страница №1
Гарри Гаррисон. Плененная вселенная
Гарри Гаррисон. Плененная Вселенная.
Harry Harrison. Captive Universe (1969)
Spellchecked by Eugene Vaynshteyn (8 Sep 1998)
Spellchecked by Oleg Tsarkov (21 Nov 1998)
ДОЛИНА
О нен нонтлакат
О нен нонквизако
О никан ин тлалтикпак
Нинотолиниа
Ин манель нонквиз
Ин манель нонтлакат
О никан ин тлалтикпак
Всуе был я рожден,
Всуе было написано,
Что здесь на земле
Я страдал
Но, по крайней мере,
То было нечто,
Рожденное на Земле.
(Песня ацтеков)
Чимал бежал, объятый ужасом. Луна все еще оставалась скрытой утесами,
что высились в восточной стороне долины, но свет ее уже посеребрил их
края. А как только она поднимется над утесами, ее можно будет разглядеть
так же легко, как священную пирамиду среди маиса. Почему он не подумал об
этом? Почему пошел на такой риск? Дыхание разрывало ему грудь. Задыхаясь,
он продолжал бежать, и сердце его билось громко и гулко, как огромный
барабан. Даже воспоминание о Квиах и ее руках, обвившихся вокруг его шеи,
не могло прогнать дикого страха. Зачем он это сделал?
Если бы только он успел добраться до реки. Вот ведь она, совсем
рядом. Его старые сандалии зашаркали по сухой земле. Он устремился к воде
и безопасности.
Далекое свистящее шипение прорезало тишину ночи. Ноги Чимала
подкосились от ужаса, и он оказался на земле. Коатлики, существо со
змеиными головами! Он погиб! Погиб!
Он лежал, бессознательно цепляясь пальцами за стебли маиса, и пытался
привести в порядок мысли и вспомнить слова предсмертной песни, ибо пришло
время его смерти. Он нарушил закон и должен умереть - человек не может
уйти от богов. Теперь шипение сделалось более громким, и звук его вонзался
в голову, подобно ножу. Он не мог заставить себя собраться с мыслями. Но
он должен это сделать. Он вынудил себя пробормотать первые слова песни, и
тут над гребнями утесов поднялась луна, наполняя долину сиянием и снимая с
нее тень. Чимал обернулся и посмотрел назад, туда, откуда пришел, - так н
есть, его следы цепочкой вились среди маиса Квиах. Его найдут!
Он виновен, и выхода нет. Табу нарушено, и ужасная Коатлики
приближается к нему. Вина лежит на нем одном: он силой заставил Квиах
любить его, да, это так. Разве она не противилась? Можно просить богов о
милосердии, так было записано, и если они не найдут никаких улик, то
возьмут его в жертву, а Квиах может остаться жить. Ноги его были ватными от
ужаса, но все же он заставил себя встать, повернулся и побежал назад, к
деревне Квилап, которую недавно покинул, оставив за собой цепь следов.
Ужас гнал его вперед, хотя он знал, что попытка убежать бесполезна.
Каждый раз, когда шипение прорезало воздух, оно было все более громким. И
вот внезапно большая тень накрыла его собственную, бегущую перед ним, и он
упал. Страх парализовал его, и ему пришлось бороться с собственными
мускулами, прежде чем он смог повернуть голову и посмотреть на то, что его
преследовало.
- Коатлики! - крикнул он, и это одно - единственное слово, унесло за
собой весь запас воздуха из его легких.
Вот она. Вдвое выше любого мужчины. Обе ее змеиные головы наклонены к
нему. Глаза пылают красным светом ада. Раздвоенный язык ходит туда-сюда.
Она двинулась к нему, и лунный свет упал на ее ожерелье, сделанное из
человеческих рук и сердец, на ее юбку из извивающихся змей. Когда двойной
рот Коатлики испускал свист, ее живое одеяние начинало шевелиться и
вторить ей. Чимал лежал неподвижно. Теперь он уже был неспособен
испытывать страх. Он был готов к смерти, убежать от которой было
невозможно, и лежал, распростершись, словно на алтаре.
Богиня наклонилась над ним, и он разглядел, что она точно такая,
какой рисовали ее изображения на камне, вселяющая ужас и лишенная чего бы
то ни было человеческого, с когтями вместо рук. То были не тоненькие
крючки, как у скорпиона или рака, а длинные плоские когти, длиной с его
предплечье, и они жадно раскрылись, приближаясь к нему. Они сомкнулись на
его запястьях. Вырвали правую руку, потом левую. Еще две руки ожерелья.
- Я нарушил закон, оставил ночью свою деревню, пересек реку. Я
умираю, - его голос был не громче шепота, но немного окреп, когда в тени
застывшей и ожидающей богини он начал предсмертную песню:
Я ухожу,
Опускаюсь ночью в подземный мир.
Мы встретимся там скоро,
Измененными на этой земле...
Когда он кончил, Коатлики наклонилась ниже и вырвала его бьющееся
сердце.
2
Подле нее в маленьком глиняном горшке, заботливо установленном в тени
дома, чтобы не завял, стоял побег квиах ксохкилта, дождевого цветка, в
честь которого назвали ее. Встав на колени и склонившись перед ним, Квиах
шептала молитву, обращенную к богине цветка, прося защиты от темных богов.
Сегодня они настолько близко подступили к ней, что она едва могла дышать,
и лишь долголетняя привычка помогла ей тянуть жернов туда-сюда. Сегодня
шестнадцатая годовщина со дня - того дня, когда на берегу реки было
найдено тело Чимала, разорванное мстительной Коатлики. Всего через два дня
после праздника урожая. Почему ничего не случилось с ней? Коатлики должна
знать, что она нарушила табу, так же как и Чимал. И все же она жила. С тех
пор каждую годовщину того дня она проводила в страхе. И каждый раз смерть
миновала ее. До сих пор.
Нынешний год был самым худшим, потому что сегодня ее сына забрали в
храм на судилище. Несчастье, должно быть, разразится сегодня. Боги следили
все эти годы, ожидая этого дня, зная все это время, что сын ее, Чимал, был
сыном Чимала-попоки, человека из Заахила, нарушившего табу клана. Дыхание
вырвалось из ее груди громким стоном, и все же она продолжала управляться
с жерновом.
Тень долины наполнила сумраком ее дом, и она уже несла на ладонях
лепешки, готовая положить их на кумал над огнем, когда услышала медленные
шаги. Люди все дни заботливо избегали ее дом. Она не обернулась. То был
кто-то, кто шел сказать ей, что ее сын принесен в жертву, что он мертв. То
был жрец, пришедший за ней, чтобы отвести ее в храм во искупление греха,
совершенного шестнадцать лет назад.
- Мама, - сказал мальчик. Она увидела, как он с трудом прислонился к
стене дома, и, когда он шевельнул рукой, на стене осталась красная
отметина.
- Ложись здесь, - сказала она, торопливо вошла в дом за петлатлом,
потом расстелила этот травяной ковер возле двери, где еще был Свет.
Он был жив, они оба были живы, жрецы просто избили его! Она стояла,
сжимая руки, готовая заплакать, и тут он повернулся на ковре вниз лицом, и
она увидела, что избиты не только его руки, но и спина.
Он лежал спокойно и не отрываясь смотрел на долину, пока она
размешивала в горшке с водой целебные травы и промывала его раны; он
слегка вздрагивал при ее прикосновениях, но молчал.
- Можешь ли ты сказать своей матери, как это случилось? - спросила
она, глядя на его неподвижный профиль и пытаясь понять выражение его лица.
Она не могла сказать, о чем он думает. Так было всегда, даже когда он был
совсем мал. Казалось, его мысли были вне ее понимания, проходили мимо нее.
То было, наверное, частью проклятия: нарушивший табу должен страдать.
- Это была ошибка.
- Жрецы не совершают ошибок и не бьют мальчиков по ошибке.
- На этот раз они ее совершили. Я взбирался по скале...
- Значит, тебя побили не по ошибке: взбираться на скалу запрещается.
- Нет, мам, - терпеливо проговорил он, - взбираться на скалу не
запрещается. Запрещается взбираться на скалу при попытке уйти из долины:
таков закон, как его провозглашает Тецкатлипок. Но при этом разрешается
взбираться на скалы на высоту в три человеческих роста, если хочешь
достать птичьи яйца или по другим важным причинам, я же полез за птичьими
яйцами. Закон это разрешает.
- Если... если закон это разрешает, то почему тебя побили? - она села
на корточки и задумалась.
- Они не поняли закона и не были согласны со мной, и они пожелали
заглянуть в книгу, что отняло у них много времени. Сделав это, они
убедились, что я был прав, они ошибались. - Он холодно улыбнулся.
- И тогда они избили меня, потому, что я спорил со жрецами и поставил
себя выше их. - Он снова улыбнулся. В его улыбке не было ничего
мальчишеского.
- Так они и должны были поступить. - Она встала и слила себе на руки
немного воды из кувшина. - Ты должен знать свое место. Нельзя спорить со
жрецами.
Почти всю жизнь Чимал слышал эти или подобные им слова и давно уже
решил, что лучшим ответом на них служит молчание. Даже когда он изо всех
сил старался, чтобы его мать поняла его мысли и чувства, она не понимала
их. Так что лучше держать свои мысли при себе.
Сейчас это особенно необходимо, потому что он всем солгал. Он пытался
взобраться на скалу - птичьи яйца были лишь предлогом на тот случай, если
его обнаружат.
- Оставайся здесь и ешь, - сказала Квиах, ставя перед сыном его
вечернюю порцию еды - две сухие лепешки. - Когда съешь это, я сделаю
атолли.
Чимал посолил лепешку, оторвал от нее кусок и принялся медленно
жевать, наблюдая через раскрытую дверь дома за тем, как его мать движется
у очага, мешает варево в горшке. Сейчас она была спокойна. Страх ушел. Ее
типичные для ацтеков черты лица разгладились. Свет очага играл на
золотистых волосах, в голубых глазах. Она была очень дорога ему. Они были
в одном доме с тех пор, как отец Чимала умер, а это случилось, когда Чимал
был совсем маленьким. И в то же самое время он чувствовал себя таким
далеким от нее. Он не мог объяснить ей ничего из того, что так его
беспокоило.
Он сел и, когда мать принесла ему атолли, стал есть ее, заедая
кусочками лепешки. Она была густая и вкусная и восхитительно пахла медом и
перцем. Спина его и руки чувствовали себя лучше: кровь в тех местах, где
кнут касался кожи, перестала течь. Напившись из маленького горшка холодной
воды, он посмотрел в темнеющее небо. Над утесами на западе небо было
красным, как огонь, и на фоне его черными - то появляющимися, то
исчезающими - силуэтами парили грифы. Он наблюдал за ними до тех пор, пока
свет не стаял с неба и они не исчезли. Именно в том месте он и пытался
взобраться на скалу, а птицы были причиной, по которой он хотел это
сделать.
Появились звезды, холодные и блестящие, а из дома доносились звуки
каждодневной работы - мать стелила петлатлы на возвышения для сна.
Покончив с этим, она позвала его:
- Время спать.
- Я посплю немного здесь, воздух охладит мне спину. В голосе ее
послышалось волнение:
- Спать снаружи неверно, все спят внутри.
- Совсем немного, никто меня не увидит, а потом я зайду в дом.
Она промолчала, а он лег на бок и стал смотреть на звезды и круг над
головой, и сон не приходил к нему. В деревне было тихо, все спали. Он
снова задумался о грифах.
Он снова проверил свой план - шаг за шагом - и не смог найти в нем
ошибки. Или, вернее, нашел всего одну ошибку - то, что жрец проходил мимо
и увидел его. Остальная часть плана была превосходной, даже закон, который
позволял ему взбираться на утес, оказался таким, каким он его помнил. И
грифы действительно летали над тем самым местом над скалой. В конце
концов, не грифы ли являются тотемом его клана? День за днем, с тех пор
как он себя помнил, его интересовало это, он хотел знать, почему. Его
беспокоило и раздражало то, что он не знает причины, и так было до тех
пор, пока он не разработал свой план. Он имел право знать о них все.
Больше это явно никого не заботило. Он спрашивал многих людей, и
большинство из них вообще не думали ему отвечать, лишь отталкивали его со
своего пути, если он настаивал на ответе. А если и отвечали, то пожимали
плечами, смеялись и говорили, что таковы уж грифы, и тут же забывали о
своих словах. Им не было до этого дела. Ни детям, особенно детям, ни
взрослым, ни даже жрецам. Но его это интересовало.
У него были и другие вопросы, но он уже давно разучился спрашивать,
Ибо вопросы, не считая очевидных или таких, ответ на которые содержался в
священных книгах и известен жрецам, только сердили людей. На него начинали
кричать, могли даже ударить, хотя детей редко подвергали побоям, и Чимал
очень скоро понял: это происходит потому, что они сами не знают ответа. И
тогда он стал пытаться получить ответ собственными путями - как сейчас, с
этими грифами,
Это беспокоило его, потому что, хотя о грифах было известно многое,
оставалось еще, о чем не было известно - вернее, об этом даже не думали.
Грифы питаются падалью, это знает каждый, и он сам видел, как эти птицы
рвали останки грызунов и других птиц, Они устраивали свои гнезда в песке,
откладывали там яйца и растили своих птенцов. Это все, что они делали.
Больше о них никто ничего не знал.
Но была еще одна причина, почему они все время кружат над одним и тем
же местом на скале. Он сердился на свое незнание и на тех людей, которые
не желали помочь ему узнать или не желали его слушать, и гнев этот не был
стерт недавними побоями. Он не мог спать, не мог даже сидеть. Он встал,
невидимый в темноте, и постоял, сжимая и разжимая кулаки. Потом, повинуясь
инстинкту, он двинулся прочь от дома, мимо спящих домов деревни Квилап.
Пусть люди не ходят по ночам, это не табу, просто нечто такое, чего не
делают. Его это нисколько не беспокоило, он чувствовал в себе полную
уверенность. На краю пустыни он остановился, посмотрел на темный барьер
скал и вздрогнул. Следует ли ему идти туда сейчас и попробовать
взобраться? Осмелится ли он сделать ночью то, что ему было запрещено
делать днем? Его ноги сами ответили на этот вопрос, понеся его вперед. Это
должно быть достаточно легким делом, потому что он отметил трещину,
которая, казалось, шла по уступу почти у того места, над которым вились
грифы. Москит больно укусил его в ногу, когда он свернул с тропы и начал
пробираться среди зарослей кактусов. Когда он достиг поля с растениями
маги, идти стало легче, и он пошел прямо среди ровных рядов и шел так,
пока не достиг основания утеса,
Лишь очутившись здесь, он осознал, насколько он испуган. Он
внимательно огляделся, но никого не было видно. За ним явно не следили.
Ночной воздух холодил его ноги, и он вздрогнул; его руки и спина все еще
болели. Если его увидят взбирающимся на скалу теперь, его ожидают куда
худшие беды, чем битье кнутом. Он вздрогнул сильнее, обхватил себя руками
и устыдился своей слабости. Быстро, раньше, чем сомнения успеют
закопошиться в нем с новой силой и заставят повернуть назад, он принялся
шарить по камню, пока не нащупал горизонтальную трещину, а нащупав, полез
вверх.
Теперь, когда он двигался, ему было легче - для раздумий не
оставалось времени, все внимание уходило на движения рук и ног. Он миновал
птичье гнездо - объект его утреннего набега - и только здесь почувствовал
легкий приступ малодушия. Теперь он явно находился на высоте, большей, чем
три человеческих роста. Однако он не собирается взбираться на вершину
скалы, так что по-настоящему он закон не нарушает.
... Кусочек камня вылетел у него из-под пальцев, и он едва не упал.
Волна страха мгновенно заглушила все беспокойства. Он вскарабкался еще
выше.
Под самым уступом Чимал остановился отдохнуть, вжав пальцы ног в
трещину. Над его головой навис выступ, и обходного пути, казалось, не
было. Он внимательно оглядывал камень, чернотой выступающий на фоне
звездного неба, потом его взгляд коснулся долины, он содрогнулся и плотнее
прижался к скале: до сих пор он не представлял себе, насколько высоко
забрался. Далеко внизу стелилось темное подножие долины с деревней Квилап,
перерезанное вдали впадиной глубокой реки. Он мог разглядеть даже
очертания другой деревни - Заахил - и далекую стену каньона. То было табу
- по ночам по реке гуляет Коатлики, а один взгляд ее змеиных голов убивает
мгновенно смотрящего на них и отправляет его в подземный мир. Он вздрогнул
и повернулся лицом к камню. Твердая скала, холодный воздух, тишина и
одиночество действовали на него угнетающе.
Трудно было сказать, сколько времени он провел так, но несколько
минут должно было пройти обязательно, потому что пальцы его ног успели
онеметь. Все, что ему сейчас хотелось, - это благополучно вернуться на
землю, казавшуюся такой невозможно далекой, и лишь тлевшее в нем пламя
злости не позволяло ему это сделать. Он, конечно, спустится, но прежде
узнает, насколько велик выступ над его головой. Если обойти его
невозможно, придется возвращаться. Можно будет считать, что он сделал все
от него зависящее. Ощупав грубые края навеса, он установил, что тот
действительно проходит вдоль всей кромки выступа, но с одного края был
отбит большой кусок. Должно быть, его когда-то увлек за собой падающий
камень. Путь наверх есть, Цепляясь пальцами за камень, он карабкался
наверх до тех пор, пока голова его не оказалась на одном уровне с выступом.
Что-то черное налетело на него, ударило по голове, обдало волной
мерзости и грязи. Приступ неосознанного страха заставил его скрюченные
пальцы буквально прирасти к камню, иначе он просто упал бы. Потом чернота
расступилась, превратившись в огромного хищника, неуверенно
прокладывающего себе путь во мраке. Чимал громко засмеялся. Бояться было
нечего. Он достиг нужного места и вспугнул сидевшую там птицу - вот и все.
Он выбрался на уступ и выпрямился. Скоро должна была взойти луна, свет ее
уже посеребрил облака на востоке, подсветил небо и притушил звезды. Уступ
лежал перед ним - пустой, лишенный присутствия других птиц, хотя и
насыщенный мерзким запахом их пребывания здесь. На нем не было ничего
интересного, кроме черного отверстия пещеры в каменной стене, что
возвышалась перед ним. Он наклонился над ним, но в глубине пещеры было
темно и разглядеть что-либо было невозможно. Он сделал шаг вовнутрь и
силой заставил себя остановиться. Что там, собственно, может оказаться?
Скоро взойдет луна, и ему станет ясно видно. Ждать недолго.
Здесь, наверху, где ветер гулял, как хотел, было холодно. Но он не
замечал этого. С каждым мгновением небо становилось все более светлым, и
темнота отступала и отступала от входа в пещеру. Когда лунный свет
сделался в ней полным хозяином, он почувствовал себя обманутым. Смотреть
здесь было не на что. Пещера была самой обычной пещерой, просто выемкой в
скале, и длина ее не превышала двух человеческих ростов. В ней не было
ничего, кроме камней, больших камней. Пол пещеры был усеян ими. Он пнул
ногой ближайший из них и мгновенно отдернул ногу. Это не камень... Но что
же тогда? Он наклонился и поднял это. Пальцы показали ему, что это такое,
в то же самое мгновение, когда и нос узнал знакомый запах. Мясо. Ужас
повлек его назад и едва не увел за выступ, навстречу смерти. Он
остановился у самой кромки, дрожа и вновь и вновь вытирая о камень руки.
Мясо. Плоть. И он коснулся его, куска, превышающего фут, куска около
двух футов длиной, а толщиной почти в длину его руки. В праздничные дни он
ел мясо и видел, как мать готовила его. Рыба или маленькие птицы,
пойманные в гнездах, или, лучше всего, гвайолот, индюшка со сладким белым
мысом - разделенные на куски и лежащие на банановом пере или лепешках. Но
насколько велик самый большой кусок мяса от самой большой птицы? Есть лишь
одно существо, чьи куски плоти могут бить такими большими.
Человек. Удивительно, как он остался жить, пробираясь вниз, за уступ.
Но его молодые сильные пальцы рук, действуя в полном согласии с пальцами
ног, знали свое дело, и он невредимым спустился вниз. Сам спуск не остался
в его памяти. Поток его мыслей разбивался на отдельные фрагменты, как
струя воды на капли, стоило ему вернуться в памяти к увиденному. Мясо
людей, принесенных в жертву богам запилотов, помещалось сюда в пищу
хищникам. Он видел это. Будет ли его тело избрано следующим источником этой
пищи? Когда он достиг подножия, его тело била такая дрожь, что он упал и
лежал неподвижно, прежде чем нашел в себе силы пробраться через пески и
доковылять до деревни. Физическая усталость заслонила собой часть ужаса, и
он начал понимать, насколько опасно для него быть обнаруженным сейчас
здесь. Он лег и тихо пополз мимо спящих коричневых домов с маленькими
темными окнами-глазами. Он полз так до тех пор, пока не достиг
собственного дома. его петлатл все еще лежал там, где он его оставил.
Казалось невероятным, что ничего не изменилось за то бесконечное время,
которое он провел вне дома. Он поднял ковер, внес его в дом и расстелил у
потухшего, но все еще теплого очага. Натянув на себя одеяло, он мгновенно
заснул, стремясь как можно скорее уйти от того реальном мира, который
внезапно сделался страшнее самого ужасного кошмара.
3
Число месяцев равно восемнадцати,
А восемнадцать месяцев называются годом.
Третий месяц называется Тозозтонтли
И приходит тогда, когда сеют зерно.
И тогда бывают игры и празднества в честь дождя,
Чтобы он скорее пришел и дал урожай в седьмом месяце.
Потом в восьмом месяце молящиеся будут просить
Дождь уйти и не портить урожай...
Бог дождя, Тлалок, был в этот год очень несговорчив. Он всегда был
капризен, и, возможно, не без причины, потому что уж очень многого от него
требовали. В один месяц молодым побегам отчаянно требовался дождь, в
другие урожаю были необходимы ясное небо и солнечный свет. Тем не менее
Тлалок не приносил дождя или приносил его слишком мало, и люди голодали,
потому что урожай был слишком мал. Сейчас он вообще ничего не слушал.
Солнце припекало с безоблачного неба, и один жаркий день следовал за
другим. Лишенные воды, маленькие побеги нового урожая, почти прижатые к
сухой, потрескавшейся земле, были значительно меньше, чем должны были
быть, и казались серыми и усталыми. Между рядами растений бились и
причитали почти все жители деревни, пока жрец выкрикивал свою молитву, а
облака пыли поднимались высоко в нагретом воздухе.
Для Чимала плач был делом нелегким. Почти у всех остальных слезы
ручьями текли по щекам - слезы, которые должны были тронуть сердце бога
дождя с тем, чтобы струи пущенного им дождя побежали такими же обильными
потоками. Ребенком Чимал никогда не принимал участия в подобных
представлениях, но теперь, по достижении двадцатого года, он стал взрослым
и должен был делить заботы и обязанности взрослых. Он шаркал ногами по
твердой почве и думал о голоде, что должен прийти, и о боли в животе, но
эти мысли вызвали у него не слезы, а гнев. Потирание глаз вызвало лишь
боль в них. В конце концов, когда никто не видел, он смочил их слюной и
провел влажные линии по щекам.
Конечно же, женщины плакали лучше всех. Они причитали и мотали
головами, так что их желтые волосы в конце концов развивались и путанными
прядями падали на плечи. Когда слезы их становились не такими обильными
или вообще иссякали, мужчины били их наполненными соломой мешками.
Кто-то задел Чимала за ногу и обдал его своим теплом, громко плача.
Он прошел немного дальше, но через мгновение вновь почувствовал рядом с
собой присутствие том же человека. Это была Малиньчи, девушка с круглым
лицом и округлым телом. Плача, она смотрела на него широко раскрытыми
глазами. Рот ее был открыт, и ему было видно черное отверстие в ряду белых
зубов - девочкой она упала на камень и выбила один из верхних зубов.
Потоки слез лились из ее глаз, и нос активно помогал им. Она была на вид
ребенком, но ей исполнилось шестнадцать, так что теперь она считалась
взрослой женщиной. Во внезапном приступе гнева он принялся бить ее мешком
по плечам и спине. Она не отпрянула и вообще, казалось, не заметила этого,
но ее круглые, наполненные слезами глаза продолжали неотрывно смотреть на
него - такие же бледно-голубые и лишенные теплоты, как зимнее небо.
В следующем ряду, таща за собой собаку, прошел старый Атототл. Он
направлялся к жрецу. Поскольку он был касиком, главным в Квилапе
человеком, он пользовался этой привилегией. Чимал проложил себе путь в
устремившейся за ним толпе. На краю пола ждал Китлаллатонак. Он выглядел
устрашающим в своем старом черном одеянии, запятнанном кровью. Атототл
подошел к нему, протянул руки, и оба мужчины склонились над визжащей
собакой. Она смотрела на них, высунув язык и тяжело дыша от жары.
Китлаллатонак, выполняя свою обязанность верховного жреца, вонзил в грудь
животного черный обсидиановый нож. Потом с достигнутым практикой умением
он вырвал из груди еще бьющееся сердце и высоко поднял его как
жертвоприношение Тлалоку, позволяя каплям крови стекать в стебельки
растений.
Больше ничего сделать было нельзя. Но небо продолжало оставаться
безоблачным, все так же лились с него потоки жары. Один за другим
несчастные жители деревни побрели прочь с поля. Чимал, который всегда
ходил один, не удивился, заметив позади себя Малиньчи. Тяжело переставляя
ноги, она молчала, но молчание это длилось недолго.
- Теперь непременно пойдет дождь, - сказала она в слепой уверенности.
- Мы плакали и молились, а жрец принес жертву.
"Но мы всегда плачем и молимся, - подумал он, - а дождь то идет, то
не идет. А жрецы в храме хорошо поедят сегодня - у них будет добрая жирная
собака". Вслух же он сказал:
- Дождь непременно пойдет.
- Мне шестнадцать, - проговорила она, и когда он не ответил,
добавила: - Я хорошо готовлю лепешки и я сильная. Однажды у нас не было
маиса, зерно было неочищено и не было даже известковой воды, чтобы сделать
лепешки, и тогда моя мать сказала...
Чимал не слушал. Он погрузился в свои мысли и позволил ее голосу течь
мимо него, как ветер, не задевая его чувств. Они шли рядом к деревне.
Что-то задвигалось наверху, вынырнуло из жара солнце и скользнуло по небу
к серой стене западного утеса за домами. его глаза следили за этим
хищником, направляющимся к тому выступу скалы... Но хотя взгляд его был
устремлен на птицу, мыслями он был далеко от нее. Ни скала, ни птица не
были важны - они ничего для нет не значили. Существовали вещи, думать о
которых не стоило. Они продолжали идти, и лицо его было мрачным и
неподвижным, хотя мысли являли собой средоточие горячих, раздраженных
споров. Вид птицы и воспоминание о той ночи на скале - все это можно было
забыть, но мешает умоляющий полос Малиньчи.
- Мне нравятся лепешки, - сказал он, осознав, что голоса больше не
слышно.- Я больше всего люблю их есть... - И вновь, подстегнутый его
интересом, зажурчал голос, и он вновь перестал обращать на него внимание.
Но тлевшая в нем искорка раздражения все не гасла и не погасла даже тогда,
когда он, внезапно повернувшись, оставил Малиньчи и направился к дому.
Его мать была у метатла. Она молола зерно к вечерней еде - на ее
приготовление уходило два часа. Такова была женская работа. Она подняла
голову и кивнула ему, не прерывая обычных движений:
- Я вижу там Малиньчи. Она хорошая девушка и очень прилежно работает.
Малиньчи стояла в обрамлении дверного проема, уверенно попирая пыль
босыми ногами. Округлые полные груди выступали под падающим с плеч
хайпилом. Руки она держала опущенными и сжатыми в кулаки, как будто
ожидала чего-то. Чимал отвернулся, лег на циновку, выпил холодной воды из
кувшина.
- Тебе почти двадцать один, сын мой, - с раздражающим спокойствием
проговорила Квиах, - пора присоединиться к клану.
Чимал знал все это, но, зная, не принимал. В 21 мужчина должен
жениться; в 16 девушка должна выйти замуж. Женщине нужен мужчина, чтобы он
приносил для нее еду; мужчине нужна женщина, чтобы она готовила для нет
еду. Вождям клана надлежало решать, кому на ком нужно жениться, чтобы
принести большую пользу клану, куда приглашать сваху...
- Пойду посмотрю, нельзя ли добыть немного рыбы, - сказал он внезапно
и достал из углубления в стене свой нож. Мать ничего не ответила ему; ее
низко склоненная голова покачивалась в такт работе. Малиньчи ушла, и он
торопливо направился между домами к тропе, что вела на юг, мимо кактусов и
камней к краю долины. Все еще было очень жарко, и когда тропа побежала по
краю оврага, ему стала видна река, мелевшая в это время года. Но в ней еще
была вода, и от нее тянуло прохладой. Он торопливо шел к пыльной зелени
деревьев у входа в долину, и по мере того, как он шел, каменные стены
впереди как будто смыкались теснее. Здесь, под деревьями, было прохладнее.
Одно из деревьев упало с тех пор, как он был здесь в последний раз, -
можно будет принести домой растопки для очага.
Потом он достиг водоема у скал. Взгляд его остановился на тонкой
струйке водопада, падающей сверху. Вода собиралась в пруд, и хотя он стал
сейчас меньше, с обильной тиной по краям, но в середине, Чимал это знал,
было еще глубоко. Здесь должна быть рыба, большая рыба со сладким мясом на
костях, прячущаяся под камнями уступа. Он срезал ножом тонкую ветку и
заострил ее.
Растянувшись на животе на нависающем над водой уступе, он заглянул в
прозрачные глубины пруда. Мелькали серебряные искорки - след движения рыбы
в тени. Она была вне досягаемости. Воздух был сухим и горячим; отдаленное
пение птицы в лесу казалось в тишине неестественно громким. Зопилоты были
птицами, и они питались всеми видами мяса, даже человеческого, он сам в
этом убедился. Когда? Пять или шесть лет назад?
Как всегда, его мысли ускользнули прочь от этот воспоминания, но на
этот раз с небольшим успехом. Горячая волна раздражения, что уже трогала
его в поле, вновь захлестнула его, и во внезапном приступе гнева он
ринулся навстречу этому воспоминанию. Что он, собственно, видел? Куски
мяса. Может быть, то был кролик или армадильо? Нет, он не мог в такое
поверить. Человек был единственным существом, достаточно большим, чтобы
стать источником подобной плоти. Один из богов положил их туда, возможно,
Микстес, бог смерти, чтобы кормить своих слуг - хищников, приглядывающих
за мертвыми. Чимал видел этот дар богов и убежал - и с ним ничего не
случилось. Со времени той ночи он молча ходил в ожидании мщения, но оно не
пришло.
Куда ушли годы? Что произошло с мальчиком, что вечно находился в
состоянии беспокойства, вечно задавал вопросы, на которые не было ответов?
Раздражение сделалось еще более сильным, и Чимал выпрямился, поднял голову
и посмотрел на небо, туда, где над каменной стеной, подобно черной печной
дверце, парил хищник. "Я был мальчиком, - сказал Чимал, почти вслух
произнеся эти слова и впервые принимая когда-то случившееся. - Я был полон
страха и спрятался внутри себя, ушел в себя, как рыба уходит в тину. Но
почему это беспокоит меня теперь?"
Он быстро огляделся, как будто ища, ком убить. Теперь он мужчина, и
люди уже не оставят его в покое, как делали это, пока он был ребенком. На
него наложены обязанности, он должен делать новые для себя вещи. Он должен
взять жену и построить дом, иметь семью, становиться старше и в конце
концов...
- Нет! - крикнул он так громко, как только мог, и прыгнул с камня.
Вода, холодная от талом снега, смыкалась вокруг нет, давила на него, и он
нырнул глубже. Его открытые глаза видели окружающую его тенистую синеву и
морщинистую, испещренную пятнами света поверхность воды над ним. Здесь был
другой мир, и он хотел остаться здесь, вдали от своем мира. Он погружался
все глубже, пока не почувствовал боль в ушах, а руки его не коснулись
тины, пластами лежавшей на дне пруда. Но тут, хотя он продолжал думать о
том, что хотел бы здесь остаться, ему стеснило грудь, и, независимо от его
воли, руки его сделали все, чтобы вынести тело на поверхность. Рот его
открылся, тоже не дожидаясь сигнала, и в грудь хлынул поток горячего
воздуха.
Выбравшись из пруда, он остановился на краю уступа. Вода стекала с
его одежды, хлюпала в сандалиях. Он посмотрел на каменную стену и водопад.
Он не может оставаться вечно в подводном мире. И тут, во внезапном
приступе понимания, он осознал, что не может также оставаться и в мире его
долины. Если бы он был птицей и мог улететь прочь! Когда-то из долины был
выход, и то были, должно быть, удивительные времена, но землетрясение
положило этому конец. Мысленно он видел болото на другом конце длинной
долины, рядом с основанием огромного валуна и его уступов, которые
закрывали проход. Вода медленно сочилась между камнями, и птицы пролетали
наверху, но для людей долины прохода не было. Они били во власти огромных
валунов и еще более могущественного проклятия. То было проклятие Омейокана
- бога, чье имя никогда не произносится вслух громко, но лишь шепотом.
Говорили, что люди забыли богов, храм стоял засыпанный песком, а
жертвенный алтарь был сух. И в один день и в одну ночь Омейокан стал
трясти холмы и тряс их, пока они не упали и не отгородили долину от
остального мира. И пять раз по сто лет должно было пройти, прежде чем
выход откроется вновь - если люди будут исправно служить все это время
храму. Жрецы никогда не говорили, сколько времени уже прошло, да это и не
имело значения: наказание все равно не окончится раньше, чем окончится их
жизнь.
Каков же внешний мир? В нем были горы, это он знал. Ему были видны их
пики вдали и снега, что белели на склонах зимой и превращались в узкие
полоски на северных склонах летом. Больше он о нем ничего не знал. Там
должны были быть деревни, похожие на его собственную, в этом он был
уверен. Но что еще? Должно быть, люди, живущие там, знали то, чего не
знали его соплеменники - например, где искать металл и что с ним делать. В
деревне еще сохранилось несколько топоров и ножей, считающихся сокровищем:
сделанные из сверкающего вещества, которое называли железом, они были
мягче, чем инструменты из черного стекла, но не ломались, и их можно было
затачивать снова и снова. А у жрецов была шкатулка, сделанная из железа и
украшенная драгоценностями. Эту коробку они показывали людям в дни особых
празднеств.
До чего же ему хотелось увидеть мир, сотворивший эти вещи! Если бы
только он мог уйти, то непременно ушел бы... Если бы только был путь...
Тогда бы даже боги не остановили его. Но, подумав об этом, он низко
склонил голову и поднял руки, ожидая удара.
Боги непременно остановят его. Коатлики по-прежнему ходит и
наказывает, ему приходилось видеть ее лишенных рук жертв. Убежать
невозможно.
Он снова впал в оцепенение, и это было хорошо. Если ничего не
чувствуешь, то не можешь быть и наказан. Его нож лежал на камне в том
месте, где он его оставил. Он вспомнил о том, что нужно захватить его,
потому что нож этот стоил ему многих часов работы. Но и о рыбе, и о
растопке очага он забыл - он прошел мимо упавшего дерева, даже не взглянув
на него. его ноги сами находили тропу, и продолжая оставаться в
благословенном оцепенении, он смотрел на деревню, видневшуюся сквозь
деревья.
Когда тропа побежала вдоль обмелевшей реки, ему стали видны храм и
школа на дальнем берегу. Мальчик из другой деревни, Заахил, чьего имени
Чимал не знал, махал кому-то с обрыва, звал кого-то, сложив руки у рта
чашечкой. Чимал остановился и прислушался...
- Храм... - кричал он и произносил еще какое-то слово, похожее на
"Тецкатлипок". Чимал понадеялся, что слово только похоже на это имя, ибо
нельзя было произносить вслух имя Повелителя Неба и Земли, от которого
зависело, насылать пугающие болезни или исцелить. Мальчик, поняв, что его
не слышно, спустился по откосу, перебрался через узкий поток воды. Когда
он подбежал к Чималу, то тяжело дышал, но глаза его были широко распахнуты
от удивления.
- Попока, мальчик из нашей деревни - ты знаешь его? - Не дожидаясь
ответа, он затараторил: - У него были видения, и он рассказал о них
остальным, а жрецы слышали и видели его, и они сказали, что... Тецкатлипок,
- он был так взволнован, что перескакивал через слова, но это имя
вырвалось у него особенно громко, - овладел им, Его забрали в храм -
пирамиду.
- Почему? - спросил Чимал, зная ответ до того, как он его услышал.
- Китлаллатонак освободит бога.
Они, конечно, должны идти туда, потому что при такой важной церемонии
должен присутствовать каждый. Чимал не хотел этого видеть, но протестовать
не стал - быть там было его обязанностью. Когда они дошли до деревни, он
оставил мальчика и направился к своему дому, но его мать уже ушла, так же,
как и большинство остальных. Он убрал на место нож и по хорошо
утрамбованной тропе направился к храму, в долину. Молчаливая толпа
собралась у основания храма, но и с того места, где он остановился, ему
все было ясно видно. На уступе стоял черный резной камень, испещренный
отверстиями и пятнами, оставленными за много лет кровью. Непротестующего
юнца привязали к этому камню. Один из жрецов стоял над ним. Он дунул через
бумажный конус, и белое облако покрыло лицо юноши. Йахтли, порошок из
корней того растения, что заставляет человека засыпать, когда он
бодрствует, и делает нечувствительным к боли. К тому времени, как появился
Китлаллатонак, другой жрец обрил голову мальчика, подготовив его к началу
ритуала. Дрожь прошла по телу юноши, когда с его черепа был срезан кусок
кожи, но он не вскрикнул. Процедура началась.
Когда начали долбить череп, по толпе прошло движение, и безо всяких к
тому усилий Чимал оказался в первом ряду. Все детали процедуры сделались
для нем болезненно ясными. Верховный жрец проделал в черепе несколько
отверстий и соединил их между собой.
- Теперь ты можешь выходить, Тецкатлипок, - сказал жрец, и при звуках
этого имени толпу окутала гробовая тишина. - Говори же, Попока, - сказал
он мальчику. - Что ты видел? - произнеся эти слова, жрец опустил в
отверстие кусочек блестящей ткани. Мальчик ответил тихим стоном, и его
губы шевельнулись:
- Кактус... на высокой гряде у стены... с плодами на колючках, и было
поздно, а я не закончил... Даже если бы солнце село, я должен был бы быть
в деревне к наступлению темноты... Я повернулся и увидел...
- Иди же сюда, Тецкатлипок, выход здесь, - сказал Верховный жрец и
глубоко погрузил нож в рану.
- Увидел свет богов, идущий ко мне, когда солнце... - мальчик
вскрикнул, тело его дернулось, и он затих.
- Тецкатлипок ушел, - сказал Китлаллатонак, опуская инструменты в
чашу. - Мальчик свободен.
"Тоже мертв", - подумал Чимал и повернул прочь.
4
Теперь с приближением вечера стало прохладнее. Солнце не так нещадно
палило спину Чимала, как утром. Покинув храм, он устроился на белом песке
на берегу реки и сидел, глядя на узкий поток вяло струящейся воды. Вначале
он не понял, что привело его сюда, а потом, когда осознал, чем
направлялось его сознание, страх пригвоздил его к месту. Это день смерти
оказался очень волнующим для него, а смерть Попоки накалила фрагменты его
мыслей, превратив их в единую кипящую массу. Что видел мальчик? Мог ли он
тоже это увидеть? Умер бы, если б увидел?
Когда он поднялся, ноги едва не подкосились под ним - он слишком
долго сидел на корточках, и вместо того, чтобы перепрыгнуть через реку, он
побрел по ней. Ранее он хотел умереть под водой, но ему это не удалось,.
так что какая в том разница, если он умрет сейчас? Жизнь здесь была... как
это звучит нужное для выражения ее сущности слово?.. невыносимой. Мысль о
бесконечной череде дней впереди казалась более ужасной, чем мысль о
простом акте умирания. Мальчик что-то видел, боги овладели им для того,
чтобы он это увидел, и жрецы убили его за то, что он это видел. Что же
могло быть таким важным? Он не мог себе это представить... да это и не
было важным. Все новое в этой застывшей долине было для него не испытанным
еще ощущением.
Оставаясь у болота на северном краю долины, он был невидим. Обогнул
поля, что замыкали Заахил. Земля здесь стояла брошенная. Не было ничего,
кроме кактусов и москитов, и никто не увидел, как он прошел. Теперь тени
далеко протянули свои пурпурные пальцы, и он торопился, стараясь достичь
западного склона за Заахилом до захода солнца. Что мог видеть мальчик?
Существовала лишь одна гряда кактусов с плодами, подходящая под
описание. Она находилась на вершине длинной гряды из обломков валунов и
песка. Чимал знал, где она находится, и когда он достиг ее, солнце как раз
садилось за отдаленными пиками гор. Он вскарабкался на все четыре уступа
склона к кактусам, потом поднялся к вершине самом большого валуна. Высота
могла иметь что-то общее с тем, что увидел Попока. Так что чем выше он
поднимется, тем будет лучше. С того места, где он стоял, перед ним
открывалась вся долина с деревней Заахил перед ним, темной ниткой реки за
ней, а еще дальше - его собственной деревней. Выступающая часть скалы
скрывала за собой водопад в южном конце долины, но болота и гигантские
камни на его северном краю были ясно видны, хотя теперь, когда солнце
скрылось, темнота быстро опускалась на землю. Вот исчезли последние следы
солнца. Ничего не осталось. Небо из красном превратилось в
глубокопурпурное, и он уже собирался спускаться с валуна, на котором стоял.
И тут его коснулся луч золотого света.
Это длилось лишь мгновение. Если бы он не смотрел пристально в нужном
направлении, он ничего бы не увидел. Золотая нить, тонкая, как частица
огня, яркая, как отражение света в воде. Но никакой воды там не было,
только небо. Что же это такое?
Внезапно до его сознания дошло, где он находится и как сейчас поздно,
и страх пронзил его тело. Над его головой появились первые звезды, а он
так далеко от своей деревни, от своего берега реки.
Коатлики!
Забыв обо всем другом, он слез с валуна, спрыгнул на песок и
припустился бежать. Было почти темно, теперь все должны сидеть,
склонившись над вечерней едой. Он направился прямо к реке. Страх гнал его
вперед, мимо рядов окутанных тьмой кактусов. Коатлики! Она не была мифом -
ему приходилось видеть ее жертвы. Неспособный рассуждать разумно, он
мчался, как испуганное животное.
Когда он достиг берега реки, тьма совсем опустилась, и единственным
светом, показывающим ему путь, был свет звезд. Вдоль берега внизу было
совсем темно, и именно там бродила Коатлики. Он колебался, дрожал,
неспособный заставить себя окунуться в эту глубокую тьму.
А потом издали, справа, оттуда, где находилось болото, до него
донеслось шипение. Она!
Не колеблясь больше, он бросился вперед, прокатился по мягкому песку
и бросился в воду. Шипение повторилось. Сделалось ли оно громче? Цепляясь
за землю скрюченными от ужаса пальцами, он взобрался на противоположный
берег и, со всхлипами забирая в себя воздух, бросился через поля. Он не
останавливался до тех пор, пока перед ним не замаячила крепкая стена. При
виде первого строения, он рухнул на землю и остался лежать, царапая землю
пальцами и тяжело дыша. Сюда Коатлики не придет.
Когда к нему вернулась способность нормально дышать, он встал и тихо
побрел между домов к собственному дому. Его мать переворачивала лепешки на
кумале. Когда он вошел, она подняла голову.
- Ты очень поздно.
- Я был в другом доме. Он сел и потянулся к кувшину с водой, но потом
передумал и взял сосуд с окти. Сок маги мог принести с собой опьянение, но
одновременно с этим счастье и покой. Как мужчина, он мог пить его, когда
хотел, но пока еще не пользовался этой свободой. Его мать наблюдала за ним
краем глаза, но ничего не сказала. Он сделал очень большой глоток, а потом
едва справился с овладевшим им кашлем.
Ночью, во сне, он все время слышал грохот, и ему казалось, что голова
его попала в расщелину между камнями и что ей очень больно. Внезапная
вспышка света, полоснувшая его по закрытым глазам, заставила его
проснуться, и он остался лежать в темноте, наполненный безотчетным
страхом, пока грохот становился тише и исчезал. Только тогда до его
сознания дошло, что идет сильный дождь. Шум дождя по травяной крыше - вот
что проникло в его сны. Потом вновь вспыхнул свет, и на какое-то время
страшное голубое сияние осветило все, что находилось в доме: очаг, горшки,
силуэт матери, беззвучно спавшей на своем петлатле перед дверью, ручеек
воды, бежавшей по земляному полу. Свет исчез, и снова загремел гром. Он
был таким раскатистым, что заполнил, должно быть, всю долину. Когда боги
играют, говорили жрецы, они разрушают горы и раскидывают гигантские
валуны, как бросили их, закидывая выход из долины.
Голова Чимала болела, когда он сел; значит, эта часть сна была
правдой. Он выпил слишком много окти. Его мать беспокоилась, он припомнил
это теперь, потому что пьянство считалось священной вещью и полного
опьянения можно было достигать лишь в дни празднеств. Что ж, он устроил
свой собственный праздник. Он откинул циновку и шагнул под дождь, позволив
ему омыть запрокинутое кверху лицо и побежать по телу. Влага полилась в
его открытый рот, и он проглатывал эту сладкую жидкость. Голове его стало
лучше, а кожа хранила приятное ощущение чистоты. И теперь будет вода для
побегов, и урожай еще сможет оказаться хорошим.
Вспышка вновь осветила небо, и он сразу вспомнил о полосе света,
виденной им после захода солнца. Может ли этот свет быть тот же
происхождения? Нет, этот свет извивался и змеился, а тот был прямым, как
стрела.
Дождь перестал быть для него приятным: ему стало холодно и не
хотелось думать о том, что он видел накануне вечером. Он повернулся и
быстро вошел в дом.
Утром сны медленно выпустили его из своих объятий, как и каждый день
в его жизни. Мать была уже на ногах и разводила очаг. Она ничего не
сказала, но даже повернутая к нему спина выражала неодобрение.
Дотронувшись до лица, он обнаружил, что подбородок его густо зарос
щетиной: ему давно бы стоило о нем позаботиться. Он наполнил сосуд водой и
покрошил копалксотл, сухой корень мыльного дерева. Потом, взяв сосуд и
нож, прошел за дом, где его встретили первые лучи солнца. Тучи разошлись,
день обещал быть ясным. Он густо намылил лицо и нашел на уступе камня
лужицу, в которой ясно виднелось его отражение. Это помогало при бритье.
Решив, что его щеки достаточно гладкие, он провел по ним ладонями и
снова наклонился над лужицей, проверяя, не оставил ли он небритым
какой-нибудь кусочек. Лицо, глядевшее на нем из воды, показалось ему почти
незнакомым, так он изменился за последние несколько лет. Подбородок его
стал широким и квадратным и отличался от подбородка его отца, про которого
все люди говорили, что он был хрупкого сложения. Даже теперь, когда он
находился один, губы его были твердо сжаты, и рот казался таким же
твердым, как линия, проведенная на песке. Опыт многих лет молчания. Даже
серые глаза под густыми темными бровями таили, казалось, скрытое
выражение. Белокурые волосы, подстриженные ровной линией, падали на плечи
и обрамляли высокий лоб. Мальчик, которого он хорошо знал, ушел, уступив
место мужчине, которого он не знал. Что означали странные события
прошлого, мучившие его, и еще более странные события настоящего? Почему он
не мог жить в мире, подобно остальным?
Он осознал чьи-то шаги за своей спиной, и его изображение в воде
шевельнулось. Куаухтемок, вождь его клана, строгий, неулыбающийся.
- Я пришел поговорить с тобой о твоей свадьбе, - сказал он.
Встав рядом с вождем, Чимал обнаружил, что он на несколько дюймов
выше его - им давно уже не приходилось стоять рядом. Что бы он ни сказал,
все казалось неверным, поэтому он промолчал. Куаухтемок сощурился на
солнечный свет и потер подбородок мозолистыми от работы пальцами.
- Мы должны держать клан в единении. Такова, - он понизил голос, -
воля Омейокана. Есть девушка Малиньчи, она в нужном возрасте, и ты в
нужном возрасте. Вы поженитесь вскоре после праздника урожая. Ты знаешь
девушку?
- Конечно, я ее знаю. Поэтому я и не хочу на ней жениться.
Куаухтемок был удивлен. У него не только расширились глаза, но он
даже тронул щеку в жесте, который означал "я удивлен".
- Твое желание не имеет значения. Тебя учили повиновению. Никакая
другая девушка не подходит, так сказала сваха.
- Я не хочу жениться ни на этой девушке, ни на какой другой. Не
теперь. Я не хочу сейчас жениться...
- Ты был очень странным, когда был мальчиком, и жрецы знали об этом,
и они побили тебя. Тебе это пошло на пользу, и я думал, что с тобой все
будет хорошо. Теперь же ты говоришь так, как говорил, когда был маленьким.
Если ты не сделаешь того, что я тебе велю, тогда... - он заколебался,
выбирая решение, - мне придется сказать жрецам.
Перед глазами Чимала внезапно возникло видение черного ножа на белой
голове Попоки. Если жрецы решат, что им завладел бог, они пожелают
освободить его от этой ноши. Да, так оно и будет, понял он с внезапной
ясностью. Лишь два пути открыты перед ним, большего выбора никогда не
было. Он может сделать то, что делали другие, или же он может умереть.
Выбор в его руках.
- Я женюсь на девушке, - сказал он и повернулся, чтобы набрать ночной
земли и отнести ее в поле.
5
К то-то передал чашку с окти, и Чимал уткнулся в нее лицом, вдыхая
кислый, сильный запах, прежде чем начал пить. Он один сидел на новой
травяной подстилке, но со всех сторон был окружен шумными членами клана
его и Малиньчи. Они болтали, даже кричали, чтобы их было слышно, в то
время как молодые девушки разносили кувшины с окти. Все они размещались на
песчаной территории, сейчас чисто выметенной, которая находилась в центре
деревни. Она была довольно большой, но едва вмещала их всех. Чимал
обернулся и увидел свою мать. Она улыбнулась, а он уже и не помнил, когда
в последний раз видел ее улыбающейся. Он отвернулся так быстро, что окти
выплеснулось на его тилмантл, новую белую свадебную одежду, специально
сотканную для этом случая. Он стряхнул плотную жидкость, но остановился -
его прервал усиливающийся шум толпы.
- Она ид...
