы
Иннокентия III, во времена царствования императора Оттона.
Отслужили мессу, и Вячка, простившись с дочерью, Альбертом и Генрихом,
в сопровождении двадцати рыцарей епископа направился в Кукейнос. Над Ригой
плавали невесомые пушистые облачка.
Всю дорогу князь молчал, чему-то улыбался, на привалах часто и долго
молился. <Неужели это тот самый Вячка, отважный князь, о котором нам
рассказывали столько ужасов? - удивлялись рыцари. - Да это же безобидный
монашек, воробей, выпущенный из клетки>. Некоторые из рыцарей начали
поглядывать на князя с презрением, посмеивались над ним. Когда на привале
Вячка хотел сесть у костра, рыцарь Готфрид, опередив, занял его место и,
хихикая, смотрел, как князь рвет траву и садится на эту траву в стороне от
костра.
- Травяной король! - показав на Вячку пальцем, с издевкой засмеялся
Готфрид. И покатилось меж рыцарей:
- Травяной король! Травяной король! В замке Леневарден их встретил
рыцарь Даниил. Увидев Вячку, смиренного, покорно принимающего всеобщее
презрение, радостно сказал:
- Ну что, поджал хвост, королек?
Он щедро угостил рыцарей вином и мясом, Вячку же не пригласил даже в
трапезную. Долго пили и веселились тевтоны.
Наконец показался Кукейнос. Готфрид внимательно взглянул на Вячку, но
лицо и глаза у князя оставались бесстрастными, ничто, казалось, сейчас его
не волновало. Князь уныло сидел на коне, безучастно жевал травинку.
<В самом деле травяной король>, - успокоился Готфрид.
Радостными возгласами встретил Кукейнос князя. Почти все вои и горожане
высыпали на вал. Поп Степан приказал ударить в колокол. Но лица у
кукейносцев помрачнели и потемнели, когда они увидели своего князя вблизи.
Нет, это был не их князь! Усталый человек с сонными глазами сидел на
забрызганном грязью коне и равнодушно смотрел на заборолы, на подъемный
мост, который опускали перед ним.
- Подменили нам князя, - растерянно сказал старший дружинник Холодок,
глядя, как тяжело, по-старчески слезает Вячка с коня. - Он же птицей вылетал
из седла.
- А может, мухоморами отравили князя тевтоны? - тихо, испуганно спросил
у стрыя Якова Мирошка. В Горелой Веси, слышал Мирошка, невестка так отравила
свекра - целый солнцеворот подливала ему в еду отвар из мухоморов.
Яков и Мирошка глядели сквозь щели в заборолах, как медленно, будто
неохотно въехал князь на мост, как, не поднимая головы, слушал радостные
крики кукейносцев. Казалось, невидимый камень-жерновик висит у князя на шее.
Яков прикусил губу, задумчиво разглядывая князя, потом сказал:
- Не мухоморами отравили нашего князя, Мирошка. Зачем тевтонам его
травить? Они, если б захотели, мечами его зарубили бы. Горем-бедой князя
отравили.
В этот миг перед городскими воротами показалась княгиня Добронега в
сопровождении челядницы Кулины. Яков спустился с вала, пробрался сквозь
толпу кукейносцев ближе к Кулине - уж больно нравилась ему русокосая
челядница. Кулина, увидев его, улыбнулась, радостным румянцем вспыхнули
смуглые щеки.
- Здравствуй, князь, здравствуй, господин мой, - склонилась в поклоне,
а потом поцеловала стремя Добро-нега. - Хорошо, что прилетел, голубь ясный,
на свой двор.
Все умолкли, ожидая, что ответит князь. Какое слово произнесет он на
родной земле? Но ничего не сказал Вячка, медленно слез с коня, подошел к
княгине, трижды поцеловал ее и вместе с ней молча направился в терем.
Кукейносцев это поразило и обидело.
Со всех сторон слышалось:
- Язык проглотил наш князь в Риге!
- Хвостом тевтонским стал!
- Крепкой веревкой привязал Вячку Альберт к своему седлу!
Самые нетерпеливые и горячие предлагали отправить гонцов в Полоцк и
Литву, чтобы скорей присылали помощь против тевтонов - на князя Вячку нечего
уже надеяться.
- Заснул наш князь, - с горечью сказал Климята Однорук Мирошке, когда
все дети, которых он учил, собрались на хорах в церкви. - И кто бы мог
подумать?.. Но пойдем, дети, дальше в нашем учении. Запомните:
от болгарцев наш дух и слово...
А князь Вячка действительно спал. Спал уже второй день. Затих, как
вымер, терем, челядницы и холопы ходили на цыпочках; большого жука,
залетевшего откуда-то с Двины в терем и поднявшего шум в покоях, ловили
целой гурьбой. В конце концов поймали, хотели раздавить, но дворовый
мальчонка Анисим захныкал и унес с собой жука, как живую игрушку.
Странные сны снились князю. То стоял он посреди ржаного поля,
вздыбившегося крутыми желтыми волнами, и они закрывали князя с головой,
только васильки, как холодные синие звездочки, мелькали изредка в горячей
желтизне. То взбирался на высокую старую липу, и чем выше лез, тем моложе
становилась липа, а на самом верху, на самой макушке дерева, он увидел
нежный темно-зеленый листок, трепетавший, вздрагивавший на тоненькой
коричневой ножке. Захотелось князю сорвать этот лист, чтобы ощутить пальцами
клейкую липкость зелени, да загудела, зашумела, человеческим голосом
закричала старая липа: <Это мой сынок! Это мой сынок!>, взмахнула
всеми своими толстыми шероховатыми сучьями, напряглась морщинистым стволом и
сбросила беднягу-князя на землю. Крепко стукнулся он о корни и проснулся.
Он лежал на жестких досках своего походного ложа и еще чувствовал боль
от падения, от удара о твердые камни. Вячка поднял над собой руки, сжал их в
кулаки, со страхом ожидая, что не ощутит прежней силы в кулаках. Но сила
была, бурная, хмельная, прежняя. Тогда он рывком сбросил с себя покрывало,
упруго вскочил на ноги, подбежал к окну взглянуть, ночь или день на улице.
Был самый полдень. Солнце маленькой разогретой гривной стояло высоко-высоко
в небе, и лучи его, словно острые золотые мечи, рассекали густую от зноя
синеву.
Вячка рассмеялся. Он смеялся долго, беззвучно. Было легко и ясно. <Я
вернулся!> - кричал в душе звонкий ликующий голос.
Он приказал молодой челяднице позвать княгиню Добронегу. Вскоре в
опочивальню вошла Добронега, грустная, испуганная. Глаза заплаканные, на шее
повязан черный, прошитый золотой ниткой платок.
Вячка поцеловал княгиню, снял с ее шеи черный платок, отбросил его
подальше и спросил:
- Где моя кольчуга? Где меч Все слава?
- Ой, князь, - прошептала Добронега, засветившись от радости.
- А ты думала, что я в Риге стал монахом? - прижал ее к горячей крепкой
груди Вячка. - Зови сюда Холодка. Только так, чтобы чужие глаза не увидели,
чтоб уши чужие не услышали.
Вскоре прибежал старший дружинник Холодок, стал на пороге опочивальни.
- Посылай гонцов к кунигасу Довгеруту, к аукштайтам, - сказал ему
Вячка.
Холодок с загоревшимися радостью глазами бросился было выполнять
приказ, но Вячка знаком остановил его.
- Что делали тевтоны?
- Вчера пили вино и задирались с полоцкими купцами.
- А сегодня что делают?
- Режут камень-плитняк за городским валом, хотят строить рядом с твоим
теремом крепость. Рыцарь Готфрид у них старший.
- Оружие взяли с собой?
- Они всегда ходят с оружием. И пьют, и работают с мечами на поясе. Но
сегодня жарко - они могут раздеться и быть без кольчуг и мечей.
Выслушав Холодка, Вячка повеселел.
- Пришли ко мне двух ловких, смекалистых хлопцев. Надо проследить, чем
занимаются тевтоны, как они вооружены. А сам готовь меч и посылай человека к
аукштайтам. Пусть передаст: ждем их.
- Все сделаю, князь. Пришлю Якова Полочанина и Мирошку, и к Довгеруту
немедля человек помчится. - Холодок поклонился и не мешкая вышел.
Казалось, порыв майского ветра залетел в терем.
Дружинники надевали кольчуги, шлемы, стараясь быть бесшумными,
разбирали щиты, мечи, копья и луки. Вячке принесли кольчугу, шлем и меч
Всеслава. Добронега с поклоном подала мужу тяжелый меч, сказала:
- Будь крепок душой и мечом, мой княже. Святая София смотрит на тебя и
ждет победы.
- Ты на меня смотришь, Добронега, - скупо улыбнулся Вячка. - Умру, но
честь полочан не отдам на поругание. Славная будет валка!
Он решительно поднял меч.
В эту минуту в опочивальню вбежали Яков Полочанин и Мирошка, оба
вспотевшие, раскрасневшиеся.
- Тевтоны рубят камень в большой яме, - выдохнул Яков, - мечи и
кольчуги свалили на край. Мокрые от пота, как болотные жабы.
- Рубон, - тихо произнес Вячка и вытащил из ножен меч.
- Рубон, - как порыв ветра, пронеслось по дружине, сгрудившейся во всех
переходах терема.
- Князь, позволь слово молвить, - вдруг сказал Яков.
- Говори, Яков Полочанин. - Вячка остановился на пороге.
- В рукоять твоего меча вложены мощи?
- Мастера, делавшие меч, вложили в рукоять мощи святой Ефросиньи. -
Вячка с недоумением глядел на Якова, не понимая, куда тот клонит.
- Неправда. В рукояти лежат барсучьи кости. И Яков торопливо, сбивчиво
пересказал князю весь разговор, который слышал он лунной ночью на дворе
боярина Ивана. Добронега и Холодок, стоявшие рядом с князем, растерянно
глядели на Вячку. Князь покрутил в руке меч, подумал, решительно поджал
губы.
- Валка ждет. Много работы будет мечу. Откуда мне знать, чьи мощи лежат
в рукояти? Что ж, пусть барсук. Веди меня, Святой Барсук!
Городские ворота были открыты заранее, и дружина Вячки стремительно и
внезапно атаковала тевтонов. Вячка видел белые испуганные лица врагов.
Хрустела под ногами дресва, пахло свежевскопанной землей. Биться в яме было
тесно, не хватало размаха руке, и князь только колол мечом. Несколько
тевтонов успели схватить оружие и старались отдать жизнь как можно дороже.
Они были голые, белокожие, скользкие от пота, как рыбы. Остро пахло потом, и
этот ненавистный запах разъярил Вячку. Он закричал:
- Никого не выпускайте из ямы! Рубите всех! Софью Альберт мне все равно
не отдаст. Тобой жертвую, дочка!
Дружинники с новой силой яростно ринулись на тевтонов. Горстка врагов,
оставшихся в живых, была порублена на куски. Только Готфрид, высокий,
рыжеволосый, сжимая в одной руке меч, в другой - копье, прислонился спиной к
куче острых красно-бурых камней и, не обращая внимания на раны, на кровь,
струящуюся по груди, мужественно отбивал все удары дружинников.
- Дайте я его из лука возьму! - в бешенстве закричал Холодок воям,
мешавшим ему пустить стрелу. Да всех опередил Вячка. В один прыжок он
очутился перед Готфридом:
Узнал, тевтон, травяного короля? Защищайся!
Готфрид, оскалив зубы в смертельном отчаянии, собрал остатки последних
сил и ударил мечом. Это был страшный удар. Но в тот миг, когда меч
обрушивался на князя, Вячка резко повернул щит, и меч вырвался из руки
Готфрида. Тевтон взвыл от злости:
- Ты - травяной король, а наша церковь из железа! На кого ты поднял
руку? Ложкой не вычерпаешь океан! Все равно будешь лежать у ног нашей
церкви!
- Береги силы, не кричи, - спокойно ответил Вячка. - Умри достойно,
тевтон, как умирают мужи.
Готфрид ткнул копьем, но Вячка поймал, зажал древко его копья под
мышкой левой руки. Напрасно Готфрид пытался вырвать копье назад.
- А из железа ли твоя выя, тевтон?! - крикнул Вячка и косо рубанул
Готфрида там, где шея входит в плечи. Голова надломилась, и все увидели жилы
- как перерубленные красные корни.
Валка закончилась. Лесные пчелы гудели над мертвыми тевтонами.
Печальный крик чаек несся над Двиной. Вячка хмуро глядел на дело рук своих.
- Кто из наших богу душу отдал? - спросил он наконец.
- Грикшу убили, - ответили ему.
- Добрый был вой. Красиво погиб, - тихо сказал Вячка. - Позовите отца
Степана и холопов из терема. Надо похоронить всех мертвых.
Он присел на теплый от солнца камень, закрыл глаза. Непонятно - радость
или тоска была у него на душе.
- Князь, литва подходит! - весело закричал Холодок.
Вячка вскочил. Земля дрожала от конских копыт. Пять сотен привел с
собой Кунас, младший сын Довгерута. Литовцы были высокорослые,
светловолосые, со звериными шкурами на плечах, с луками, копьями и мачугами.
- Приветствую тебя, Кунас, - обнял и поцеловал молодого кунигаса Вячка.
- Хочешь своим копьем пробить железные ворота Леневардена?
- Давно хочу, князь, - широко улыбнулся голубоглазый загорелый Кунас.
- Конюшие и седельничие, готовьте коней, - приказал Вячка.
Подбежал ловчий Яков, поклонился:
- Позволь слово молвить, князь.
- Опять про барсука будешь говорить? - разозлился Вячка. - Слишком
часто ты, Яков Полочанин, мою дорогу переходишь.
- Одна у нас дорога, - выдержал его взгляд Яков. - Убили младшего
дружинника, князь...
- Знаю, что убили, - резко прервал его Вячка.
- Позволь взять его коня боевого и меч.
- Вон оно что! Дружинником моим хочешь стать?
- Хочу, князь.
- А ты знаешь, что вои мои не только мед пьют, но и животы кладут?
Взгляд у Вячки был суровый, пронзительный.
- Знаю и не боюсь, - ответил Яков.
- Молодец! Хвалю на добром слове, - улыбнулся Вячка и крикнул: - Дать
коня Якову Полочанину!
Подвели коней Вячке и Якову. Вячка в мгновение ока вскочил в седло.
Яков сел на коня не так ловко, но все же в седле сидел как влитый, казалось,
весь век на боевых конях ездил. И снова обратился к князю:
- Позволь, князь, еще одно слово молвить.
- А ты разговорчивый, - засмеялся Вячка. - Не успел перьями обрасти, а
уже два слова у князя просишь. Ну, говори свое второе слово, только
побыстрее, а то нам пора на рыцаря Даниила выступать, на Леневарден.
- Позволь, князь, жениться на челяднице Кулине, что у княгини Добронеги
в служанках.
Тут Вячка от удивления присвистнул, но, сразу же посерьезнев, сказал с
расстановкой:
- Приведешь ко мне рыцаря Даниила за бороду - женишься на челяднице.
Такова моя княжеская воля.
Северным берегом Двины двинулись на Леневарден. Когда-то тут проходили
древние торговые пути, но с появлением тевтонов земля заросла лесом, дороги
- травой. Вслед за знузниками на больших подводах везли пороки. В лиственном
лесу, наступавшем с обеих сторон, начался спорый дождь. Густой многослойный
шум, от которого было и тревожно, и радостно, покрыл все другие звуки. На
зеленых листьях ярко сияли дождевые капли.
Вячка и Кунас решили взять Леневарден внезапным ударом, но на случай
затяжного штурма, осады везли легкие лестницы с железными крючьями на
концах, примет - связки хвороста, которыми забрасывают ров. Порочные мастера
взяли с собой большой запас тяжелых камней и бочки со смолой и паклей.
Напасть на Леневарден внезапно не удалось. Рыцари успели укрыться в
замке за каменной стеной и начали яростную стрельбу из арбалетов. Однако
Вячка был готов к этому - его люди мгновенно построили укрытия из бревен, за
ними поставили пороки. Первый камень весом в три пуда с грохотом врезался в
городские ворота. Другой смел со стены часть дубовой оборонной галереи и
заодно четверых арбалетчиков. Потом в замок полетели огненные бочки со
смолой.
Лучники Вячки и литовские лучники неустанно били по стенам, не давая
тевтонским арбалетчикам высунуть голову. Стрелы с пронзительным сухим
свистом тучей неслись на Леневарден. Кроме того, литовцы метали свои боевые
дубины-мачуги, каждый из них имел по пять-шесть таких дубин.
В замке начались пожары. Черный дым закрыл солнце. Под плотной завесой
дыма кукейносские дружинники подкрались ко рву с водой и начали бросать в
него примет.
Порочные мастера тем временем беспрестанно били камнями по воротам.
Огромные валуны со свистом неслись сквозь дым, грохот от ударов был такой,
что закладывало уши. Наконец дубовые, окованные свейским железом ворота не
выдержали.
- Выбили зубы у вурдалака! - радостно вскрикнул Вячка и выхватил меч: -
Рубон!
Вои, дружно подхватив боевой клич, ринулись в дымную мглу. Закачался,
захрустел под ногами примет, однако выдержал, вынес железный поток прямо на
городские ворота, на огромный пролом, зиявший в стене.
Стараясь не отставать от Холодка, Яков прыгнул в пролом и сразу же
увидел перед собой тевтона. Тот натягивал коловорот арбалета, глаза его были
прищурены, свалявшаяся рыжеватая борода тлела от горящей смолы. Яков со
всего размаха ударил копьем в широкую выпуклую грудь и, почувствовав, как
заваливается, падает на спину враг, побежал вперед.
- Рубон! - гремело кругом. Звенело железо. Раскалывались от ударов
щиты. Кто-то стонал, придавленный воротами, что наконец рухнули, подняв
огромный столб дыма и пыли.
Перед цитаделью замка кипел жестокий бой. Рыцари и кнехты, обожженные
огнем, отравленные дымом, стали в каре, посреди которого махал крестом,
выкрикивая молитвы, высокий худой капеллан. Он смотрел на закрытое густым
дымом небо, откуда призывал на помощь деву Марию. Стрела ударила в
неприкрытую латами грудь капеллана, и он рухнул с коротким стоном. Рыцари и
кнехты бросились кто куда, спасаясь от безжалостного металла.
- Даниил убегает! - раздался вдруг крик из дымовой завесы. Прямо на
Якова налетел Холодок, чуть не ударил мечом, но узнал в последнее мгновение
и хлопнул тяжелой рукой по плечу:
- Хорошо свалил тевтона. Будешь дружинником. И сразу же приказал
отрывистым сиплым голосом:
- Аида за мной! Даниила надо поймать. Вместе со стягом Холодка Яков
выбежал из города. Отроки-коневоды держали наготове свежих коней, прячась от
искр и дыма под сенью молодых березок. Вои Холодка и вместе с ними Яков
вскочили в горячие седла, и началась погоня.
<Приведешь ко мне рыцаря Даниила за бороду - женишься на
челяднице>, - вспоминались Якову слова князя. Невесело было на душе.
<Где ж его найдешь, того Даниила? Он теперь, как уж, до Двины дополз, в
ладью сел и в Ригу помчался. И почему так повелось: хочешь жениться, семью
свою завести - проси разрешения у князя или боярина?>
По заболоченному лугу кони вынесли их на сухой пригорок, откуда хорошо
просматривалась окрестная ширь. Синими зубчатыми стенами стояли на
небосклоне сосновые и березовые леса. Нигде - ни души.
- В эту же сторону они бежали. Пешком, без коней, - хмуро сказал
Холодок. - Я сам видел. Еще Даниила чуть ли не на спине тащили. В ногу его
ранило.
Он слез с коня, подошел к ручью, звеневшему в ольшанике, сложил
ковшиком ладони, набрал воды, напился. За ним направились и остальные вои.
Яков же одиноко сидел на пригорке, подперев подбородок ладонями. Горько было
у него на душе, словно отравили ее дымом пожары, бушевавшие теперь в
Леневардене. Мало у него, Якова, друзей. Если не считать Мирошку, так и
совсем нет. Нравится ему Холодок, но он - старший дружинник, правая рука
князя. Захочет ли он с Яковом и говорить? И с Кулиной ничего не получается.
Любят друг друга, да только взглядами горячими перекидываются, а увидеться
нельзя, приказано Кулине день и ночь быть возле злой княгини Добронеги.
Яков тяжело вздохнул. И вдруг почудился ему какой-то тихий приглушенный
свист, какое-то шипение. Гадюка! Якова будто ветром сдуло с земли. Не
хватало еще, чтобы жгнуло в мягкое место противное холодное создание. Много
он повидал в пуще змей, особенно когда припекает солнце, даже целые клубки
видел, копошащиеся под теплыми солнечными лучами. Яков всегда обходил их
стороной.
Отойдя на несколько шагов, Яков начал настороженно вглядываться в
холмик, на котором сидел. Сейчас мелькнет в траве серебристо-серая упругая
полоска, и он увидит маленькую, словно расплющенную головку с раздвоенным
трепещущим язычком. Но ничего не было видно. Легкий ветерок пробегал по
траве, запуская мягкие пальцы в зеленые пряди, расчесывал, приглаживая, их.
<Наверное, показалось, - подумал Яков. - В ушах шумит после валки>. Он
снова сел - и снова услышал свист и шипение. Да на этот раз уже не так
испугался, не отпрыгнул, а начал внимательно разглядывать траву и в
двух-трех локтях от себя заметил малюсенькую сухую дудочку-камышинку,
торчавшую из земли. Вот из нее-то и вылетал свист с шипением. Живая дудочка,
да и только!
Яков осторожно положил на нее ладонь, плотно прикрыл дудочку и начал
ждать, что же будет. Прошло немного времени, и вдруг земля возле Якова
зашевелилась, расползлись во все стороны куски зеленого дерна, разлетелись
охапки травы, и из-под земли показалась человеческая голова с седыми,
засыпанными песком волосами. Голова открыла глаза, кашлянула, чихнула,
начала жадно, захлебываясь, дышать. Яков мог схватить незнакомца за нос, так
близко была от него голова, но он окаменел от ужаса. И вдруг от резкого
толчка Яков отлетел в сторону, а седоголовый рыцарь в блестящих латах
выскочил из своего укрытия и, прихрамывая, побежал по густому ольшанику. С
лат стремительными ручейками стекал бледно-желтый песок.
- Даниил! - пронзительно закричал Яков. - Ловите Даниила!
Он все понял - рыцарям не хватило сил тащить на себе раненого Даниила,
тем более что приближалась погоня, и они решили спрятать его, чтобы потом,
когда все уляжется, вернуться. А где спрячешь на ровном, как стол, месте? И
они присыпали его землей, воткнув в рот камышовую дудочку. Обычно люди в
воде прячутся, а этот, как червяк, в землю зарылся.
Несмотря на раненую ногу, Даниил бежал быстро, но его догнали, повалив,
связали веревкой, перекинули, как бревно, через седло и повезли к Вячке.
Яков ехал вслед, ему было видно, как морщится рыцарь - тот самый Даниил, о
котором говорили, что он пил вино из человеческого черепа.
Вячка только взглянул на Даниила и отвернулся, сказав:
- Отдаю рыцаря литовцам. Пусть приносят в жертву своему богу Перкунасу.
Графа Пирмонта, которого взяли в плен в замке, он тоже отдал литовцам.
Пирмонт начал было просить-молить о пощаде, но Вячка мрачно улыбнулся:
- Я тебя уже раз отпустил с миром. А ты, граф, снова пришел. Второй раз
я своих гостей не отпускаю. Якова же князь похвалил, припомнил:
- Ты хотел жениться на моей челяднице, Яков Полочанин? Женись.
Разрешаю. Привел все-таки рыцаря Даниила за бороду.
- Рыцарь Даниил без бороды, - только и сказал Яков.
Тем временем аукштайты вкопали глубоко в землю два дубовых столба с
перекладиной, крепко привязали к ним коня под богатым седлом, да так
привязали, что бедное животное чуть могло хвостом пошевелить, испуганно
моргало большими коричневыми глазами. На седло во всех рыцарских доспехах
посадили Даниила. Он был похож на большую беспомощную куклу - весь
перекрещенный, перевязанный веревками, разевал рот, как рыба, выброшенная в
горячий песок. Затем рыцаря Даниила по самый пояс обложили смоляными
корягами, сухим хворостом, сучьями. Такая же участь ждала и графа Пирмонта.
Граф, не выдержав приближения смерти, беззвучно плакал, крупные прозрачные
слезы медленно текли по щекам.
Старый вайделот зажег от кресала трут, потом раздул огонек, зажег
сосновую ветку и эту ветку не спеша положил в огромную кучу дров, которой
был обложен рыцарь. Занялось пламя. Вайделот взял маленькую головешку и
сунул ее в дрова у ног Пирмонта. Пирмонт зарыдал.
- Идемте отсюда, - сказал своим воям Вячка. Последнее, что запомнилось
Якову, - блестящие слезы в больших лошадиных глазах. Пламя гудело, с ревом
бросалось к макушкам деревьев, трещала трава, плавился песок, и из этого ада
вдруг донесся резкий скрипучий голос - рыцарь Даниил запел
<Богородицу>.
Из Кукейноса Вячка сразу же послал богатые дары великому князю
полоцкому Владимиру Володаровичу:
рыцарских коней и оружие, рыцарские доспехи. Владимир поблагодарил за
подарки, и все, затих в своем Полоцке. А из окрестностей Риги вижи каждый
день доносили, что епископ Альберт собирает огромное войско для похода на
Кукейнос, что, кроме тевтонов, в том войске есть свей и фризы, датчане и
бургундцы. <Аж земля дрожит - столько войска у епископа>, - бледнея,
сообщали лазутчики.
Под вечер, когда багровое солнце садилось в леса, Вячка позвал к себе
старого седобородого челядина Алексея, который когда-то был прорицателем.
- Знаешь, где горит святой Знич? - спросил у Алексея Вячка.
- Служил святому огню. Знаю, - ответил Алексей, и бесцветные глаза его
загорелись.
- Даю тебе лучшего своего воя, старшего дружинника Холодка. Сможешь
через два дня и две ночи привезти святой огонь в Кукейнос?
- Смогу, но путь неблизкий, - уголек радости по-прежнему горел во
взгляде Алексея.
На следующий день кукейносцы собрались на вече, и князь Вячка, трижды
поклонившись всем, сказал:
- Славно погуляли мы в Леневардене. Надолго запомнят тевтоны
кукейносский меч и поймут, что за каждую нашу слезу надо платить своею
слезою. Только так! Мы не трава и не песок, которые можно топтать
безнаказанно. У нас есть своя земля, свой бог, свой язык. Только так! Из
Риги идет Альберт. Владимир спит в Полоцке. Мы - одни. Альберт уже искупался
в крови ливов и эстов, теперь он хочет искупаться и в нашей крови. Он думает
и надеется, что мы склоним свои выи, наденем на них ярмо и, стоя на коленях,
будем встречать тевтонов. Никогда полочане не стояли на коленях! Никогда не
стояли на коленях славные сыновья леттов и селов! - Он поднял кулак, и все
глядели на этот крепко сжатый кулак в потертой боевой перчатке. - Из
дремучей пущи спешит к нам святой огонь предков, Знич. Завтра он будет в
Кукейносе. И завтра же мы сожжем Кукейнос, оставим Альберту только черный
пепел. Только так! Бояре, собирайте свой скарб и своих холопов, идите в
Полоцк и Литву. Купцы и люди рукодельные, идите вслед за боярами. А я со
своей дружиной тоже уйду, стану князем-изгоем, буду тут, на берегах Двины,
сыпать тевтонам угли за пазуху, не дам им ни спать, ни пить, буду готовить
осиновые колья для их могил, не пущу псов на Двину, на наш Рубон. Только
так!
Когда разошлись мужи-вечники, Вячка позвал Климяту Однорука с Мирошкой,
спросил их:
- Готовы ли в путь-дорогу ваши пергаменты, ваши летописи?
- Все готово, князь, - поклонился Климята. - Наше серебро - пергаменты.
А то, что любишь, нести нетрудно.
Потом позвал Вячка Якова и Кулину, сказал им:
- Я помню свое слово, Яков Полочанин. Завтра кукейносской церкви не
будет - сгорит. И пока цел божий дом, пусть повенчает вас отец Степан, а я
выпью доброго вина за ваше счастье.
Последний же приказ, который отдал Вячка Мирошке и Якову, многих
удивил.
- Идите в лес, выкопайте молодой дубок и принесите мне, - велел князь.
Долго искали Яков с Мирошкой хорошее деревце, наконец нашли, осторожно
выкопали, принесли в Кукейнос. У городских ворот их ждал Вячка. Взял дубок и
понес, держа на руках, как сына. Отойдя саженей на двести от Кукейноса,
спросил у Якова:
- Не обожжет ли завтрашний пожар наш дубок, если мы его на этом месте
посадим?
- Не должен жар досюда докатиться, - ответил Яков, прикинув на глаз
расстояние до городских ворот.
Вячка взял лопату, сам выкопал яму, сам посадил деревце, старательно
засыпал корни землей, слегка притоптал.
- Расти, - сказал дубку. - Помни о нас. Придут чужаки, все на свой лад
тут повернут, а ты нас помни. Не мы вернемся, так наши потомки, - и
поцеловал холодную упругую ветку.
Люди прощались с городом, с жильем, с могилами. Не обошлось без слез,
как и всегда, когда нежданная беда поднимет народ с обжитого места, когда
сдается, что горе безмерно, и вот-вот рухнет на голову небо, и земля
разверзнется под ногами. Седобородые старики собирали весь свой род, и
слышалось извечное:
- Садитесь рядком, говорите ладком...
И садились, и говорили, и молчали...
Последний свой день доживал Кукейнос. Люди со всем скарбом, со скотом
уже вышли за городские стены. Только несколько дружинников остались в
городе. Они должны были по знаку князя зажечь факелы и бросить их в заранее
подготовленные, облитые смолой кучи дров, которыми были обложены терем,
церковь, боярские и купеческие дома.
Вячка с дружиной взошел на вал. Князь глядел туда, откуда ждали святой
Знич. Теплое утро серебряной росой промывало глаза цветам. Лучи солнца
разбивались о кристальную гладь реки. Даже наверху было слышно, как
стрекочут в густой траве непоседы-кузнечики.
- Едут! Едут! - закричали вои. Три маленькие точки - две черные и одна
красна
Глава пятая (часть II)
Прошел не один солнцеворот... Много раз менялся лед на Двине и летели
весною гуси на далекие лесные озера. Рождались дети. Умирали старики. Текла
жизнь - краткий миг, огонек бытия меж ночных берегов вечности.
В знойном Риме отдал богу душу папа Иннокентий III и сразу же началась
борьба между кардиналами за папскую тиару, за право быть <рабом рабов
божьих>. Лив Каупа, преданнейший Каупа, как называл его в своей хронике
Генрих, был пробит навылет копьем эста. Исповедовавшись, он испустил дух,
завещав все свое богатство рижской церкви. Литовский князь Довгерут умер на
холодной соломе в тевтонской тюрьме. Его подстерегли и схватили, когда он
возвращался с немногочисленной дружиной в свои леса из Новгорода.
Тевтоны приручили великого князя полоцкого Владимира Володаровича
обещанием <вечного мира>. Так бортники заманивают пчелу на тарелочку с
медом. Во время переговоров о мире Альберт заставил Владимира отказаться от
сбора дани с ливов. Ливы начали платить дань рижской церкви. Хоть и поздно,
но Владимир понял свою ошибку, и когда к нему пришли Вячка со старейшиной
эстов Лембиту и предложили объединенными силами выступить против Риги, он
согласился, стал собирать войско. Теплой весенней порой войска сошлись в
стольном Полоцке. Владимир, веселый и решительный, надел боевую кольчугу,
шлем, опоясался мечом, взбежал на богатый княжеский струг под радостные
крики всего войска, и вдруг из горла у него хлынула кровь. Князь упал и тут
же умер. Войско, уже растянувшееся красно-синим ужом на правом берегу Двины,
остановилось, онемело.
Звон великого колокола сеял тревогу в Полоцке. Всех тевтонов и латинян,
найденных в тот день в городе, убили. Боярина Долбню схватили в Пятницкой
церкви и посадили на кол. Однако в смерти князя увидели недобрый знак небес,
и войско разошлось, растаяло, как мартовский снег.
Неожиданная смерть князя надолго выбила из седла и Вячку. Никогда не
были они друзьями с Владимиром Володаровичем, наоборот, враждовали. Владимир
сбросил с полоцкого престола его отца, постриг в чернецы старшего брата
Вячки. Какая уж тут дружба? И вот впервые за долгие годы они поняли, что
должны стать под одно знамя, бить общего врага, а великий князь взял да
умер. Казалось, и теперь не захотел стать союзником Вячки.
За время, пролетевшее с того дня, как Вячка сжег Кукейнос и стал
князем-изгоем, седина пробилась у него на висках, резкие морщины пролегли на
лбу. С дружиной в две сотни воев, с княгиней Добронегой и тремя ее
челядницами, с Климятой Одноруком и Мирошкой, которого уже давно звали
Мироном, с Яковом Полочанином и Кулиной, у которых уже родилось двое
мальчиков, кочевал князь по лесам и болотам, то убегал в Литву, то выходил
на Двину и в тевтонских ладьях прорубал днища, то шел к земгалам и вместе с
ними выслеживал рыцарей-меченосцев.
Тевтоны прозвали Вячку бешеным королем и тоже старались подстеречь его,
несколько раз подсылали убийц. Однажды в гнилом болоте на левом берегу Двины
Холодок с воями вытащили из трясины изможденного, обессиленного, чуть живого
человека. По седой бороде его прыгали синие болотные жучки. Он лежал с
закрытыми глазами и дрожал от холода под ярким горячим солнцем. <Живые
мощи>, - сказал о нем Холодок. И вот когда Вячка пришел взглянуть на
несчастного, наклонился над ним, эти <мощи> вдруг выхватили из-под
грязной рубахи нож, и только крест-складень, висевший на груди, спас князя
от неминуемой смерти.
- Кто тебя послал? - спросил Вячка у незнакомца, когда того уводили,
чтобы утопить в болоте.
- Все равно умирать, - остановился, равнодушно взглянув на князя,
незнакомец. - Скажу. Меня послал клирик Генрих из Риги. Знаешь такого? Он
почему-то очень ненавидит тебя.
Генрих... Снова Генрих... Вячка не забыл о нем, хорошо помнил Ригу,
напряженный выжидательный взгляд молодого светловолосого священника, помнил
дочь Софью, заговорившую вдруг на чужом языке. Как обрадовался тогда Генрих,
каким счастьем засияло его лицо!
Теперь Вячка понимал, что самый главный и самый лютый его противник -
Генрих. Меченосцы и Альберт хотят забрать у покоренных туземцев землю и
волю, Генриху же этого мало - он хочет забрать душу. <Душу я тебе не
отдам, - с холодной решимостью думал Вячка. - Душа у меня одна и до конца
дней моих будет принадлежать земле, которая меня взрастила. Я знаю, почему
ты так ненавидишь меня и всех подобных мне. Потому что ты отрекся от своего
корня, от своей веры, от своего языка и хотел жить спокойно и счастливо, но
вдруг увидел, что есть на свете люди - и таких людей немало! - для которых
дороже жизни, дороже всех земных богатств верность отчему краю. Пусть беден
этот край, пусть туманы и дожди часто заслоняют в нем солнце, но он родной -
и этим сказано все. У тебя же нет этого края, ты потерял его, ты хотел
навсегда забыть о нем, но есть неумолимый голос памяти, голос предков, голос
крови. И он будит тебя ночью, заставляет смотреть на темное небо, на неясные
контуры облаков, плывущих, как молчаливые корабли, над сонной землей. Что
это? Кто это? Облака? Души предков? Душа твоей матери, о которой ты забыл,
старался забыть? Несчастный человек! Ты сам ослеп и хочешь, чтобы все вокруг
ослепли. Но так не бывает, глаза даны людям, чтобы смотреть и видеть. Видеть
свою мать, свою землю, видеть тропинку, которая сквозь горе и радость
неизменно ведет к своей матери и своей земле>.
После внезапной смерти Владимира Володаровича Вячка с дружиной
окончательно перешел на земли эстов. Было несколько причин, заставивших его
сделать такой выбор. Во-первых, тевтоны, со всего маху стукнувшиеся о
железный полоцкий щит, поняли, что на Двине пройти на восток им не удастся;
слава богу, что хотя бы удалось закрепиться в низовье Двины. Всю силу своего
напора Альберт и меченосцы перенесли на эстов, воинственных, отважных, но
разрозненных. Запылал огонь жестокой кровавой войны в Сакале, Унгании,
Виронии, Сантагане и других маакондах. А где были тевтоны, где шла война,
там появлялся и Вячка, - недаром же в Риге и в Риме его объявили самым
страшным своим врагом, бешеным королем. Во- вторых, очень близко сошелся,
подружился князь со старейшиной эстов Лембиту и его сыном Меелисом, которые
вели упорную беспощадную борьбу с тевтонами. Малево эстов вместе с дружиной
Вячки не раз разбивало и меченосцев, и рыцарей епископа Альберта. Но они,
казалось, были многоголовой гидрой - на месте отрубленной головы сразу же
вырастала новая, даже две головы вырастали, и железные щупальцы упрямо лезли
вперед, кроша все, что попадалось по дороге.
В том самом бою, где пробили копьем Каупу, погиб и Лембиту. В порыве
радости тевтоны отрубили эсту голову и в кожаном мешке повезли ее в Ригу
епископу Альберту. У мертвой головы глаза были открыты, и когда ее показали
всему капитулу, клирики вздрогнули - такая ярость, такая ненависть светилась
в мертвом взгляде. Альберт приказал тайком от всех закопать голову Лембиту в
монастырском саду.
Вячка уже не мог остановиться. Пути к примирению с тевтонами не было,
да он и не искал его, не хотел искать. А тевтоны искали. Несколько раз
приезжали к нему гонцы от Альберта и Генриха с предложением заключить
почетный мир. Альберт обещал Вячке, если тот сложит оружие, вернуть
Кукейносское княжество.
Кукейнос назывался уже Кокенгаузеном, тевтоны построили в нем каменную
цитадель.
<Растет ли там мой дубок?> - не раз думал Вячка, когда ночь
опускалась на походный лагерь, когда звезды, как строгие неотступные глаза,
начинали смотреть с темного неба на темную землю. Князь чувствовал и
понимал, что тевтоны с каждым годом все крепче врастают в Ливонию, становясь
тем валуном, который не столкнуть, не свалить в одиночку. Мало одного плеча.
И он поехал в Новгород.
Дорога заняла почти месяц. Князь плыл в ладье по неторопливым рекам и
глубоким озерам. Под присмотром волоцкого тиуна полочане на волоках
вытаскивали ладью из воды на берег, подложив под нее дубовые катки. Потом
ставили ладью на большую повозку, в которую были впряжены тягловые лошади, и
везли к следующей реке. Тяжело скрипели колеса. Мотая головами, медленно
ступали лошади, и тучи слепней кружились над ними.
Чем дальше пробирались они на север, тем холоднее становились небо и
вода, более пушистыми и высокими делались белые, позолоченные солнцем
облака. Вместе с Вячкой плыли Холодок, Яков Полочанин, Климята Однорук,
Мирон - да, тот самый Мирошка, но уже с красивой темной бородкой - и десять
воев.
Где-то посреди дороги прибились они к каравану полоцких купцов, где
было шесть стругов, нагруженных большими серо-желтыми комьями воска, из
которого новгородские умельцы - золотых дел мастера - делают модели-отливки
для своих будущих изделий, известных даже в Саксонии и на Готском берегу.
Мягко и неустанно катила река свои спокойные волны, делая петли в
заливных лугах, в сосновых борах, поднимавшихся на песчаных бледно-золотых
кручах. Приближаясь к такой петле, рулевой переднего струга прикладывал к
губам сурму, и тревожные, светло- печальные звуки неслись вперед, чтобы
предупредить того, кто мог выплыть из-за поворота, что навстречу ему идет
большой караван. Вячка любил слушать голос бессонной сурмы. Было в нем
что-то от протяжного крика мокрой осенней птицы, которая отбилась от стаи и
кружится, мечется в холодном, леденеющем небе, теряет перья, и перья эти
невесомо падают на землю, как первый несмелый снег.
Земля, вода, свет и ветер плыли навстречу, и не было им конца - земле,
воде, свету, ветру. Вдоль реки на низких влажных берегах порой встречались
курганы-волотовки, поросшие кустарником и травой. В тех курганах,
рассказывают люди, похоронены вои-богатыри, огромного роста вблоты, жившие
на свете еще тогда, когда земля была из чистого серебра, а реки из хмельного
меда.
Наконец приплыли в Новгород. На Городище, там, где Волхов вытекает из
озера Ильмень, Вячка встретился с новгородским князем Ярославом
Всеволодовичем, сыном Всеволода Великое Гнездо, братом князя владимирского
Юрия Всеволодовича. <И тут, как и в Полоцке, князья сидят за городом>,
- подумал с горечью Вячка.
Ярослав был на четыре солнцеворота моложе Вячки, высокий, худощавый, с
цепким взглядом небольших серых глаз. Он княжил в Переяславле, Рязани,
Галиче и всюду ссорился с боярами, отовсюду его изгоняли, но потом снова
звали на престол, так как был он князем отважным, решительным, живота своего
в сечи никогда не жалел. Новгородцы тоже то приглашали, то изгоняли
Ярослава. Он свыкся с этим и весело сказал Вячке при встрече:
- Всего несколько седмиц сижу с дружиной в Городище. Аида ко мне,
князь.
- Не могу, - отказался Вячка. - Хочу сесть в Юрьеве, который еще
Ярослав Мудрый, сын Рогнеды Полоцкой, заложил на землях эстов. Эсты называют
его Тарпату, а тевтоны - Дорпат. Из-за этого и в Новгород приплыл - просить
у тебя, князь, и у веча новгородского помощи. Тевтоны укореняются на запад
от Чудского озера, а мы делаем туда только набеги. Надо садиться там,
пускать свои корни, а то тевтоны с датчанами завтра и на Новгород полезут.
Эсты поднялись на островах и на материке, и я хочу пойти к ним на помощь, но
у меня силы маловато.
- Без силы тевтонов с ног не свалишь, - внимательно взглянул на Вячку
Ярослав.
- Вот и прошу у тебя, князь, силы и оружия.
- Оружие дам и дружинников своих дам, но немного - сам на Колывань иду,
- ответил Ярослав. - А теперь пойдем, князь, в Спас-Нередицу, помолимся,
чтобы даровал нам бог победу.
Церковь Спас-Нередица словно плыла в солнечных лучах, стоя на невысоком
холме, отделенном от Городища рекой Спасовкой. Стены, столбы, арки, купол -
все было покрыто фресками. Пророк Давид стоял в полный рост, сжимая в левой
руке свитки пергаментов. Над головой его сиял золотистый нимб. Ангелы летали
над Вячкой. Сорок мучеников глядели на него темными страдальческими глазами.
Князь почувствовал невыразимое волнение. Взяв свечу, он опустился рядом с
Ярославом на колени, с мольбой обратился к богу:
- Дай Полоцку и Новгороду победу.
А наутро он стоял на вече, кланяясь великому Новгороду, и сияла над ним
и над вечниками Новгородская София, бронзовые ворота которой вои-новгородцы
привезли из-за моря, когда внезапным страшным ударом в один день уничтожили
столицу свеев Сигтуну. На воротах были выбиты фигуры мастеров-литейщиков с
клещами и весами в руках и написано: <Риквин меня сделал>.
С помощью Новгорода Вячка занял Юрьев. Город стоял на высоком песчаном
пригорке посреди заболоченного луга над рекой Змайыги, что на языке эстов
означает - Матерь Вод. Князь Ярослав сдержал слово - дал Вячке пятьдесят
своих воев. Три сотни эстов привел юный Меелис, который всегда и всюду ходил
с легким арбалетом и кожаным колчаном, набитым стрелами.
Из Сакалы и Унгании, из леттских земель в Юрьеве сошлись тысячи две
шумного голодного люда, большей частью женщин и детей. Спали они прямо на
земле, подослав охапку соломы, луговой травы или еловые лапки. Повсюду
дымились костры, от их дыма у воев, день и ночь стоявших у заборолов,
слезились глаза.
В первые месяцы Вячка с дружиной совершал походы в глубь эстонских
земель, собирал зерно, заготавливал соленую и вяленую дичь - главную пищу
войны, брал дань вайпой - грубым прочным полотном. И все время он
чувствовал, что со всех сторон наступает на Юрьев огромная неодолимая сила.
Тевтоны потихоньку подбирались к городу. Альберт сделал епископом Эстонии
своего брата Германа, кафедру новой церкви открыл в Оденпе, на Медвежьей
Горе. Чтобы развязать себе руки, тевтоны помирились с датчанами. Граф
Генрих, Шверинский взял в плен датского короля Вальдемара, и датчане сразу
присмирели, прислали на помощь епископу Альберту свое войско. Огненная
западня вот-вот должна была замкнуться.
Ярослав Всеволодович почти четыре седмицы простоял у стен Колывани,
сложенных из твердого ракушечника. Несколько раз ходил на приступ, но только
зубы сломал о Колывань. Злой, уставший, он излил весь гнев на своих извечных
врагов, новгородских бояр, бросил войско, бросил Новгород и уехал в
неизвестном н...
