К.С.Бадигин. Чужие паруса
страница №3
...едьмой богу душу отдал, — сказал он вслух. Тяжело опираясь набагор, Химков отошел от умершего.
— Что там, Алеша? — посмотрев на товарища, прервал разговор Степан.
Махнув рукой, Химков молча примостился на льду, положив голову в колени
Андрея.
— Ну-к что ж, говорю, — помолчав минуту, начал Степан, — вернемся мы
на землю, поедешь ты, Ваня, в город. Там Наталья ждет. Глядишь, и свадебка.
Попируем. А, Ваня?.. А там детишки пойдут, сынок. Смотри, Степаном сына
назови, — строго добавил Шарапов, — зарок мне дал, помнишь?
— Не верю я, Степа, что землю увижу... — начал было Иван.
— Увидим, Иван, как бог свят, увидим! Не пало нам хорошего пути, ну-к
что ж. Не моги и думать, а там, глядишь, и Андрея женить черед выйдет,
небось высмотрел девку-то себе?
Андрей смущенно улыбался.
— А ты, Степан, — спросил Иван, — на чужие свадьбы всегда первый
зачинщик? А сам холостым ходишь. Не сыщешь все себе?
Степан стал серьезным.
— Баба гнездо любит, а я волю... — с грустью вымолвил он. — Да и
молодость прошла, кто за меня пойдет? Девка Маланья разве? — снова шутил
он.
— Которая? — с любопытством спросил Андрей. — Наша слободская,
Малыгина красавица?
— Така красава, — смеялся Степан, — что в окно глянет — конь
прянет, а на двор выйдет — три дня собаки лают.
На сумрачных изможденных лицах мужиков показалась слабая улыбка...
Так шли дни — холодные, безрадостные. Алексей Химков вел им счет,
делая зарубки на древке своего багра. Крепился старый мореход. А годы все
больше и больше давали себя знать.
— Степа, — шептал Алексей Евстигнеевич, корчась по ночам на льду, --
смерть, видно, пришла, дышу чуть, тяжко, который день согреться невмочь.
— Чуть жив, а все же не помер, — строго отвечал Степан, — бога
благодари.
— Зачем мучения терпеть! Не сегодня, потом умрешь, все равно от смерти
не спасешься, — тосковал Химков.
— Умереть сегодня — страшно, а когда-нибудь — ничего, — старался
разубедить его Степан. — Жизнь надокучила, а к смерти не привыкнешь, не
своя сестра... Сломила тебя жизнь, Алеша, — помолчав, сказал он, — жив
останешься — в кормщики не ходи: и лодью и людей сгубишь. — Шарапов
вздохнул. — А ведь раньше кремень был — не человек.
— И так тяжко, а тут вши. Живьем скоро съедят, — жаловался юровщик.
— Смотри. — Химков вытащил из-под воротника горсть копошащихся паразитов.
— Люди из терпенья вышли. Свербит все.
— Ну-к что ж. Была бы голова, а вши будут. Божье творенье, куда
денешься, — расчесывая под малицей грудь, не сдавался Степан, — отпарим в
бане.
Прошла еще неделя. Еще отмучились четверо. Остальные лежали в
полузабытьи. Мало кто мог двигаться, сделать несколько шагов. Уже не пели
погребения над мертвыми, не хватало сил. Были бы морозы — многих бы еще
недосчитались зверобои за эти дни. Но, к счастью, пал теплый ветер, отошла
погодка. Однако дни стояли пасмурные, серые. Часто налегал туман, моросило.
— Расскажи, Степушка, бывальщину, утешь, милый, — попросил Семен
Городков.
— Утешь, Степан, — раздались еще голоса, — не откажи.
— Рассказать разве? — Степан задумался. — Погоди, ребяты, вспомню.
Кто мог, собрались все. Мужики хотели послушать Степана, хоть немного
отвлечься, позабыть льды, голод, страдания.
— Ну-к что ж, расскажу вам про слово русского кормщика. Давно это
было. Еще дед мой, помню, рассказывал. — Степан откашлялся. — Шел кормщик
Устьян Бородатый на промысел, — полилась его негромкая речь. — Встречная
вода наносила лед. Тогда Устьяновы кочи тулились у берега. Довелось ему
ждать попутную воду у Оленины. Здесь олений пастух бил Устьяну челом,
жаловался, что матерый медведь пугает оленей. Устьян говорит: "Самоединушко,
некогда нам твоего медведя добывать: вода не ждет. Но иди к медведю сам и
скажи ему русской речью: "Русский кормщик повелевает тебе отойти в твой
удел. До оленьих участков тебе дела нет".
В тот же час большая вода сменилась на убыль, и Устьяновы кочи
тронулись в путь. — Степан подобрал ноги, сел поудобнее. Посмотрел на
мужиков.
— А олений пастух, — снова начал он, — пошел в прибрежные ропаки,
где полеживал белый ошкуй. Ошкуй видит человека, встал на задние лапы.
Пастух, мало не дойдя, выговорил Устьяново слово: "Русский кормщик велит
тебе, зверю, отойти в твой удел. До оленьих участков тебе, зверю, дела нет".
Медведь это дело отслушал с молчанием, повернулся и пошел к морю.
Дождался попутной льдины, сел на нее и отплыл в повеленные места 1.
___________________ 1 Легенда записана писателем Б. В. Шергиным.
Степан умолк. Молчали зверобои.
— Хорошо, да мало, — нарушил тишину Семен Городков. — Еще бы,
Степушка, рассказал.
— Нет, не могу, други, не идут из души слова, — жалобно ответил
Степан.
Мужики, поблагодарив рассказчика, с сожалением разбрелись по своим
местам.
Степан Шарапов был такой же, как прежде: веселый, неунывающий, с
доброй, отзывчивой душой.
Время пощадило его. Степан был молод с виду, только голова совсем
белая... Еще на Груманте, в страшную голодную зиму, пошел он один добывать
зверя для больных товарищей, провалился в разводье и чуть не замерз; тогда и
поседели волосы у Степана. Небольшого роста, сухощавый, легкий на ногу, он
всегда успевал быть там, где нужны теплое, приветливое слово или
товарищеская помощь.
На четырнадцатый день скитаний разъяснило. Солнышко светило как-то
особенно весело. А дни и ночи опять стали морозные. Тела умерших закоченели.
Синие, с желтыми пятнами лица покойников неподвижно глядели в звезды.
Мертвые лежали голые, вплотную друг к другу. Одежду надели оставшиеся в
живых.
Давно умер Василий Зубов. Заблудившийся во льдах песец успел обкусать
ему нос и щеки... Песца мужики словили обманом и съели целиком вместе с
потрохами.
Едва сдерживая стоны, Алексей Химков полз к наторошенному по краям
льду. Он надеялся в тихий ясный день увидеть землю. Пересиливая себя,
искусав в кровь губы, юровщик забрался на вершину гряды.
— Ребяты, — не своим голосом вскричал он, — ребяты, берег!
Несколько мужиков из последних сил, на четвереньках поползли к торосу.
Химков лежал без сознания. Подползший к нему Степан долго оттирал товарища
снегом.
— Лодку бы, — прохрипел Семен Городков, — мигом бы к матерой
пристали. А теперь что?
Худой, страшный, он силился подняться на ноги. Мысль о судьбе шестерых
малышей, оставшихся дома придавала ему силы, и Семен встал, держась за глыбу
льда.
— А ежели восточный ветер падет, — раздался вдруг робкий голос, --
тогда...
— Ежели да ежели, — рассердился Степан, — каркаешь, словно ворон.
Разгадай, Панфил, лучше загадку... Скажи, когда дурак умен бывает?
Мужики молчали.
— Не разгадать тебе, милай, — обождав немного сказал Степан. — Тогда
умен бывает, когда молчит, ась? — Степан вдруг замолк и, прикрыв ладонью
глаза, стал выглядывать льды.
— Ну-к что ж, мужики, — обернулся он, — конец мученьям. Лодки, люди
на лодках. — Он сказал эти слова тихо, чуть не шепотом. — Пoтом всего
прошибло, — шептал он, счастливо улыбаясь. — Не думал живым быть, и во
снах того не снилось, — словно в забытьи повторял он.
Все произошло так неожиданно, так невероятно. Появилась надежда --
воспрянул дух. Начались толки, разговоры.
— Наволок-то знамый, — показал Степан на темнеющий мысок. — Помнишь,
Алексей, тоже смерть рядом была? Зарок еще дали часовню сладить, коли живы
будем.
Приподнявшись на локти, взглянув на берег, Химков кивнул головой.
— Ну и как, воздвигли часовню-то? — спросил кто-то.
— Как же от слова отступиться — богу ведь дадено! Часовня и по сей
день стоит. Вон она, вон чернеет.
Зверобои связали поясами багры и, надев на конец чью-то малицу, стали
ею помахивать.
Наступил отлив, показались разводья. Люди на лодках стали грести к
льдине: они давно видели знак, ждали воду.
Мужиков, и живых и мертвых, случившиеся зверобои перевезли на
долгожданную землю. Живых сволокли в баню, а мертвых похоронили.
Несколько дней отсиживались мужики в теплой избе, понемногу привыкая к
пище. Жизнь медленно овладевала ослабевшими телами.
Алексей Химков все эти дни не вставал с полатей. Он надрывно кашлял,
хватаясь худыми руками за грудь; дрожа, кутался в овчину; вдруг ему делалось
жарко, он задыхался, просил открыть дверь, остудить избу...
На Никиту весеннего день выдался теплый, погожий. Солнышко, проникшее в
поварню через маленькое оконце, взбодрило старого юровщика. Он, кряхтя, слез
с полатей, помолился на икону Николы-чудотворца, покровителя мореходов, сел
на лавку и позвал старшего сына.
— Прости меня, сынок, — с грустью глядя на Ивана, сказал он, — не
сумел тебе свадьбу справить, а теперь и вовсе не в силах. Да и ты ослаб,
отощал, сгибнешь во льдах, ежели внове на промысел выйдешь. — Старик
перевел дыхание. — А в силу войдешь, на Грумант подкормщиком иди, Амос
Кондратьевич завсегда тебя примет, вернешься и свадьбу справишь... Не
сумлевайся, Иван, подождет Наталья, — заметил Химков, увидев в глазах сына
сомнение, — подождет, — повторил он. — Ну, а ежели ждать не похочет,
плюнь, не томись. На такой сударыне мореходу жениться — и дня в покое не
жить.
Иван, склонив голову и потупив глаза, почтительно слушал отцовы слова.
— Оправишься дома-то, — снова начал Алексей Евстигнеевич, — в город
поезжай. А мы с Андрюхой сами управимся, авось не пропадем... Степан мне
вчера говорил, с тобой на Грумант пойдет, охота ему помочь свадьбу тебе
справить.
Ночью Ивану приснился сон. Будто идет он один в бескрайной снежной
тундре. Идет тяжело, еле ноги переставляет в глубоком снегу. Торопится,
томится душой. Откуда ни возьмись, навстречу бешено катит тройка вороных
лошадей. Весело звенят бубенцы. Все ближе тройка, и видит Иван:
разукрашенные лошади и сани наряжены в цветы, в ленты. "Свадьба", --
догадался он. Встрепенулось сердце; еще тяжелее стало на душе Ивана. Тройка
мчится мимо, покрикивает ямщик, храпят горячие лошади...
Взглянул на невесту и пошатнулся — это Наталья.
"Ванюшенька, спаси! — отчаянно кричит девушка, протягивая к нему руки.
— Спаси, ненаглядный мои!"
Иван рванулся, хотел прыгнуть в сани, выхватить Наталью, но вдруг ушел
по плечи в снег... Хотел он закричать, но голоса не было.
Жених в лохматой волчьей шубе и бобровой шапке оглянулся и с ухмылкой
бросил Ивану горсть золотых монет.
Заскрипев зубами, Химков проснулся и, вскочив, дико глядел на
закопченные стены поварни, на сидевших рядом товарищей.
— Во снах что привиделось? — участливо спросил Степан, тронув Ваню за
плечо. — И спал-то немного, с воробьиный нос всего, а вопил да вертелся --
не приведи бог.
— Мало спал, да много во сне видел, — с тоской ответил Иван, стараясь
вспомнить лицо жениха. — И сейчас сердце унять не могу... Беда с Натальей
приключилась...
Не смыкая глаз до утра, ворочался на полатях Ваня, раздумывая, как ему
быть, но придумать ничего не мог.
Утром за окнами поварни заскрипел снег, послышались громкие голоса.
Выбежав во двор, мужики увидели десятка два оленьих упряжек. Это кочевники
ехали в Старую слободу за припасами. Несказанно обрадовались зверобои,
быстро договорились с добродушными ненцами, всегда готовыми услужить хорошим
людям, и в полдень быстрые олени помчали их домой.
Глава седьмая. ОБМАНУТАЯ
Ровно через час Петр Малыгин на паре серых откормленных лошадок лихо
подкатил к дому вдовы Лопатиной.
— Эй, хозяйка, — затарабанил он кнутовищем в дверь, — выходи, лошади
поданы.
— Остолоп неумытый, — сразу отозвалась старуха, выскочив на крыльцо.
— Чего стучишь, двери поломать хочешь? Сама вижу, не слепая чать. Наградил
бог дурака силой, а ума то и нет.
— Ну, ну... Вишь ты, — пятясь к саням, забормотал ошарашенный ямщик.
— Ничего не содеялось твоим дверям-то.
Аграфена Петровна вынесла из дома два небольших узелка, позвала дочь,
закрыла на тяжелый замок двери и, перекрестив дом, полезла в сани.
Хмурясь, Малыгин усадил поудобнее закутанную в две шубы старуху, помог
Наталье, спрятал под сиденье узлы и, причмокнув, дернул вожжи.
Проехав почти весь город, Петряй остановил лошадей у небольшого, совсем
еще нового дома. Здесь была лавка; на одном окне вместе с копченым сигом,
выставленным напоказ, лежали гвозди и подковы, красовались цветистые платки.
На другом — топоры вместе с косами и граблями. Сапоги и валенки окружали
штуку черного сукна. Над окнами было выведено корявыми буквами: "Торговое
заведение".
Малыгин покосился на старуху. Задремавшая было Лопатина очнулась и
смотрела на него бессмысленными со сна глазами.
— Подковок купить надобно, — буркнул Петряй, резво слезая с передка.
— Не в пример прочим, здеся подковы хороши.
Время шло, ямщик не показывался. Старуха стала терять терпение. Наконец
дверь распахнулась, и в клубах пара показался Малыгин, держа за руку
раскрасневшуюся толстую девку.
Увидев разгневанное лицо Аграфены Петровны, Малыгин заторопился.
— Прощайте, Марфа Ивановна, как ворочусь, перво-наперво к вам. — Он с
неохотой выпустил руку девицы и, оправляя на ходу пояс, направился к саням.
— Ты что, тесто с хозяйкой ставил, а? — набросилась старуха. --
Безбожник, подковки надоть купить, — передразнила она, высовываясь из
саней. — Вижу, вижу, подковала тебя хозяйка-то. У, толстомясая! — Лопатина
посмотрела на девку. — Постой, постой, парень, --спохватилась она, пробежав
быстрыми глазками по дому. — А ну, скажи, молодец, чей дом-то?
— Чей? Марфы Ивановны Мухиной, собственный дом-с, — залезая в сани,
ответил Малыгин.
— Мухиной... Марфутки? Ха-ха! — ехидно засмеялась старуха. — А не
братца ли моего Аристарха, а? О прошлом годе строен... он самый... и петух
на крыше. — Лопатина презрительно сжала губы. — Вот ужо в скиты придем,
расскажу отцу нарядчику, кто к нему в огород повадился. Шерстка-то не по
рылу, молодец. Услышав занозистые речи Лопатиной, девка, подбоченясь и
сверкнув глазами, собиралась вступить в бой.
— Мамынька, — вмешалась Наталья, — зачем зазря людей обижаете?
Малыгин, кинув испуганный взгляд на крыльцо, вскочил с маху на облучок
и полоснул кнутом лошадей.
Застоявшиеся лошади рванули, санки, заскрипев на морозном снегу,
помчались вперед.
— Воля ваша, а только понапрасну стращаете, Аграфена Петровна. --
Ей-богу, говорить-то вашему братцу не о чем, — обернулся Малыгин к старухе.
— Других легко судим, а себя забываем...
Закрыв глаза, старуха молчала.
По Петербургскому тракту ехали хорошо: дорога накатанная, санки легкие.
Лихих людей бояться не приходилось: Малыгин то и дело обгонял длинные обозы,
идущие в столицу, разъезжался с резвыми почтовыми тройками, встречал пустые
розвальни с мужиками, возвращавшимися с базаров и ярмарок.
Весна этот год запаздывала. Несмотря на март, погода держалась
морозная, ветреная. Однако в крытом возке Лопатиным было тепло: Наталью
грело молодое сердечко, а старуха подбадривала себя любимой наливочкой.
В Каргополе Малыгин запряг лошадей гусем и снял войлочный верх саней.
Сам он уселся верхом на передовую, пегую кобылку. Выехав из города, ямщик
свернул с большой дороги и вез Лопатиных по зимнему пути. Там, где можно,
дорога шла по замерзшим озерам и речкам, а больше — прямиком, в дремучем
лесу. Ямщик часто нагибался, вглядываясь в едва заметною нить санного следа,
узкая дорожка извивалась между деревьями, то теряясь из глаз, то вновь
неожиданно появляясь.
Укутавшись в две овчинные шубы, обвязавшись пуховыми платками, Аграфена
Петровна спокойно спала.
На заезжих дворах, пригубив любимой наливочки, Лопатина до хрипоты
торговалась за каждый грош, ругала хозяев за нетопленую избу, за грязь, за
тараканов, за клопов, беспокоивших ее по ночам. Но стоило Аграфене Петровне
очутиться в санях, она, удобно примостившись в мягком сене, тут же
безмятежно засыпала.
Прошло еще три дня в дороге. Как-то, остановившись на ночлег в
деревушке, стоящей как раз на полпути от скита, Малыгин вошел в избу, где
расположилась старуха.
— Дале одним ехать опасно, — вертя в руках кнут, сказал он, — не без
лихих людей лес, за лошадей боюсь... ежели что — головы не сносить от
Еремея Панфилыча. Волки опять-таки. Ехать одному не стоит.
— О лошадях печешься? — набросилась на него старуха. — А ежели время
волочить будем, прознает Наталья, не захочет в скит ехать — тогда, мил
человек, что запоешь? За Наталью Еремей Панфилыч вовсе тебя со свету сживет.
Лошадей поминаешь, — презрительно сощурилась Аграфена Петровна, — а
главное-то и забыл.
Малыгин долго чесал в затылке, переминался с ноги на ногу, но возразить
бойкой старухе не смог.
Утром, поминая Аграфену Петровну черным словом, он надел тулуп,
подпоясался, запряг лошадей и, посадив в сани Лопатиных, повез их дальше.
День был солнечный, светлый, ласковый.
— Мамынька, ах, мамынька, смотрите, как красиво! — то и дело
вскрикивала Наталья, любуясь лесными великанами, покрытыми искрящимся на
солнце снегом.
Но старуху Лопатину трудно было расшевелить. После крепкой наливки она
отвечала мычанием да густым храпом.
— Мамынька, — вдруг встрепенулась Наталья, — скоро мы в обрат будем?
Ванюшка-то по зимней дороге в город собирался. Пешком, говорил, пойду, а к
егорьеву дню буду.
— Не заблудится без тебя Иван, — отрезала старуха, — подождет, не
велика пташка. Вспомнишь мое слово — приедет, а денег-то нетути; опять
свадьбу отложит. Насидишься в девках, милая, с таким женихом.
У Аграфены Петровны чесался язык с перцем вспомянуть Химкова, да
боялась она: не дай бог Наталья догадается — все прахом пойдет.
— Ну и пусть, — горячо ответила девушка, — десять лет милого буду
ждать, раз слово дала. Лишь бы он меня не забыл... Скучно без Ванюшки,
мамынька, — пожаловалась она, — сердце изболелось.
Старуха сердито посмотрела на дочь.
— Сухая любовь только крушит, милая. Однако жди, дело твое, неволить
не стану.
— Спасибо, мамынька, — Наталья с благодарностью посмотрела на мать.
— И Ванюшка спасибо скажет, всю жизнь не забудем.
Петр Малыгин давно понял всю подноготную старухиной затеи. Он жалел
девушку, но вмешиваться в окладннковские дела боялся.
Услыхав краем уха разговор Лопатиных, он в сердцах про себя стал ругать
Аграфену Петровну.
"Ну и старуха, ведьма, — думал он, трясясь на жесткой спине кобылы. --
А дочка несмышленыш — "мамынька" да "мамынька". Такой бы мамыньке камень на
шею да в прорубь. Дите родное продает. Гадюка! И почему на свете так
устроено, — рассуждал он, — где любовь, там и напасть?"
Наташа радовалась, глядя на закиданный глубоким снегом лес, на белок,
скакавших с ветки на ветку, на всякую птицу... Все ее восхищало, все ей было
интересно, куда и зачем она едет, Наташа не знала, Аграфена Петровна
обманула ее, сказав, что дядя, старец Аристарх --нарядчик в выгорецких
скитах, — болен.
— Видать, перед смертью братец повидаться захотел, — с тяжким вздохом
говорила она, — годов-то много.
И Наталья, девушка с отзывчивым, добрым сердцем, не могла не
согласиться навестить старика; она даже обрадовалась.
"Уеду подальше от проклятого купца. Пройдет время, вернусь, а тут и
Ванюшка подоспеет", — думала она, собираясь в дорогу. О сватовстве
Окладникова мать обещала больше не вспоминать.
На крутом повороте санки разнесло и с размаху стукнуло о дерево.
Аграфена Петровна подала голос:
— Петька! Осторожней, дьявол, деревья считай, бока обломаешь...
Верстов-то много ли до заезжего?..
— Десятка два будет, а может, и поболе, да кто их мерил, версты-то!
Говорят, мерила их бабка клюкой да махнула рукой: быть-де так, — отшутился
ямщик.-- Тпру, милые! — вдруг остановил он лошадей.
Спрыгнув со своей кобылки, Малыгин долго ходил по снегу. Он нагибался и
что-то рассматривал то в одном, то в другом месте, причмокивал губами и
качал головой.
— Беда, — подойдя к саням, сказал ямщик, — волки недавно здесь были.
— Не зная, что делать дальше, он старательно стал очищать кнутовищем
валенки от налипшего снега.
— Поезжай скорей, дурак, — сказала старуха, — опять время тянешь.
Господи царю небесный, и наградил же ты меня остолопом! Ну, чего ради ты на
снегу топчешься, бестолочь... Тьфу!
Малыгин обиделся.
— Да ты вот так, а другой, поди, и не эдак... — не находил он слов.
— Твоя воля, а мы тут, выходит, ни в чем не причинны. — Он нахлобучил
шапку, для чего-то снял и вновь надел обе рукавицы.
— Дурак, прямо дурак! Охота мне твою гугню слушать, бормочет невесть
что. Да поезжай ты бога ради! Тебе-то заботы много ли: расшарашил ноги да и
покрикивай на лошадок.
Ямщик не сказал больше ни слова, взобрался на гнедую кобылку, и
Лопатины снова тронулись в путь.
Незаметно кончился короткий зимний день. Наступил тихий вечер. Полная
луна выплыла из-за облаков, разливая всюду спокойный серебристый свет.
Вековые разлапистые ели, засыпанные сверкающим снегом, стояли неподвижно,
словно придавленные тяжестью. В лесу ни звука, ни движения. Даже глухарь,
одиноко сидевший на суку, нахохлившись, не шевельнулся, когда лошади
пробегали под ним, а ямщик чуть не зацепил его шапкой.
В мертвой тишине далеко разносился назойливый скрип полозьев, бодрое
пофыркивание лошадок. Изредка потрескивали раздираемые морозом деревья да с
глухим шумом осыпался снег с отяжелевших ветвей.
Ямщик на передовой лошадке смешно дергал руками и попрыгивал. Иногда
он, забывая пригнуться, задевал головою низко склонившиеся ветви, и снег,
словно нарочно, осыпался в сани, вызывая недовольное бурчание Аграфены
Петровны и веселый смех Наташи.
Но вот новые, незнакомые звуки нарушили лесную тишину, они слышались
где-то далеко позади. Лошади прянули ушами и прибавили ходу. Звуки
повторялись вновь и вновь. Ямщик испуганно обернулся.
— Волки! — крикнул он. — Слышишь, воют окаянные. Но-о-о! — задергал
он вожжами. — Но-о-о, милые!
Почуяв зверя, лошади и без кнута бежали резво. Прижимая уши, они
испуганно храпели.
— Мамынька, проснитесь, волки... Проснитесь же, мамынька! — будила
Наталья мать. --Волки, мамынь-ка...
Аграфена Петровна испуганно оглянулась. Там, где слышался звериный вой,
она увидела огоньки волчьих глаз; огоньки то зажигались, то гасли.
— Спаси и помилуй нас бог, страхи какие! — закрестилась старуха. --
Погоняй, Петька! — взвизгнула она вдруг. — Погоняй! Погоняй!
Но ямщик ничего не слышал. Ругаясь и крича, он вовсю нахлестывал
лошадей... Лошади понесли, не разбирая дороги. Сани с визгом кренились то на
одну, то на другую сторону, каким-то чудом не переворачиваясь.
Обернувшись, увидев разъяренных зверей совсем близко, ямщик с новой
силой принялся нахлестывать лошадей.
— Девонька, — словно во сне услышала Наталья его отчаянный крик, --
топор... обороняйся!
Наталья очнулась. Огромный матерый волк, опередивший остальных,
приближался к саням большими прыжками.
— Погоняй! Погоняй! Погоняй! — не переставая, визжала обезумевшая от
страха Аграфена Петровна.
Поняв, что помощи ждать неоткуда, Наталья обрела решимость. Нашарив в
сене топор, она, не спуская глаз со страшного зверя, приготовилась
защищаться.
Распластавшись в погоне, волчья стая охватывала широким полукружьем
лошадей и сани. Загнанные лошади из последних сил бежали по глубокому снегу.
— Миленькие, наддай! — подбадривал ямщик, дергая поводьями. --
Миленькие, не выдай... Эх, родные, золотые! — вопил он срывающимся голосом.
— Погоняй! Погоняй! Погоняй! — отчаянно раздавалось из саней.
Вожак, огромный матерый волк, настигнув сани, высоко подпрыгнул.
Наталья вскрикнула, не помня себя, ударила зверя в раскрытую дымящуюся
пасть; волк, кувырнувшись в воздухе, тяжело рухнул в снег. Голодные волки,
бежавшие сзади, тотчас окружили вожака и, словно сговорившись, дружно
бросились на раненого зверя. В ушах Наташи дико отзывалось грозное,
предсмертное рычание.
Остальные звери, обогнав сани, бросились на гнедую кобылку. Лошади
круто рванули в сторону. Сани с ходу зацепились за торчавший из снега пень,
затрещали и остановились. Рванувшись вперед, обезумевшая лошадь оборвала
постромки и вынесла ямщика из кольца волчьей стаи. Гнедой в яблоках жеребец
бился, издавая отчаянное ржанье, силясь освободиться от застрявших саней.
Грозно рыча, волки скопом обрушились на беззащитное животное.
— Дурак, дурак, погоняй... погоняй... — шептала старуха, раскрыв в
ужасе глаза.
Неожиданно раздалось четыре выстрела. Наталья видела, как два волка,
вцепившиеся в лошадиную шею, мешками свалились в снег... Видела она, как
огромная собака с лету сбила широкой грудью третьего волка.
Четверо мужиков в коротких малицах, гикая и размахивая руками, быстро
приближались к саням...
Глава восьмая. ЗЕМЛЯКИ
Через неделю после отъезда Аграфены Петровны из Архангельска собрался в
Питер Амос Корнилов. Малорослые крепкие мезенские лошадки быстро несли
деревянные сани, лихо закатывая на поворотах. Зима разгладила дорожные ухабы
и рытвины. На разъезженном пути санки встряхивало только изредка, да и то по
вине дремавшего ямщика. Давно уж проехали старинный город Каргополь; позади
осталось много деревень и сел, дремучие леса и бесконечные озера и реки.
Вот перед глазами возник небольшой городок Поле Лодейное, стоявший на
реке Свири. А сейчас и Поле Лодейное позади; давно укрылись за лесом
церковные колоколенки тихого городка; и снова снег да бесконечная лента
зимней дороги...
Задремавшего морехода разбудил грозный окрик. Лихая тройка почтовых
лошадей, звеня бубенцами, обгоняла санки Корнилова. Горластый ямщик из
озорства полоснул кнутом по мезенским лошадкам. А лошадки оказались с
норовом: рванули, санки понесло в сторону и зацепило за почтовый возок.
Пока ямщики обменивались "любезностями", разнимали постромки, Корнилов
успел разглядеть закутанного в меха человека. Он узнал известного в
Архангельске купца — англичанина Вильямса Бака.
Давно скрылась почтовая тройка за поворотом дороги, затих звон
колокольчиков, и ямщик давно перестал ворчать, а Амос Кондратьевич не мог
успокоиться. Неприятен был Вильямс Бак Корнилову.
В пасмурный мартовский день санки Корнилова миновали редкий еловый
лесок и въехали в улицу, нечасто уставленную домишками. Ближе к Неве улицы
стали оживленнее, дома наряднее и выше. Многочисленные сады и парки украшали
город, над голыми вершинами деревьев стаями носились горластые вороны.
Столица строилась: то там, то здесь высились кучи кирпича, горы леса, стояли
кадки с известкой. По пути встречались розвальни, груженные бревнами и
тесом. Наряду с роскошными дворцами, богатыми лавками и разодетой праздной
толпой в столице со всех сторон глядела бедность и нищета. Корнилова
поразило множество нищих: оборванные и грязные, они на всех углах
протягивали руки прохожим.
Но вот загремела музыка. На широком проспекте показались всадники.
Уступая дорогу, Амос Кондратьевич подогнал свои санки к обочине и велел
остановить лошадей у табачной лавки с золотой трубкой вместо вывески.
Под торжественные звуки церемониального марша один за одним проходили
эскадроны драгун. Корнилов с любопытством принялся рассматривать пышную
парадную форму, сверкающее оружие, богатые седла с яркими попонами.
Посмотреть на занятное зрелище народу собралось много. По обе стороны
дороги, ругаясь и толкая друг друга, толпились мастеровые с топорами и
пилами, крестьяне в рваных шубенках, лакеи в разноцветных ливреях, мелкий
торговый люд.
— Дрягуны, дрягуны, — кричали со всех сторон, — пруссаков бить идут!
— Весной запахло, — раздался чей-то скрипучий голос позади Корнилова,
— зашевелились наши полководцы. Ежели государыня Елизавета Петровна, дай
бог, не помре, летом о новой виктории услышим.
Мореход, закрытый высоким воротником бараньего тулупа, незаметно
обернулся. Два господина в дорогих шубах стояли у дверей табачной лавки,
посматривая на всадников. Один из них — высокий старик с бледным худым
лицом, другой — молодой, краснощекий, дородный. Старик опирался на толстую
трость с костяным набалдашником.
— Я не могу взять в толк, ваше сиятельство, — отозвался воркующий
тенорок, — какое касательство имеет здоровье государыни к победам нашего
воинства?
— Ах, мой друг, но сие так просто, — снова заскрипел старик. --
Елизавета Петровна совсем плоха, мой друг... А будущий император Петр Третий
почитает прусского короля Фридриха за первейшего друга; когда русские бьют
пруссаков, наследник сходит с ума. От злости он готов уничтожить всю русскую
армию. — Старик вытащил изящную, с картинкой на крышке, французскую
табакерку. — Не угодно ли, мой друг, отменное средство против простуды? --
(Молодой отказался.) Старик с наслаждением зарядил обе ноздри табаком. --
Пока матушка Елизавета здравствует — это не страшно, — продолжал он,
прочистив нос, — но... все люди смертны... Император Петр Третий сумеет
отомстить русским полководцам за победы над королем Фридрихом. — Старик со
злостью стукнул тростью по санкам Корнилова. --А понеже фельдмаршал граф
Салтыков сие прекрасно знает, он не преминет подумать о будущем...
Корнилова взволновали речи незнакомца. Он слушал, боясь пошевелиться,
боясь проронить слово.
— Неужто, ваше сиятельство? — воскликнул молодой. — Но ведь в
прошлом году фельдмаршал одержал блестящую победу под Кунерсдорфом!
— О, слава всевышнему, мой друг, наши храбрые офицеры и солдаты не
занимаются высокой придворной политикой, и когда встретят врага, то бьют его
со всем старанием... Бедная армия! Когда я вижу солдат, у меня разрывается
сердце... Мне тяжело говорить об этом, мой друг, — старик понизил голос, --
но наши солдаты побеждают врага, несмотря на предательство и измену,
гнездящиеся во дворце.
— Я слышал, ваше сиятельство, но это так чудовищно! — ворковал
молодой голос. — Я не давал веры...
— Через час решения военной конференции, — не слушая, продолжал
старик, — известны английскому посланнику, мой друг, а засим и прусскому
королю. Сей хитрый англичанин сумел... — Старик нагнулся и что-то зашептал
спутнику на ухо.
— Это невероятно, ваше сиятельство, я отказываюсь верить... наследник
русского престола...
— Тсс, опомнитесь, сударь, — зашептал старик, бросая вокруг себя
быстрые взгляды, — можно ли быть таким неосторожным!.. — Он закашлялся,
помолчал, тяжело вздохнул. — Вот еще один славный полк ушел на поле брани.
Дай бог хорошего здоровья нашей государыне.
Проводив глазами удалявшееся воинство, собеседники вошли в табачную
лавку.
Тронулся в путь и Амос Кондратьевич. Он долго не мог прийти в себя от
страшных слов старого графа.
"Неужто правда? — в смятении спрашивал он себя. — Нет, не верю, не
может быть... "
У Зимнего дворца санки спустились к Неве. Переправу указывали шесты с
пучками хвойных веток, воткнутые в лед. Не доезжая Васильевского острова,
Корнилов остановил лошадей; у берега, вмерзнув в лед, рядами стояли
громоздкие суда. Мореходу показалось, что он видит знакомые очертания
большого корабля. Амос Кондратьевич подошел ближе. Высокая корма тяжелого
седловатого судна горой нависла над ним. Снаружи корму обнимали вычурно
изукрашенные галереи, а над ними возвышались, три огромных фонаря.
Массивные, далеко выдавшиеся вперед щеки были украшены статуями. Вдруг
Корнилов обрадовано вскрикнул, словно неожиданно встретил земляка: на корме
блеснул полустертой позолотой знак судостроительной верфи.
— Петровский корабль, в Архангельске строен! — громко, с гордостью
произнес Амос Кондратьевич. — Наши поморские руки ладили. — Он подошел к
самому борту заснувшего гиганта и, словно живого, ласково похлопал его по
холодным доскам.
— Эй, земляк, проходи, что копаешься тут! Вот ужо слезу да накостыляю
по шее, — услышал мореход откуда-то сверху грозный голос.
"Охраняют корабль, молодцы", — не обидясь на угрозу, подумал Амос
Кондратьевич, отходя в сторону.
— Недаром царь Петр уставы писал. Молодцы! — повторял он, влезая в
санки.
Вечерело. Застучали в чугунные доски сторожа У богатых домов; в
притихшем городе отчетливо раздавался лай перекликавшихся сторожевых псов.
Где-то далеко на Выборгской стороне били в набат, виднелось большое зарево
пожара. Санки Корнилова под яростный вой цепных псов въехали в просторный
двор архангелогородца, теперь питерского купца Петра Семеновича Савельева --
старинного дружка. Савельев жил в большом деревянном доме, построенном
по-поморски — крепко и надежно. Скромный, неказистый с виду бородач ворочал
большими тысячами и деловые связи в столичном городе имел обширные.
Приятели обнялись и расцеловались. После парной баньки с квасом и
березовым веником Корнилова усадили за стол. Приветствовать редкого гостя
выплыла из своих покоев дородная Лукерья Саввишна, супруга Савельева. Не
утерпела Лукерья Саввишна, не однажды вступала она в разговор, выпытывая о
своей родне. Хозяин сердито кряхтел и хмурил мохнатые брови.
— Пошла бы ты, Лукерья, на свою половину, — не выдержал наконец он,
— у нас тут дела с гостюшкой. Мешаешь ты нам.
Лукерья Саввишна, недовольно поджавши губы, вышла из горницы, крутя
подолом длинной обористой юбки.
Друзья остались одни. Дело пошло по-другому. Положив локти на стол,
придвинувшись друг к другу вплотную, борода к бороде, купцы заговорили
откровеннее.
— Ну и времена пошли, — косясь на дверь, понизил голос Савельев. --
Вовсе заморские купцы одолели, везде дорогу перебивают, везде свой нос суют.
При дворце им подмога большая, — доверительно сообщал Петр Семенович, — а
наш брат не сунься — все равно не прав будешь. На своем ежели стоять --
разор, затаскают по судам... Указов много на пользу русскому купечеству
матушка царица написала... а на деле не так выходит. Иноземцы в обход идут,
в русское купечество пишутся, а капиталы свои за море отправляют.
Корнилов не выдержал:
— Правильно говоришь, в торговых делах русскому человеку ходу нет. А
ты посмотри, что в Поморье творится. Купчишка английский, Бак, мошенник и
плут, да Вернизобер, шуваловский приказчик, всем делом крутят. Таким людям
одна дорога — на каторгу, а они по столицам катают.
В ответ на слова Корнилова Петр Семенович вздыхал, соболезнующе
покачивал головой.
— Жалобу привез. Матушке императрице писана. Может, и выйдет что? — и
Корнилов вопросительно посмотрел на своего приятеля.
Савельев осторожно зацепил ложечкой мороженой ягоды в сахаре, медленно
положил в рот, запил чаем и только тогда ответил:
— Что ж, попытаться можно, попытка не пытка. Да толк будет ли? Война,
брат! Четвертый год воюем, и все конца не видно. Государыне по слабости
здоровья для других дел времени вовсе не стало. — Савельев замолчал
раздумывая. — Стонут мужики, что ни год, то хуже простому сословию на Руси
жить. Невдосыт едят, в других местах и хлеба не видят: кору да мякину жрут.
Все кому не лень шкуру с мужика норовят содрать. Помещики людей, аки скот,
продают, императрица позволение, слышь, тому дала. Плетьми до смерти секут,
в Сибирь самовольно засылают... тьфу! А тут война, новые поборы в казну
тянут. А нам, Амос Кондратьевич, кто по старой вере живет, и вовсе конец
пришел. Бывает, за крест да за бороду всем животом не откупишься.
— Оттого в народе смущение и соблазн. В наших лесах многие спасаются,
— вставил Амос Кондратьевич. — Бунтуют мужики, бывает, и монастыри жгут.
— А во дворце что деется, — шепнул Савельев дружку, — послушать
ежели по базарам да ярмаркам — уши вянут, всего наслушаешься... Гудет
народ, будто господа сенаторы немцу продались. И сам будто
престолонаследник, Петр Федорович, прусских кровей...
Савельев, встретив понимающий взгляд Корнилова, замолчал.
"Значит, правда", — болью отозвалось в сердце Амоса. Теперь он все
больше и больше боялся за успех своего дела.
— А касаемо жалобы, — перешел на другое купец, — Ломоносова Михаилу
Васильевича проси; захочет ежели, прямо в царские ручки жалобу передаст...
Да в Питере ли он — слых был, не то в Псков, не то в Новгород уехал.
Подожди, подожди, Амос Кондратьевич, --вспомнил Савельев, — друг у меня
есть. Василий Помазкин, в истопниках у самого наследника престола. Наш
помор, на фрегате боцманом был. Так вот, ежели его к делу пристегнуть, а?
Как думаешь? Пусть Петра Федоровича слезно просит челобитную принять и
передать императрице. Петру-то Федоровичу до государыни Елизаветы недалече,
в одном доме живут. Ты не думай, — посмотрел в лицо друга Савельев, — что,
дескать, истопник птичка-невеличка. И комар, говорят, лошадь свалит, коли
волк поможет.
— Что ж, я не против, то верно, в другом разе истопник больше графа
стоит, — ответил Корнилов.
Дружки посидели молча, думая каждый о своем.
— Прядунов, купец наш архангельский, слыхал ведь, — снова заговорил
Савельев, — в тюрьму посажен. А за что? Каменное масло нашел и в Питер
представил. Царь Петр за такие дела возвеличивал, а тут...
Слова хозяина прервали захрипевшие часы. В тишине прозвучало семь
ударов. Почти тотчас же стали отбивать время на церковной колоколенке.
Глава девятая. ТАВЕРНА "ЗОЛОТОЙ ЛЕВ"
Пронизывающий морской ветер нес хлопья мокрого липкого снега. Неуютно
чувствовал себя Вильямс Бак, пробиравшийся по набережной Невы на
Васильевском острове. Он поворачивался спиной к ветру, спасаясь от свирепых
порывов, кутался в воротник и глубже натягивал цеховую шапку. Спотыкаясь о
неровности дороги, незаметные в темноте, он зло ругался и бормотал нелестные
отзывы о порядках в русской столице.
Прохожие встречались редко. Они издали обходили друг друга. И не
напрасно: уличные грабежи были здесь не редкостью.
Купец с опаской оглянулся по сторонам. На реке чернели, словно тени,
высокие корпуса военных кораблей с убранным на зиму рангоутом. На палубах
морских гигантов изредка перекликалась стража, мелькал в темноте слабый свет
фонаря. Невысокие деревянные домишки прижимались к набережной. Дальше, в
глубь острова, тянулись болотистые места, поросшие лесом и кустарником. У
одинокого масляного фонаря, тускло горевшего на углу, приютилась караульная
будка. Из будки угрожающе торчала рыцарская алебарда, а сам будочник,
опасаясь лихих людей, не высовывал носа.
"Жди помощи от таких сторожей, — с яростью поду мал Вильямс Бак, --
клещами его, мерзавца, из будки не вытащишь... И зачем нужны такие
предосторожности: оставить лошадей на постоялом дворе и в темноте пешком
тащиться в проклятую таверну, о которой я никогда не слыхал. Пожалуй, мне
лучше держаться берега реки — безопаснее", — решил купец и перешел улицу.
На пути попадались портовые харчевни: они манили путника ярко
освещенными окнами. Но, посмотрев на вывеску, он шел дальше, недовольно
бурча себе под нос. Вскоре Вильямс Бак миновал небольшую деревянную церковку
и несколько домиков за невысокими заборами. Опять встретилась харчевня с
решетчатыми освещенными окнами.
— "Золотой лев", наконец-то, — обрадовался купец, прочитав название
таверны.
Не доверяя грамотности своих посетителей, хозяин повесил над дверью
деревянного льва, в ярости раскрывшего пасть. Зверь держал в лапах большой
фонарь, со скрипом качавшийся на ветру. На больших железных листах, прибитых
к стенам, было намалевано много заманчивых вещей. Тут были пивные бочки,
бутылки с ромом, бутылки с французской и голландской водкой, дымящиеся
перекрещенные трубки и, наконец, добрый кусок жареного мяса на вертеле.
Надписи на разных языках обещали отдых и развлечения, питье и пищу за очень
недорогую цену.
Поднявшись по двум каменным обшарканным ступенькам, Вильямс Бак открыл
дверь. Звякнул колокольчик. Пахнуло дымом скверного табака, запахом дешевой
снеди. Утопая в клубах табачного дыма, за пивом сидели разного звания
иностранцы. Небольшой приземистый зал шумел разноголосой чужеземной речью. В
большом камине, потрескивая, ярко горели корявые сосновые пни. Несколько
человек, в молчании уставившись на огонь, с наслаждением грели ноги на
решетке очага.
Путник осмотрелся, присесть как будто было негде — кабак был полон.
Грянула музыка. Две-три девицы в ярких платьях, нарумяненные и набеленные,
закружились в танце с пьяными посетителями.
— Господин Вильяме Бак? Прошу вас, — вкрадчиво произнес кто-то
по-английски.
Купец обернулся. Перед ним стоял толстенький румяный человечек и
почтительно кланялся.
— Вы хозяин? — спросил Бак, скрывая свою растерянность.
— Прошу вас, пройдите со мной. — Толстяк еще раз поклонился. — Я
покажу удобное место. Там вы спокойно отдохнете. Вам пришлось совершить
трудное путешествие. Путь из Архангельска далек. Прошу вас...
Вильямс Бак понял: хозяин таверны предупрежден о его приезде. Он молча
кивнул головой и двинулся за толстяком.
В глубине зала стоял небольшой столик, покрытый чистой скатертью. От
любопытных взоров его укрывала большая изразцовая печка в синих цветах. Над
столом висел большой портрет высокого статного мужчины во весь рост, с
длинной шпагой и в старинном морском плаще, небрежно наброшенном на плечи.
— Кто это? — неожиданно вырвалось у Бака.
— Сэр Генри Морган, — ответил хозяин. — Мой дед служил у него
матросом. Вот здесь, господин Бак, вам никто не помешает. Садитесь грейтесь.
Появился кофейник с дымящимся кофе и деревянное блюдо с мягкими
сдобными хлебцами. Скинув шубу, сняв теплую меховую шапку, купец уселся,
придвинув стул поближе к горячей печке.
Вильямс Бак был человеком средних лет, с добродушным круглым лицом. В
пышном парике с рыжими буклями он выглядел предприимчивым добропорядочным
дельцом среднего пошиба. Наслаждаясь теплом, купец не забывал посматривать
на бронзовые часы, украшавшие стойку.
— Осталось десять минут, — отметил Вильямс Бак, прихлебывая горячий
кофе. Взгляд его снова упал на портрет "Сэр Генри Морган, — подумал он, --
глава английских пиратов в вест-индских водах, удостоился высокой чести за
грабежи и разбои. — Причмокнув, Вильямс Бак покачал головой. — Другие
времена. А мне стоило только протянуть руку к проклятому вест-индскому
сахару, и я едва не угодил на виселицу..."
Кукушка на затейливых часах прокуковала восемь раз. В дверях появился
высокий человек в плаще и широкополой, надвинутой на глаза шляпе. Он
оглянулся и зашагал по залу, направляясь к столу у изразцовой печки.
— Вильямс Бак, надеюсь, — негромко сказал незнакомец, остановившись
возле купца. — Год назад я встречал вас в Лондоне, в нашей конторе.
— Ваш покорный слуга, мистер Бенджамин Вольф — Бак выпрыгнул из-за
стола, второпях опрокинув недопитый кофе. — Рад вас видеть, сэр. Как
здоровье вашего уважаемого папаши, сэр? — неожиданно для себя выпалил
купец. Он не на шутку был встревожен приездом гостя.
— Проклятая погода, дорогой Бак, — вместо приветствия пробурчал
наследник торгового дома "Вольф и сыновья", отряхивая шляпу.
— О, вы еще не знаете настоящего русского мороза, сэр. В Архангельске
нередки случаи, когда на лету мерзнут птицы.
— Изумительно, дорогой Бак. — Банкир бросил на руки подоспевшему
толстяку шляпу и плащ, оставаясь в отличнейшем сером кафтане, обшитом
серебряной тесьмой. — Я говорю, изумительно то, что вы сказали относительно
птиц, — повторил он, вынимая трубку.
"Он так похож на отца, — удивился купец, глядя, как Бенджамин Вольф
раскуривает трубку, — будто старый джентльмен выплюнул его изо рта". Бак не
смог удержать улыбки.
— Итак, дорогой Бак, — пуская клубы дыма, начал Бенджамин Вольф, — я
думаю, вы понимаете: только очень важные дела могли заставить меня покинуть
Лондон, — он искоса взглянул на купца, — чтобы увидеться с вами.
— Я уверен в этом, сэр, — терзаемый недобрыми предчувствиями,
пролепетал Бак, — я польщен, сэр.
— Ваши торговые операции, дорогой Бак, — продолжал банкир после
небольшой паузы, — заслуживают похвалы... это так. Но времена изменились, и
требования торгового дома неизмеримо выросли; наши победы над Францией
открыли большие возможности для морской торговли, значение вест-индских
колоний для Англии трудно переоценить. Короче говоря, необходимо быстро
увеличить численность флота... — Бенджамин Вольф вынул из кармана маленькую
записную книжку в переплете из свиной кожи и, замолчав, стал перелистывать
страницы.
Вильяме Бак слушал, слегка приоткрыв рот. Боясь проронить слово, он
прислонил пухлую ладонь к левому уху, на которое был изрядно туговат.
— Корабли необходимы, как воздух, и немедленно, — подняв глаза, снова
начал банкир. — Для этого нужен корабельный лес, много леса, по крайней
мере пятьдесят судов в год с полным грузом сосны, ели, лиственницы...
— Вы шутите! Столько леса! Это невозможно, сэр! — привскочил Бак. --
Я не найду лесорубов, я писал вам... я... я...
— Мы получили ваше последнее письмо, — грубо оборвал купца банкир. --
Причина, о которой вы говорите, вполне устранима. Вспомните, два года назад
вы писали об ограблении русских промышленников неизвестными кораблями.
Ограбление и потопление промысловых судов.
— Да, в Архангельске ходило много разговоров... Русские промышленники
собирались принять меры...
— Однако это помогло вам найти лесорубов. Видимо, русские мужики
решили, что в лесу работать безопаснее. Правда, на наше счастье, жадность
графа Шувалова разорила многих купцов, занимавшихся промыслом морского
зверя. А теперь... — Бенджамин Вольф задумался. Несколько минут он сидел,
покачивая ногой и дымя трубкой. — Дело, о котором я намерен вам сообщить,
весьма конфиденциально. — Банкир оглянулся и понизил голос; — Вы
понимаете, дорогой Бак, неосторожное слово и...
Для Вильямса Бака нетрудно было представить, что таится за этим "и":
тайная канцелярия, пытка на дыбе, рваные ноздри, разорение, Сибирь...
Торговому дому "Вольф и сыновья" известны его темные дела в России.
— Я, кажется, никогда не нарушал...
— Мы знаем это, дорогой Бак, я решил предупредить вас на всякий
случай... — Банкир запнулся. — Не будет ли разумным с нашей стороны
продолжить подобные опыты? Ведь, в конце концов, мы с вами не возьмем в руки
топора, не так ли?.. Следовательно, морской промысел на Севере должен стать
еще более опасным, совсем опасным... невозможным, и тогда... понимаете меня,
дорогой Бак? Стоит пустить ко дну еще два-три, может быть, десять судов, и
это надолго отобьет охоту плавать у русских мужиков.
— Не угодно ли горячего кофе, господа? — услышали собеседники
вкрадчивый голос.
С недовольным видом взглянув на толстяка хозяина, появившегося с
большим серебряным кофейником в руках, Бенджамин Вольф кивнул головой.
Толстяк, наполнив чашки ароматным напитком, удалился.
— Из ваших писем мы узнали, что моржей на Новой Земле осталось
немного. Естественно, обремененный шуваловскими поборами, промысел там
невыгоден. Вы писали нам, дорогой Бак, что русские мужики последние годы
усиленно посещают Шпицберген, где моржовые стада пока неисчерпаемы. Не так
ли?
— Все это так, сэр. — Вильяме Бак догадывался, к чему клонит банкир.
— Русские охотнее промышляют на Груманте. Но я сомневаюсь...
— Не будет ли разумным в таком случае, дорогой Бак, отвадить их от
этого острова? Я думаю... гм... следует потопить несколько промысловых
кораблей где-нибудь поблизости от Шпицбергена, и тогда русские мужики
попадут в тиски: с одной стороны, разорительная монополия графа Шувалова, а
с другой — вы, дорогой Бак. Вам не следует забывать: корабельный лес
необходим для Англии, — посмотрев внимательно на купца, добавил Бенджамин
Вольф. — Я уверен, королевское правительство оценит ваш патриотизм и сможет
забыть некоторые досадные стороны вашей деятельности на родине. Надеюсь, вы
согласны? А впрочем, это неважно, согласны вы или нет, — отрезал банкир,
увидев на лице Бака колебание, — так или иначе, все это вы возьмете на
себя.
Вильямс Бак в крайнем замешательстве вытер пот со лба.
— Позволю себе заметить, сэр, — робко вставил он, — местное
купечество относится к нам недоброжелательно. В Петербург на высочайшее имя
написана жалоба...
Банкир усмехнулся.
— Жалоба. Да кто сейчас в Петербурге будет разбираться в делах,
происходящих на Севере! Императрица Елизавета доживает последние дни.
Сановники заняты вопросами престолонаследия. Мы постараемся создать мнение
при дворе, что русским мужикам опасно заниматься мореплаванием. — И, не
давая Баку вымолвить слово, банкир продолжал: — С открытием навигации в
Архангельске к вам явится шкипер купеческого судна с письмом от торгового
дома "Вольф и сыновья". С подателем письма вы можете вести переговоры, он
поможет вам найти лесорубов.
Банкир поднялся и небрежно подал руку Баку.
— Желаю удачи.
Юркий краснощекий трактирщик был уже тут как тут и помогал знатному
гостю одеваться.
Стараясь избежать любопытных глаз, торопливо проскользнул Бенджамин
Вольф через шумный зал. Звякнул колокольчик — за банкиром захлопнулась
дверь.
Задумавшись, Вильямс Бак долго сидел в таверне. Он не слышал, как
буйствовал свирепый ветер, завывая в трубах, шевеля отставшей на крыше
доской, хлопая где-то совсем рядом открытой ставней.
Глава десятая. У ВЕЛИКОГО КНЯЗЯ
Вонючий дым солдатского табака ест глаза. Петр Федорович в куцем
мундире голштинского офицера, попыхивая любимой глиняной трубкой, выш...
