Леонид Дайнеко. Меч князя Вячки
страница №6
...с десятком своих воев. Светло-русые еговолосы развевал ветер. Темные брови были строго сведены на переносице.
<Что тут надо этому сосунку? - в бешенстве подумал Владимир. - Давно
надо было замуровать его в монастыре, как брата. Боже, клянусь тебе, как
только развеются черные тучи, как только снова укреплюсь на полоцком
престоле, сразу же выгоню его из Кукейноса, выброшу в Новгород, в Псков, к
эстам, куда смогу, только бы не было его рядом>.
Вячка подошел к помосту, но подниматься на него не стал. Поклонился
князю Владимиру, посаднику, тысяцкому и епископу, потом поклонился всем
вечникам. Высокая его фигура была видна всем.
- Мужи-полочане, - волнуясь, начал речь кукейносский князь, - как вы
можете спокойно глядеть на обиды ваших людей? Почему не ослепнете от стыда?
Где ваш гнев? Где сила ваша? Кто вы - мокрые воробьи или вольные соколы?
Вячка повернулся лицом к собору, встал на колени, заговорил громче, и
голос его услышала вся площадь, хотя не все уже видели его.
- Святая София! Где меч Всеслава? Дай мне его, и я пойду на тевтонов,
освобожу Двину, наш извечный Рубон, проложу дорогу к морю.
<Скоморох, - думал про Вячку князь Владимир. - Одичал там в своем
Кукейносе. Стал язычником, молится рогатой сосне, а тут вон как запел.
Скоморох!>
Князь сплюнул, правда, осторожно, чтобы, не дай бог, вече не заметило.
А Вячка, не поднимаясь с колен, вдруг простер к нему руки, заговорил,
обращаясь только к нему, Владимиру:
- Великий князь! Отчего не седлаешь коня? Веди дружину на Ригу, ударь
копьем в огненную пасть дракона. Ты мудрый и храбрый, ты уже водил нас на
Альберта. Пойдем еще, князь!
Все вече замерло, глядя на Владимира, сотни глаз, как невидимые стрелы,
пронзали его насквозь. Глядели бояре и купцы, ремесленники и вои. И все
ждали.
<Что делать?> - мучительно раздумывал Владимир. Впервые в душе
его шевельнулась жалость, непонятная ему самому. Кого он жалел? Себя? Свою
недосягаемую мечту? Княгиню Ульяну? Жалость такая приходила к нему и раньше,
но только дома, в своей семье, рядом с княгиней. На площади же, перед
народом, сердце у него всегда было словно из железа. А сегодня впервые
железо дало тоненькую трещину.
<Что делать?> - думал князь. Он сошел с помоста, поднял Вячку с
земли, трижды поцеловал его и сказал так, чтобы до всех ушей долетело:
- Встань, брат. Одна у нас отчизна - Полоцк. И будем биться за него,
своего живота не жалея.
Вячка, легко поднявшись на ноги, тоже поцеловал Владимира.
- Слава! - гремело на площади. - Слава князьям Вячеславу и Владимиру!
Владимир с Вячкой, взявшись за руки, взошли на помост, и всеобщий
радостный крик приветствовал их появление.
Владимир стоял рядом с Вячкой, улыбаясь ему и вечу, а сам вспоминал о
страшной, нелепой смерти своего родича, брата жены Артемия. Богатым,
хлебосольным боярином был Артемий, меду и доброго слова гостям не жалел.
Много было у него друзей, но и враги, как водится, имелись. Любил Артемий
разных зверюшек, разную пушистую хвостатую живность. По усадьбе у него
прирученные белки бегали, на плечи гостям прыгали. Выдра в пруду плавала,
медведь по двору бродил без цепи. И вот однажды из Киева привезли Артемию
хомячка - теплый светло-русый комочек, глазки - как капельки степной воды.
Такой был ласковый, такой мягкий, на руках у боярина дремал. Не мог
натешиться им Артемий. И однажды особенно ласково гладил зверька, к груди
прижимал. Да в тот самый миг, когда хотел что-то приказать слугам, раскрыл
рот, хомячок скользнул ему в самое горло. То ли рот боярина норой ему
показался, то ли научили этому те, кто подарил его боярину, - только
перегрыз хомяк все кишки Артемию, вмиг в могилу свел.
Пожимал Владимир руку Вячке, улыбался ему, а сам думал: <И этот
только прикидывается ручным. А разинешь рот - выгрызет нутро>.
Всеми колоколами гремела София. Бушевало вече.
- Слава! - кричали мужи-полочане.
<Кричите себе, кричите, - думал Владимир, улыбаясь вечникам. -
Дружину к Риге я не поведу, а если и поведу, то не скоро. Мне не с Альбертом
драться надо, а с вами. Княжескую власть я вам не отдам>.
Князю остро, до горькой слюны во рту, захотелось как можно скорее
вернуться в Бельчицы, в свою светлицу, увидеть княгиню Ульяну, почитать
пергаменты. Больше всего любил он читать поучения святого Ефрема, великого
Иоанна Златоуста и Феодосия Печерского, тех, что, словно старательные пчелы,
кормились словом божьим.
А вече уже кричало здравицу только одному Вячке, будто его, Владимира,
на помосте и не было.
- Слава князю кукейносскому! - подбрасывали шапки вверх вечники.
- Слава Вячке! Веди на тевтонов, князь! И вдруг небогатый купец Василь
из Заполоцкого ста пронзительно закричал:
- Меч Всеслава - Вячке!
Площадь словно ждала этого, сразу подхватила:
- Меч Всеслава - Вячке! И пошло-покатилось:
- Меч Всеслава - Вячке!
Владимир, стоя рядом с Вячкой, вымученно улыбался, а у самого пот
катился по вискам. Тяжело было ему слышать это. Только самому достойному
воеводе вручает полоцкое вече Всеславов меч, и освящают его в самом
Софийском соборе.
Накричавшись, мужи-полочане решили: за седмицу выковать меч, освятить
его и вручить прилюдно князю Вячеславу Борисовичу Кукейносскому. Меч
вызвался выковать на своем подворье боярин Иван, у него были знатные мастера
кузнечного дела. На том вече и разошлось, растеклось с площади, и только
вороны все не могли успокоиться, все летали над Софией.
Глава третья (часть II)
Вместе со всеми пленными Якова гнали на север от Княжьего сельца, от
Горелой Веси в Друцкую землю. Сначала шли по льду Березины, и тащить сани с
награбленным добром, в которые впрягли Якова вместе с другими молодыми
невольниками, было не очень тяжело. Но через десяток поприщ друцкий воевода
Зернько приказал повернуть с Березины на восток, в направлении Друтеска. Тут
уже надо было идти по целине, по заснеженным лесам и болотам, и сани сразу
прибавили в весе, будто были нагружены железными крицами.
Пленных, как подсчитал Яков, было сотни полторы, в большинстве -
молодые мужчины и парни.
Рядом с Яковом, обливаясь потом, тянул сани кузнец Чухома. Он все учил
Якова, шептал ему:
- Ты спокойно тяни, не дергай, а то жилы надорвешь. Нам с тобой еще
жить надо.
Он был старше Якова на семь или восемь солнцеворотов - в самом расцвете
мужской силы - и славился кузнечным мастерством по оба берега Свислочи. Его
даже побаивались немного - смерды всегда боялись людей, имеющих дело с огнем
и железом. Простой человек, считали в весях, не может размягчить металл так,
чтобы тот начал литься, как вода. Только колдуну под силу такие чудеса! Да
только никаким колдуном Чухома не был. Добрые синие глаза были у него,
мягкие пшеничные усы.
- А что же князь Рогволод нас не оборонил? - спросил однажды Яков.
Чухома глянул на него, горько улыбнулся:
- Князь Рогволод себя берег, терем свой... А мы?.. Что мы ему? Он
посидит немного в Княжьем сельце, окрепнет и сам пойдет набегом. На Туров
или на Слуцк. Оттуда себе смердов пригонит. Гоняют нас, брат, как скотину,
от князя к князю. И никуда не спрячешься. Слышал я, правда, что в полуденных
степях, далеко за Киевом, живут вольные бродники и воеводой у них какой-то
Пласкиня. Да это далеко, до них - как до неба.
Привалы были нечастые. Когда останавливались, друцкие вои приказывали
невольникам собирать в лесу хворост, разжигать костры. Есть давали только
хлеб и воду.
На одном из привалов Яков увидел ворожбу самого пожилого из невольников
- Творимира. Когда принесли хлеб, Творимир взял кусок, понюхал его, пошептал
что-то, покрутил в руках, разломил и вытащил из хлеба, под удивленные,
испуганные вздохи соседей, длинную прядь человеческих волос.
Воевода Зернько спешил - могла быть погоня. Старались оставить меньше
следов, затаптывали костры, снова шли через леса, по глубокому снегу.
Яков все еще никак не мог поверить в то, что он раб. Все, что
происходило с ним, с Чухомой, казалось страшным, горячечным сном. Вот-вот
придет кто-нибудь или приедет, разбудит всех, растолкает, и проснется Яков в
Горелой Веси, и Настасья будет топить печь, и, перекусив, пойдут они с утра
в пущу распутывать узлы звериных следов. Возьмет Яков свой топор, чтобы
нарубить можжевельника коптить лосятину. Смачно хрустнет под топором
дерево... Подбежит Мирошка, засмеется, запустит в него, Якова, снежком...
Промозглый холод добрался до ног. Друцкий вой, молодой, синеглазый,
взмахнул кнутом, ударил по ногам, бросил со злобой:
- Пошевеливайся, вол подъяремный.
Яков прикусил губу от боли, но успел удивиться:
<Почему это он меня волом называет?>
- Ты что ж, православный, своих людей хвощешь? Мы ведь не чудь, не
печенеги, - сказал Чухома.
Вой глянул на кузнеца, хотел и его огреть кнутом, да вместо этого
сморкнулся, прижав к ноздре большой, посиневший на морозе палец. Только тут
окончательно понял Яков, что не сон все это, не лихорадка-трясуха, и от
обиды и горя заплакал.
- Терпи, Яков, - подбадривал его Чухома. - Быть не может, чтобы загнали
нас в оглобли. Как-нибудь выкрутимся.
Яков, застыдившись своих слез, улыбнулся товарищу по несчастью.
Через день-два дознались друцкие вои, что Чухома - кузнец, и
высвободили его из ярма. Чухома подозвал воеводу Зернько и, смело глядя тому
в глаза, назвал Якова своим унотом, водоносом и молотобойцем, потребовав,
чтобы парню тоже дали вольней вздохнуть.
Яков шел рядом с Чухомой и радовался, что бог свел с таким человеком. А
над лесом щедро рассыпало лучи солнце. Деревья тянули к нему обмороженные
ветви, готовились встречать весну. На небольшой полянке, на солнцепеке,
увидели высокий муравейник. Выбежав из своих темных нор, муравьи замерли,
сбившись в блестящие желто-коричневые комки. Казалось, они о чем-то
договариваются, оглядываясь, чтобы люди не услышали.
Весна съедала снег. Там-сям обнажались темные мокрые лысины. Санные
полозья прилипали к земле.
Воевода Зернько не рассчитал. Он думал добежать до Друтеска по твердому
гладкому снегу, но весна догнала его. Воевода был зол, как медведь-шатун,
которого неожиданно подняли из берлоги. Он ругал своих воев, бил
невольников.
Сани воевода приказал порубить и сжечь. Запылали огромные костры.
Пленники глядели на них с затаенной радостью.
Воевода, мрачный, насупившийся, ехал впереди своих воев и невольников.
Он уже понял, что набег на Свислочь не прибавит ему богатства. Таял снег...
Таяли силы пленников... Несколько умерло, иные убегали, дождавшись ночной
тьмы. Те же, которые еще шли, были худые, измученные, оборванные.
Ночью зашумел теплый южный ветер, нагнал тучи на все небо. Воеводу,
спавшего в походном шатре, разбудило странное всхлипыванье. Схватившись за
меч, он высунул голову из шатра. С неба лил непроглядный дождь. Весь лес был
наполнен неясными шорохами, шепотом - это оживали, распрямлялись под
благодатным дождем окаменевшие от стужи деревья.
Не дойдя несколько поприщ до Друтеска, воевода Зернько продал большую
часть пленных полоцким купцам, с караваном которых столкнулся в лесу.
Полочане ехали на возах, весело перетирали колесами снег с грязью. Яков с
Чухомой попали к полочанам и, надо сказать, вздохнули с облегчением -
хватит, наслушались на привалах, как опьяневший от вина и медовухи воевода
кричал, что прикажет своим воям порубить мечами всех свислочских пленников.
Полочане посадили их на возы, накормили на привале пареной репой и
зайчатиной.
- Откуда ж вас гонят? - поинтересовался у Якова молодой белолицый купец
с рыжей бородой.
- Мы свислочские. Вольные смерды князя Рогволода Свислочского, -
ответил Яков. За всю долгую дорогу он только изредка перекидывался
словом-другим с кузнецом Чухомой, и ему не терпелось поговорить со свежим
человеком.
- Теперь будете невольниками, - вздохнул купец. - Продадут вас на
какой-нибудь боярский двор. Челядью боярской станете, - казалось, он
сочувствовал Якову и Чухоме.
- Вот если бы вас в Полоцк отвезли, - продолжал купец, помолчав, - там
уже легче. Город большой, людей море... А церкви какие! А палаты боярские и
княжеские! Там было бы легче... Сам воздух полоцкий человека вольным делает.
Он хотел еще что-то добавить, но пожилой купец, может, его отец,
крикнул с соседнего воза:
- Прикуси язык, Михалка! - и сердито глянул на Якова.
Купцы везли из Киева железный товар, женские украшения, амфоры с
ромейским вином. На одном из привалов они даже угостили вином Якова и
Чухому.
<И все равно они нас продадут, - потерянно раздумывал Яков. - Как
продают браслеты и конские подковы... Эти купцы, и Михалка тоже, будут
ездить в Киев, в дальние края, даже за море, а я высохну, сгорблюсь на
подневольной постылой работе. Зачем мне жизнь? Зачем такая жизнь? Лучше б
мне было птицей на свет родиться. Однако ж и птицу ловят в силки и сети...
До конца дней своих буду работать, как вол, до черных мозолей и Свислочи с
Березиной никогда больше не увижу>.
Он опустил голову на грудь, и слезы невольно полились из глаз. Молодой
рыжебородый Михалка с сочувствием поглядывал на него.
- Ты что это, Яков? - хлопнул его рукой по плечу Чухома. - Негоже тебе
слезы лить. Ты же хлопец-сорвиголова, палец в рот не клади. Я же тебя знаю.
От слез только болотный туман густеет. Не плачь. Все, даст бог, образуется.
И Михалка сказал Якову:
- Не плачь.
Яков утер слезы рукавом свитки, начал глядеть на лес, на дорогу, на
небо, что все больше яснело, наливалось весенней голубизной, и потихоньку
успокаивалось растревоженное сердце. Он вспомнил о Мирошке с Настасьей. Где
они теперь? Может, и их кто-нибудь гонит сейчас в чужую сторону? А может,
пересидели беду в лесу, спрятались и теперь греются у костерка, сухой
хворост в огонь подбрасывают?
Яков с Чухомой и еще десяток невольников попали в конце концов на
подворье боярина Ивана, огороженное высоким дубовым забором, грязное, в
глубоких ямах, в коровьих лепешках.
Боярин Иван вел хозяйство с размахом. Топил и клеймил комья воска, жег
лес на золу для варки мыла, выделки кож и окраски сукна, гнал деготь. Все
это богатство на стругах и лайбах вез по Двине на Готский берег и дальше. Но
пришли тевтоны, захватили устье Двины, и стало трудно, а потом и совсем
невозможно его корабельщикам прорываться в Варяжское море. Вот почему на
вече боярин Иван поддержал князя Вячку и даже вызвался из своей руды и
своими руками (то есть руками своих челядников) выковать князю Всеславов
меч. <Беда заставила нас пересесть из челна на боевого коня>, -
говорил он родовитым боярам, которые далеко не все хотели идти войной на
тевтонов.
Боярин Иван сам встретил своих новых работников, захотел взглянуть на
каждого из них. Он знал всех коров в своем большом стаде, тем более должен
был знать челядь. Новые челядины стояли, сбившись в кучку, посреди широкого
двора. Они были исхудавшие, обессилевшие, и это сразу отметил своим
хозяйским оком боярин. <Нелегко мне будет их откормить, - подумал он. -
Кожа да кости... Да с божьей помощью за седмицу поставлю бедняг на ноги, дам
хлеба и репы вдоволь, а тем, кто пойдет на особо трудную работу, и мяса
дам>.
С этой минуты боярин стал для челядников отцом родным: кормил и поил
их, одевал-обувал, приют давал, старанию и упорству в труде учил, за лень
наказывал. Как за каменной стеной были слуги за своим боярином. Мог челядин
ударить вольного человека и укрыться в боярских хоромах. Боярин же, если
хотел, не выдавал своего работника, а платил тому, кого ударили, за обиду,
за понесенный стыд.
Боярин был пчелиной маткой, а челядин - маленькой пчелой. Боярин был
могучим кряжистым дубом, а челядин - былинкой.
Боярин был отцом заботливым - чуть что не так сделал челядин, сразу ухо
отрезали ему под самый корень.
Так и начали жить Яков с Чухомой на боярском подворье. Весна уже вовсю
хозяйничала: снег сошел, ручьи отголосили. Уже и калужница желтая,
стыдливая, по лугам-болотам побежала.
Боярин Иван помнил свое обещание, данное полоцкому вечу, - за седмицу
выковать меч для князя Вячки. Лучше б ему было не давать такого обещания!
Сделали его кузнецы меч, а когда боярин решил испытать и ударил им по
варяжскому мечу, только рукоять с крестовиной в боярской руке осталась.
Клинок же со свистом отлетел, мальчонку, гнавшего гусей на луг, поранил.
Тогда Иван, втайне от мужей-вечников, из Полоцка тевтона Фердинанда
пригласил. Фердинанд тот уже второй солнцеворот жил на торжище, скупал
полоцкую пеньку для рижских корабельщиков. Ходили о нем слухи, что он
искусный мастер по железу - что хочешь сделает.
Фердинанд приехал на повозке с полотняным верхом, был одет в плетенную
из стальной проволоки кольчугу - видно, побаивался нападения в дороге. В
боярском тереме он с большой радостью и облегчением стянул с себя тесную
кольчугу, оставшись в мягкой атласной рубахе. Крупные капли пота выступили у
него на лбу и на висках.
Боярин Иван сразу же усадил гостя за стол с богатым угощением. После
третьего кубка меда Фердинанд повеселел, заулыбался, шепнул боярину в
заросшее седым волосом ухо, что он, Фердинанд, очень хороший человек, что
дома, за Варяжским морем, к нему относились с почтением и что он (ха-ха!)
совсем не прочь ущипнуть мягонькое женское бедро.
Боярин Иван слушал его внимательно, согласно кивая головой, не забывал
подливать меду. Оба были веселые, довольные, раскрасневшиеся.
Наконец боярин заговорил про меч. Фердинанд сказал, что у них, в
Саксонии, каждому мечу, как новорожденному сыну, дают имя. Есть меч
<Лев>, меч <Рудольф>, меч <Карл>...
- Мне нужен меч <Всеслав>, - перебил Фердинанда боярин Иван.
- Всеслав? - наморщил Фердинанд загорелый низкий лоб. - А кто это
такой? Чем прославился этот человек, чтобы его именем назвали рыцарский меч?
- Всеслав был великим князем полоцким и киевским, - терпеливо начал
объяснять боярин. - Хоробрым князем. Он родился в сорочке...
- В сорочке? - удивился Фердинанд. - Ага-ага, понимаю. Бывают дети,
которых бог отправляет на белый свет из материнского лона одетыми. - Он
засмеялся своей догадливости.
- И вот эту <сорочку> Всеслав всю жизнь носил с собой. Она
оберегала его от врагов. Он сделал Полоцк могучим.
- Да-да, Полоцк - могущественный город, - согласился саксонец. - Иначе
я не жил бы в нем. - Он громко рассмеялся. За ним мелким заливистым горошком
рассыпался боярин Иван.
- Ты должен выковать меч. Самый лучший в Полоцке, - трезвея, сказал
боярин. - Я хорошо заплачу тебе.
Тут и Фердинанд начал трезветь. Делать-то мечи он делал, но давно. Рука
и глаз с тех пор могли отвыкнуть. Ему нужны помощники, много помощников.
Нужен хороший металл. Нужны мед, пиво, мясо, мягкий хлеб...
- Будет, будет... Все будет, - хотел прервать его боярин.
Но Фердинанд словно не слышал и не видел боярина. Ему, Фердинанду,
кроме всего этого нужна молодка, чтобы подавала на стол, когда он
проголодается, мед, пиво, мягкий хлеб...
При этих словах боярин поморщился, буркнул, будто про себя:
- Жаба заморская.
- Какая баба? - насторожился, недослышав, Фердинанд.
- Будет, говорю, тебе баба, - мрачно пообещал боярин.
- А теперь, боярин, - сказал Фердинанд, напоследок еще раз отпив из
кубка, - отпусти меня на три дня в Полоцк. Инструмент свой кузнечный
привезу, книгу ученую о горячих и холодных металлах. Жди меня через три дня.
В это же время Чухоме и Якову как будущим подручным Фердинанда был дан
строгий приказ искать болотную руду, варить и ковать из нее железо. Возле
Полоцка такой руды не было, и они вынуждены были пойти на плоту вверх по
Двине, потом с Двины спуститься до истоков реки Уллы. Их сторожили, следили
за каждым шагом и движением боярские тиуны, так что сбежать в пути не было
никакой возможности.
Суровая величественная природа открывала им свое неповторимое лицо.
Бесчисленные озера были рассыпаны в этой глухой лесной стороне. Они сверкали
под солнцем, как осколки голубого стекла. Налетал ветер, шумел в молодой
зеленой осоке, накатывал на низкие песчаные берега сине-черные волны. Валуны
грели на полянах свои замшелые бока. Там-сям поднимались могучие ели, как
островерхие воинские шатры. Синицы оживленно бегали и звонко тинькали в
густом мраке колючих еловых лапок. Холодные пенистые ручьи прорезали равнину
торфяников и лугов. Желтел мох, а под ним мертвым сном спала гнилая болотная
вода.
На берегу Уллы Чухома нашел залежи темно-красной руды, она податливо
липла к пальцам.
Срезали заступами дерн, начали копать руду. Из глины, привезенной с
собой на плоту, смастерили две небольшие печи-домницы. Глину, чтобы не
трескалась от большого огня, смешивали с песком и дресвой. У самого дна
печей Яков под наблюдением Чухомы сделал отверстия, вставил в них глиняные
трубки-сопла, через которые внутрь печей нагнетался воздух. Засыпали в
домницы древесный уголь вперемешку с кусками руды, подожгли...
Яков трудился с охотой, с большим интересом к делу, с которым
столкнулся впервые. Пот заливал глаза, но он, не обращая внимания, делал
все, что приказывал Чухома. Только работа, тяжелая, до изнеможения, могла
хоть на миг дать отдых израненной пленом душе.
- Молодчина, Яков, - хвалил его Чухома. - Быть тебе кузнецом. Запомни:
без кузнеца земля безрадостна. Радость мы даем рудой своей, железом своим.
- Из руды и мечи выкованы, которыми нас пленили, - тихо возразил Яков.
- Тут не кузнецов вина, - усмехнулся Чухома. - Птицы небесные не
виноваты, что с неба Перун в людей стреляет. Так и мы. Слышал я, что меч,
для которого мы руду плавим, на доброе святое дело пойдет.
- Для князя Вячки, против тевтонов воевать, - подсказал один из
боярских тиунов.
- Вот видишь, Яков? Не только зло от железа. Зло от злых людей, а не от
железа.
Огонь и сырой воздух делали в домницах свое таинственное, непонятное
многим людям, в том числе и боярским надсмотрщикам, и Якову, дело. Чухома
загадочно и торжественно улыбался. Один он знал, что в этот самый час душа
огня и душа руды сплетались в один неразрывный клубок, в одно целое, чтобы
породить звонкоголосое желанное дитя - железо. Правда, это еще не чистое
железо, это крица, в ней еще много шлака. Крицу надо будет докрасна
раскалить в горне, кинуть на наковальню и бить, бить, расплющивать могучими
молотами, чтобы выгнать из нее больной болотный дух.
Подождали, пока остынут домницы, разбили, разломали их, теплые крицы
погрузили на плот. Темно-вишневая заря горела над землей. Всхлипывала вода в
осоке. Звезды трепетали во мраке, как золотые небесные слезы.
Яков стоял на плоту, отталкиваясь от топкого дна длинным березовым
шестом. Болела спина, но душа была ясной и спокойной. <Я молодой, -
думалось ему. - Мне еще жить да жить. Я сильный. Никогда я не буду рабом.
Никогда>. Он вспомнил слова молодого купца Михалки, что сам полоцкий
воздух делает человека вольным, и радость, давно забытая птица, запела в его
душе. Он уже знал, как спастись, - надо бежать в Полоцк, в город, затеряться
среди людей. Надо убежать, а там - что будет, то будет.
Как только они прибыли на боярское подворье, сразу же, с согласия
боярина Ивана, их взял под свою опеку саксонец Фердинанд. Он выпытал у
боярина, кто из его людей пригоден для кузнечной работы, и вместе с Чухомой
в кузнецы попал и Яков.
Фердинанд, в новеньком кожаном переднике, в новых, только что сшитых
сапогах, собрал всех своих подручных - и молотобойцев, и горновых, и
водоносов - в кузнице, сказал, как и все тевтоны, медленно, смешно
выговаривая чужие слова:
- Вместе работать будем. Я не вашей земли человек, но я хороший
человек. Я люблю есть, пить вино, люблю много спать, люблю женщин. Вы,
наверное, тоже все это любите? Но еще я люблю и умею работать.
Он на минуту умолк, глянул на своих помощников - понимают ли его?
Понимали. Слушали внимательно. Это еще больше вдохновило Фердинанда.
Возбужденно махая руками, он продолжил разговор:
- Нам надо выковать меч <Всеслав>. Правильно я называю имя? Так
вот. Из той руды, из того железа, которое вы привезли откуда-то из болот,
нельзя сделать меч <Всеслав>. Можно серп женщине смастерить... А
меч... Ваше болотное железо мягкое, слабое. Меч из такого железа согнется,
как соломинка, в первом же поединке. За боярские гривны на торжище в Полоцке
я купил свейского железа. Из такого железа куются мечи для победителей, для
героев. А из вашего мы наделаем боярину ключей и замков.
Из-под кожаного передника Фердинанд вытащил пожелтевший, свернутый в
трубку пергамент.
- Знаете, как закаляется кричное железо? Вот что пишет Теофилус
Пресбрайтер в своем трактате <Схема разнообразных искусств>. Тут
написано не вашими буквами, я вам буду пересказывать, объяснять.
Он начал читать, изредка отрывая взгляд от пергамента, чтобы глянуть на
своих слушателей:
- Закалка железа ведется таким же образом, как режется стекло и
размягчаются камни. Возьми трехлетнего черного козла и держи его под замком
на привязи трое суток без корма. На четвертый день накорми папоротником.
После того как он два дня поест папоротника, на следующую ночь помести его в
бочку с решетчатым дном. Под бочку поставь сосуд для сбора козлиной мочи.
Набрав за двое или трое суток достаточное количество жидкости, выпусти козла
на волю, а в этой жидкости закаливай свое железо.
Фердинанд спрятал пергамент, глянул строго на своих помощников.
- Несите.
- Кого? Черного козла? - удивился Чухома.
- Несите сюда амфору с вином, которую я спрятал в куче угля.
Начали ковать меч <Всеслав>. Свейское железо и в самом деле было
хорошее, податливо ковалось, чувствовались в нем сила и упругость, цвет
имело серый с синеватым оттенком. Чухома причмокнул языком:
- Мне бы в Горелую Весь такое.
Фердинанд сразу же распознал в Чухоме самого способного и самого
умелого своего помощника. Давал ему ковать меч, сначала изредка, потом все
чаще.
Меч делали длинный, двуручный, чтобы во время боя вой мог взять его за
рукоять обеими руками. Лезвия у клинка с двух сторон были острые,
заточенные. Крестовину и рукоять обложили черненым серебром, серебро легло
шероховато, - не будет скользить ладонь. Верх рукояти сделали в форме
красного яблока, дорогой заморский камень, сеявший в полумраке вокруг себя
таинственные лучи, вставили, утопили в это яблоко. Немного ниже рукояти на
одной стороне клинка выбили изображение святого Юрия, а с другой стороны
написали на железе полоцкими письменами <Всеслав>.
Последние дни все больше Чухома занимался мечом, а Яков ему помогал.
Фердинанд же пил вино, прячась от боярина. Пропала у него охота к кузнечному
делу, и частенько говаривал он Чухоме:
- Уеду в Саксонию, стану виноделом. Через две весны уеду в Саксонию.
Опротивело мечи ковать.
Боярин Иван, доверившись Фердинанду, не часто заходил в кузницу, да и
смрад, дым, жар кузнечный плохо выносил. Иной раз прибегали от боярина
посыльные, спрашивали:
- Боярин Иван знать желает, скоро ли меч будет готов?
Фердинанд, которого заранее предупреждали, что ожидается гонец от
боярина, хлопоча у наковальни, сердито жмурил глаза:
- А дитя скоро рождается?
Мальчишки-посыльные этого не знали и бежали назад, в боярские палаты.
Но однажды сам боярин заглянул в кузницу. Был он в длинном, по колено,
красном кафтане, в руке держал белый вышитый платок - нос от гари затыкать.
Он осторожно остановился на пороге, окидывая подозрительным взглядом
Фердинанда, Чухому и Якова. Яков поклонился боярину.
- Приезжали мужи-вечники из Полоцка, - сказал боярин, - спрашивали про
меч.
- Меч готов, боярин, - улыбнулся Фердинанд. - Лежит, на холодке
остывает, на утренней росе. Яков, принеси боярину Ивану меч.
Яков торопливо вышел из кузницы, принес меч, который незадолго до этого
положили на песок, на сырую землю, чтобы всю силу земную в себя вобрал. На
клинке сверкала роса.
Боярин взял в руки тяжелый светлый меч, покрутил его и так и этак,
взмахнул над головой, внимательно разглядел крестовину, изображение святого
Юрия, рукоять с дорогим заморским камнем. Казалось, если бы не Фердинанд с
помощниками, он попробовал бы меч и на зуб.
- Хорошо, - сказал наконец боярин. - Важнецкий меч получился. Ты,
мастер, - обратился он к Фердинанду, - получишь плату, как мы и
договаривались, и сверх платы еще добавлю. А вы, - внимательный взгляд
боярина, казалось, насквозь буравил Чухому с Яковом, - выпьете в святой день
ведро меда. Мне нужны люди по железному ремеслу.
- Кланяемся тебе в ноги, боярин Иван, - поклонился Чухома.
- Ножны для меча уже сделали в Полоцке, - продолжал боярин. - И еще
говорили вечники, что в рукоять меча надо обязательно вложить мощи святой
Ефросиньи Полоцкой, умершей в святой земле, в Иерусалиме.
- Где же мы возьмем те мощи? - растерялся Фердинанд и взглянул на
Чухому и Якова. - Да еще - ведь чтобы положить их в рукоять, надо камень
оттуда вынуть.
- Камень надо вынуть, - сразу согласился боярин. - Не заморскими
каменьями воюют, а святыми мощами. Вынь камень, мастер, и отдай его мне.
Он растопырил пальцы чуть ли не перед носом у Фердинанда.
- Не сразу, боярин, - отвел в сторону его руку Фердинанд. - Нелегко
было вложить камень в рукоять, а доставать его будет еще труднее. Два дня
нам на это.
- Два дня? - поморщился боярин. - Пусть будет по-твоему. К тому времени
и мощи святой Ефросиньи привезут из Киева, из Печерской лавры.
Когда боярин ушел, Чухома улыбнулся:
- Пожалел камень, старый гриб.
- Свое добро надо жалеть, - сухо сказал Фердинанд.
Чухома с Яковом ничего ему не ответили, только переглянулись между
собой.
<Как же сбежать отсюда? - мучительно раздумывал Яков. - Неужто вся
жизнь так и пройдет вот в этой кузнице, среди этих черных закопченных
стен?>
За частоколом боярской усадьбы однажды он разглядел поросшую поникшим
кустарником пустошь. Какие-то одинокие бугорки виднелись там, какие-то
холмики.
- А что это? - поинтересовался Яков у старого челядина, который,
задыхаясь, тащил на горбу камень-жерновик.
- Могилы, - не остановился, даже не поднял на Якова взгляд старик. - И
ты там лежать будешь.
Что-то оборвалось в душе Якова, когда он услышал эти слова. Какая- то
тоненькая струна в сердце лопнула. Звенела до сих пор, пела, черные мысли
прочь отгоняла, а в этот миг лопнула. Навсегда умолкла.
Не в полетники взяли их на работу, не до покровов, а на всю жизнь. Да
если б знал человек, сколько жить доведется, сколько весен над головой
прошумит...
Через два дня приехали мужи-вечники, привезли в золотой баклаге мощи
Ефросиньи Полоцкой. Фердинанд в присутствии полоцких бояр и боярина Ивана
вынул заморский камень из рукояти, положил на его место святые мощи. Чухому
и Якова на это время выгнали из кузницы. Челядину запрещалось лицезреть
такое таинство.
Под церковный перезвон торжественная процессия двинулась к Полоцку.
Впереди на богато убранных конях ехали бояре. За ними шли двенадцать
мальчиков, одетые в белые полотняные рубашки и красные, из крашеной лосиной
кожи, штаны. Мальчики играли в позолоченные дудки. За ними медленно ехала
обвитая свежими луговыми цветами, обтянутая блестящими ромейскими
покрывалами колесница. Ее везли три белых коня с выкрашенными золотой
краской копытами, с расчесанными гривами, в которые были вплетены медные
колокольцы и разноцветные ленты. На колеснице в вырезанном из
темно-коричневого мореного дуба футляре сверкал под лучами солнца меч. По
правую и левую руку от меча расположились на мягких сиденьях боярин Иван и
саксонец Фердинанд. Боярин по такому торжественному поводу надел свою самую
богатую горностаевую шубу и теперь обливался соленым потом. За колесницей
шли Яков и Чухома. Яков держал в руках большие кузнечные клещи, Чухома -
тяжелый молот. Боярин Иван сначала и слышать не хотел, чтобы его челядины
вместе с ним отправились в город разделить его славу и благодарность
полоцкого люда. Но Фердинанд настоял на своем, уговорил боярина. <Пусть
посмотрит стольный Полоцк, какие у тебя мастера, - сказал, хитро улыбаясь,
саксонец. - Пусть позавидует>. Эти слова и решили дело - боярин Иван
любил, чтобы ему завидовали.
Яков шел с клещами в руках. Сзади слышался звонкий топот коней - это
ехали боярские вои, держа в руках обвитые мягкой зеленой дерезой копья.
С каждым шагом Яков все ближе подходил к городу, о котором столько
слышал, о котором мечтал, лежа темными ночами на тесных грязных полатях
вместе с другими челядинами. Воздух этого города делает людей свободными.
Земля этого города, едва ступишь на нее, дает силу и радость. Вот он уже
выплывает куполами Софии, которые, будто семь красно-золотых лепестков,
рвутся в небо. Вот уже показались церкви в золоте, серебре и меди, серые
нерушимые крепостные стены монастырей. Яркой голубизной ослепила глаза
Двина, а на ней бесчисленное множество парусов - красных, синих, зеленых.
Кипит, как муравейник, торжище. Все, что растет в поле, что шумит в лесу,
что плавает в реке, что лежит в земле, - все продается тут. Бдительно следят
за своим товаром купцы. Готовят к неблизкой дороге свои лайбы, струги и
шкуты корабельщики - забивают пазы между дубовыми досками белой куделью,
заливают днища тягучей смолой, медными гвоздями прибивают к палубе тюленьи
шкуры. Крутятся гончарные круги, глина поет под пальцами, а на донце свежих
горшков и жбанов, корчаг и крынок каждый гончар щепкой или соломинкой
выводит свой знак, свою печать. Плотники ловко стучат топорами. Ярко-белыми
стружками засыпаны их ноги. Каменотесы обрубают, обглаживают валуны, только
искры летят из диких камней. Кожемяки и чеботари разминают, чистят, режут
шкуры. Оружейники точат рогатины и копья. Степняки танцуют с бубнами в
смуглых руках. Евреи продают вареное мясо и баранки с маком. Крошится
камень. Звенит металл. Блестит, льется вода. Шумят улицы. Площадь перед
Софией заполнена солнцем и ветром. И всюду - народ, храбрый, мужественный
народ. О Полоцк могучий! Светлое око на лике земном!
Дружными криками приветствовали полочане меч Всеслава, который тройка
белых коней везла по Пробойной улице, потом по Великому посаду. С Великого
посада через ворота Кривичской башни меч въехал на площадь.
Епископ Дионисий вместе со всем клиром вышел навстречу процессии из
Софийского собора. Божьи служки, распевая псалмы, несли кресты, иконы,
хоругви.
Епископ освятил меч. Посадник Ратша вынул меч из футляра и, прижав его
лезвием к правому плечу, обошел вокруг Софии. Все в полном молчании, не
трогаясь с места, смотрели, как сверкает в лучах весеннего солнца меч.
- Слава мечу Всеслава! - кричала толпа.
Среди мужей-вечников не было князя Владимира. Не приехал князь из
Бельчиц. То ли дела неотложные задержали, то ли болезнь - никто не знал.
Кое-кто говорил, правда, потихоньку, с опаской, что князь поехал со своими
ловчими на бобровую охоту.
И боярства было немного на площади. Сидели в своих палатах, пили мед,
выжидали. Тот крик на вече, когда бояре требовали от князя Владимира вести
Полоцк походом на Ригу, был уже забыт. Епископ Альберт не дремал - засылал к
боярам тайных гонцов с подарками, с клятвенными заверениями в христианской
любви и мире.
Только купцы из Кривичского ста, ремесленники да черный люд радостно
встречали меч Всеслава. Понимали: будет сильной Полоцкая земля, будут сильны
и они. Им нужна была торговля, хотелось возить свои товары по Двине и
Варяжскому морю без страха, не выплачивая мыто незваным тевтонам.
Князя Вячку ждали из Кукейноса только завтра. Завтра же должно было
собраться и вече, чтобы вручить князю меч. С согласия епископа и посадника
Ратши боярин Иван забрал меч на ночь в свои городские палаты, стоявшие тут
же, неподалеку от Кривичской башни.
Яков все это время места себе не находил. Рядом была свобода, казалось,
можно было потрогать ее рукой. Вот эти купцы, бородатые, загорелые, -
свобода. Прибиться бы к ним, как к журавлиной стае, и можно поплыть в
далекие моря, в сказочно неведомые страны, где тают камни от горячего
солнца, где текут реки птичьего молока, где живут люди с песьими головами.
Вот эти ремесленники, жилистые, веселые, говорливые, - свобода. Они
знают секреты железа и камня, держат за огненную бороду огонь, бушующий в
горнах и печах-домницах. Быть бы у них унотом, учеником, носить воду,
убирать мусор - лишь бы свободным.
Да неотступно следили за Яковом и Чухомой боярские дружинники. Как
собачьи хвосты, тащились вслед за ними. Где уж тут убежишь! Всадят копье
между лопатками и бросят в помойную яму. Или еще хуже - поймают, живого
места на теле не оставят, а потом на железном ошейнике, на цепи бросят в
подземелье под боярскими палатами, где глаз человеческий слепнет от вечного
мрака, где крысы по рукам человечьим бегают.
Боярин Иван остановился на ночлег в своих городских палатах. Ждали его
богатый стол, баня, мягкая пуховая постель, молодые красивые челядницы - те,
чтобы спал боярин сладко, гусиными перьями пятки ему щекотали. Крепко спал
боярин той ночью.
Яков с Чухомой легли в малой гриднице, где обычно живет и столуется
черная боярская челядь - дровосеки, ночные сторожа, возчики. Тут же, как
повелось исстари, обитали клопы и тараканы.
Вскоре сон, как тяжелый надмогильный камень, навалился на гридницу.
Челядь, намаявшись за день, спала с храпом и бормотанием. Спал и Чухома.
Только Яков, лежа на спине с заложенными под голову руками, никак не мог
заснуть. Душа его, все мысли были на площади перед Софией, там, где совсем
недавно щедро светило солнце, где шумел полоцкий люд. Неужели он, Яков,
молодой, сильный, так и умрет невольником?
Ночные звезды сияли над Полоцком. Светила луна. Серебряные облачка
легко плыли в тишине прозрачного неба.
Вдруг сосед Якова по полатям, молодой высокий худощавый челядин,
вскочил, будто ужаленный, со своего места. Несколько минут он сидел с
закрытыми глазами, с тихой грустью на лице. Лунный свет сквозь щель в окне,
затянутом бычьим пузырем, упал на высокий бледный лоб.
Казалось, челядин только и ждал этого. Казалось, тонкий лунный луч был
той рукой, что подняла его и отдала только одному ему понятный приказ.
Он сидел рядом с Яковом, спал и не спал, так трепетали его ресницы и
брови, в уголках губ теплилась легкая улыбка. Он был похож на цветок,
бледный и слабый. Цветы утром поворачивают свои головки навстречу солнцу. У
него же хозяевами были ночная луна и мрак.
Вот он вздрогнул. Судорога пробежала по лицу. Челядин легко, бесшумно
слез, не открывая глаз, с полатей, пошел к двери, тихо отпер ее и исчез,
растворился в ночной тьме. Никто в гриднице даже не шевельнулся, все спали
как убитые.
Яков, пораженный неожиданным зрелищем, лежал на полатях не дыша. Неужто
этот парень каждую ночь так ходит? А что, если ему вздумается передушить
всех? Сам сонный, подушит сонных, и никто ничего знать не будет. Но куда же
он пошел, зачем?
Яков тоже бесшумно спрыгнул с полатей, осторожно вышел во двор. Белой
птицей плыла над городом луна. Туманились окрестности. Ни огонька, ни
звука... Казалось, город никогда не пробудится от крепкого сна. Где же тот
молодой челядин?
Как ни напрягал Яков зрение и слух, нигде никого не видел. Не
провалился же он сквозь землю! И через островерхий дубовый частокол не мог
он перебраться - там стража боярская стоит с колотушками, да и частокол
слишком высок.
И вдруг, подняв глаза, Яков заметил челядина и остолбенел от
неожиданности и страха. Челядин с закрытыми глазами шел по осиновым тесинам
кровли гридницы. Вот взобрался на самый верх и направился к коньку. Он был в
серой нижней рубахе и казался вылепленным из потемневшего мартовского снега.
Шел легко, ровно, будто держался за лунные лучи, будто привязан был к ним.
Какая сила вела его? Что заставляло вставать ночью и, повернув к луне сонное
лицо, ходить по крышам? Неужто это нужно богу, богу, который охраняет все
живое? Если бог ни при чем, то парня водил под луною дьявол.
Спрятавшись в тень молоденькой березки, Яков не отрывал глаз от
челядина. Вот он дошел до самого конька. Еще шаг - и оборвется, полетит вниз
тяжелое сонное тело. Но над самой пропастью юноша остановился, словно кто-то
придержал его за локоть. Он стоял, залитый лунным светом, и был похож на
идола-болвана, которого когда-то Яков вместе с Мирошкой нашел в лесной чаще
возле Горелой Веси.
Вдруг на противоположной стороне двора послышался взволнованный
человеческий голос, потом шепот:
- Тише, тише... Ты его разбудишь, боярин, и он разобьется.
Значит, не один Яков наблюдал эту удивительную сцену.
Яков еще больше затаился, даже присел и начал вглядываться туда, где
должны были стоять незнакомцы. Кто-то обращался к боярину. Неужели боярин
Иван не спит? Быть этого не может - имея таких красивых, таких ласковых
челядинок, спит боярин теперь как у бога за пазухой, а не бродит по ночному
двору.
Между тем юноша постоял на коньке, повернулся и пошел назад по крыше,
затем ловко, как кот, спустился по углу гридницы вниз на землю, открыл дверь
и вошел в гридницу. Он прошел шагах в пяти от Якова, как привидение. Глаза
его были закрыты. Брови и губы вздрагивали. Если бы захотел, Яков мог
схватить его за полу рубахи.
Незнакомцы, следившие за челядином, приблизились к Якову. Их было двое.
- Пошел, - сказал один глуховатым голосом. - Теперь будет спать до
утра, а завтра и не вспомнит, что бегал по крыше, как мартовский кот.
- Неужели не вспомнит? - удивился второй, и Яков узнал его по голосу -
Фердинанд! Тевтон Фердинанд почему-то не спал, а, закутавшись в черный плащ,
чтобы быть незаметным, шепотом разговаривал на ночном дворе с каким-то
человеком, которого Яков видел впервые. Яков притаился за деревом.
- Не вспомнит, - подтвердил тот, кого Фердинанд называл боярином. - У
меня тоже был такой. Холоп Аксюта. Чуть луна на небо, на крышу лез. Челядь
пугал. Ну я и приказал тиуну, как пойдет Аксюта с зажмуренными глазами,
крикнуть у него над самым ухом. Тот и крикнул.
- Крикнул?! - переспросил Фердинанд.
- Ага. Свалился Аксюта с терема, и костей не собрали.
Они умолкли. Видно, прислушивались к ночной тьме. Спряталась за тучу
луна, и сразу все стало мрачным, тревожным. Хоть бы собака голос подала. Но
собаки, как и большинство людей, спали.
- Так что ты хотел мне сказать, боярин Долбня? - тихо спросил после
длительного молчания Фердинанд.
- Нетерпеливые вы люди, латиняне, - кашлянул Долбня. - Все хотите знать
раньше всех... Ты слышал, Вячка из Кукейноса на меня наговаривает?
- Не слышал.
- Говорил великому князю Владимиру, что я, боярин Долбня, тевтонам
служу, что предупредил их, когда полочане на Ригу шли.
- А ты, боярин, и в самом деле служишь Альберту?
- Молчи, тевтон. Не твоего ума дело. Я не спрашиваю у тебя, кому ты
служишь.
- Я служу себе и богу, - ответил Фердинанд. - На старость, на болезни
старческие серебро зарабатываю.
- Так слушай, - резко перебил его Долбня. - Ты с помощниками выковал
меч для Вячки. Правда это?
- Святая правда. И больше полочане тот меч ковали, чем я. Я только
наблюдал.
- Ты выковал меч, которым будут срубать головы твоим единоверцам. Кровь
римской церкви будет на твоих руках.
- Кровь римской церкви? - вздрогнул, ослабел голос Фердинанда.
- Кровь. Анафема папы Иннокентия III ждет тебя, отступник.
Они замолчали. Яков замер, боясь выдать себя движением или звуком, -
это было бы концом. Как только эти двое узнают, что чужие уши слышат их
разговор, сразу можно заказывать свечку - при первой возможности они убьют
его.
- Где меч? - спросил Долбня.
- У боярина Ивана в светлице.
- Ты можешь сегодня утром взять меч, как только боярин проснется?
- Зачем? - испугался Фердинанд. - Меч все равно уже сделан, его не
переплавишь, не перекуешь. Слушай, боярин, не будем вспоминать про этот
проклятый меч. Сребролюбие сживет меня со света, сребролюбие, - почти
простонал латинянин. - Много гривен пообещали, я и согласился.
- Меч не надо уничтожать, - решительно сказал Долбня. - Его уже не
уничтожишь. Его видели мужи-полочане, епископ освятил. Надо только лишить
меч силы. Мощи святой Ефросиньи ты закладывал в рукоять?
- Закладывал, - уныло выдохнул Фердинанд.
- Достанешь их оттуда и отдашь мне. Пусть моему дому святая Ефросинья
помогает. А вместо мощей... На, держи.
- Что это? - удивился Фердинанд.
- Барсучья косточка. Сам барсука добыл, - засмеялся Долбня. - Положи
эту косточку в рукоять. Подрежь, подпили ее, чтобы никто ничего не заметил.
Ты же умеешь, - он снова засмеялся. - И будет этот меч тянуть князя Вячку в
барсучью нору, в землю. Там ему и место. Понял?
- Понял. Сделаю.
- Постарайся, не то... Сам Альберт в Риге о тебе знает. Или венец
небесный от Христа получишь, или с перерезанным горлом по Двине поплывешь.
Они молча разошлись в разные стороны. Яков еще долго стоял под деревом,
долго вслушивался в ночную тьму, и только убедившись, что кругом все
спокойно и никто за ним не следит, быстро юркнул в гридницу, взобрался на
полати. Челядь спала. Тот, что ходил по крыше, тоже спал, изредка всхлипывая
во сне.
Выплыло на голубую небесную прогалину солнце, улыбнулось Полоцку и
полочанам, и торжественная процессия с подворья боярина Ивана снова
двинулась в путь к Софийскому собору, на площадь, где уже шумели
мужи-вечники, где князь Вячка, взволнованный и радостный, стоял на помосте,
ожидая, когда вече вручит ему меч.
Яков, держа в руках клещи, шел рядом с Чухомой за колесницей, на
которой везли меч. <Заменил ли Фердинанд мощи? - не давала ему покоя
тревожная мысль. - Если заменил, если барсучью кость подсунул, меч потеряет
чудодейственную силу. И побьют полочан тевтоны в Кукейносе>.
Радостным гулом встретила меч площадь. Шапки птицами взлетели в небо.
Глаза горели воодушевлением.
- Рубон! - прокатился по всей площади боевой клич полочан. И не было ни
одной души, которая б не поддержала этот клич.
- Рубон! - кричали седоголовые старики, добывавшие копьем славу Полоцку
во многих сечах.
- Рубон! - дружно поддерживала их молодежь, еще не битая вражьим
железом, без единого шрама, но горячая, смелая.
- Рубон! - выкрикнули вои боярина Ивана, ехавшие конным строем за
колесницей, ощетинившись дидами. Однако боярин, восседавший на мягком
сиденье возле футляра с мечом, грозно оглянулся, лицо его налилось кровью.
Вои сразу же прикусили языки, замолчали.
Знатные бояре встречали меч, епископ с посадником, весь клир Софии.
Только князя Владимира, как и вчера, не было. <Прихворнул князь>, -
сообщил вечу бирич Алексей.
Епископ Дионисий взял меч в обе руки, на вытянутых руках понес его к
помосту, где стоял князь Вячка. Люди вставали на цыпочки, вытягивали шеи,
взбирались друг другу на плечи, чтобы не пропустить этот миг. Тишина
воцарилась на площади, слышны были только медленные шаги епископа.
Кусая от волнения губы, епископ подошел к помосту. Князь Вячка снял с
головы шлем, отдал его своему дружиннику, опустился на колени. Лицо его
порозовело.
- Князь Вячеслав, - во весь голос возвестил епископ, - святая София,
стольный Полоцк, все мужи-полочане вручают тебе меч Всеслава. Прими меч,
князь.
Вячка, не поднимаясь с колен, взял меч, трижды поцеловав светлое
лезвие.
- За что меч из ножен вынешь, князь? - громко спросил епископ.
- За святую Софию и Полоцк, - ответил Вячка.
- Встань, князь. София и Полоцк услышали тебя. Вячка поднялся с колен,
надел на голову шлем, поклонился вечу:
- Кланяюсь вам, мужи-полочане. Умру за землю нашу, но святой меч
позором не покрою. Беда идет с Варяжского моря. Тевтоны идут. Встанем
стеной! Перекуем серпы на копья! Защитим дедовскую и отцовскую землю!
- Рубон! - загремело на площади. - Рубон! Рубон!
Трижды крикнуло вече, и это означало, что всем пришлись по душе слова
князя Вячки.
- А теперь, князь, взгляни на мастеров, выковавших тебе этот меч, -
сказал епископ и легонько подтолкнул к помосту растерявшихся Чухому и Якова.
Фердинанд спрятался в толпе, побоялся показываться вечу, ведь на площади не
могло не быть лазутчиков из Риги, не считая Долбню.
- Вы меч сделали? - обняв Чухому и Якова за плечи, широко улыбнулся
Вячка.
- Мы, - ответил Чухома. - Для тебя старались, князь. Гони тевтонов в
море.
- Хорошо говоришь, кузнец.
Вячка поцеловал Чухому, потом Якова, спросил:
- Как же кличут вас, мастера?
- Меня Чухомой, а его Яковом.
- Запомню, - блеснул острыми синими глазами Вячка.
У Якова голова кругом шла. Столько волнений выпало на его долю, что он
в изнеможении стоял рядом с Чухомой и думал только об одном: как бы не
упасть. Разве мог он когда-то в Горелой Веси даже мечтать или сны видеть о
таком - что окажется в Полоцке, что будет стоять на площади возле самой
Софии и Вячка, отважный красивый князь, при людях поцелует его. В Полоцк
привели Якова неволя, плен, но поцеловал его Вячка как мастера, единоверца,
сына Полоцкой земли. Это окрыляло душу. Он чувствовал, как слезы, теплые и
мягкие, наворачиваются на глаза.
Отшумело вече, разошлось кто куда, и только София осталась на своем
извечном месте. Стоять ей над речными волнами, глядеть за небосклон,
следить, как стражу, кто на Полоцкую землю железную десницу поднимает.
Великие бояре в своих палатах позапирались. У них вече никогда не
ко...
