Дональд Уэстлейк. Мокрушники на довольствии
страница №6
...обы вытащить тебя. Они не хотелиотпускать.
- Чепуха. Ты сидел сложа руки. Такая уж у тебя привычка. Да сядь ты,
ради бога, и давай поговорим толком. У меня нынче ночью много дел.
Клэнси хотел было продолжить выступление на тему "Мой дом - моя
крепость", но в конце концов до него дошло, что это ему ни фига не даст.
Поэтому он уселся за свой письменный стол - такой же пустой, как у Эрнеста
Тессельмана, но не настолько огромный - и скорчил страшную рожу, а я сел в
кресло напротив.
- Ну, что такое? - спросил Клэнси. - Давай покончим с этим побыстрее.
- Вечером я нашел Билли-Билли, - сказал я. - И легавые тоже. Они едва
не застукали меня рядом с ним.
Брови Клэнси поползли вверх, и он забыл, что должен злиться на меня.
- Где он, у тебя или в полиции?
- У них.
- Итак, ты хочешь вызволить его. Клей, ты мог просто позвонить. Незачем
было тащиться в такую даль.
- Заткнись и послушай хоть несколько секунд, Клэнси Билли-Билли был
мертв, когда я нашел его. Так что полиция, фигурально говоря, получила
дохлое дело.
- Мертв? - Клэнси с минуту поразмышлял, откинувшись на спинку кресла,
потом улыбнулся мне. - Стало быть, и делу конец. Можно опять работать в
обычном порядке.
- Боюсь, что нет. Эд хочет, чтобы я нашел ему этого парня.
- Зачем? Полиция заполучила тело Кэнтела и может быть довольна. Конец
истории.
- Эд не доволен. Нам пришлось пережить кучу неприятностей, и Эду нужен
парень, который заварил всю кашу.
Клэнси облокотился о стол и подался ко мне. Заботливый, искренний,
законник до мозга костей. Любящий муж канул в забвение.
- Послушай, Клей, - сказал он. - Так дела не делаются. Поверь мне,
Клей. Вчера и позавчера мы усердно привлекали к себе внимание, вступая в
трения с полицией, а это - не лучший способ поддерживать организацию в
рабочем состоянии.
- Скажи это Эду, а не мне. Я только исполняю указания.
- И скажу. Где он? Дома?
- Ага, только он вряд ли тебе поможет. Он весьма раздражен.
- Я - его адвокат, Клей. Я обязан предостерегать его от глупых
поступков. А заставлять тебя играть в Шерлока Холмса глупо. Ты начнешь
встречаться с людьми, не состоящими в организации, докучать им, опять
накличешь на нас свору легавых, выставишь организацию на всеобщее обозрение
и не дашь легавым забыть всю эту историю. Билли-Билли Кэнтел мертв, тело в
полиции. Значит, дело закрыто.
- Но дело Бетти Бенсон еще не закрыто, - напомнил я ему. - По правде
сказать, это и есть основная причина моего приезда сюда.
- Это я улажу в два счета, - сказал он. - Можно свалить на Билли-Билли
оба убийства. А легавые не станут слишком уж усердствовать, выясняя, кто его
убил. Стало быть, дело завершено. Пусть все так и остается, вот тебе мое
мнение.
- Как я уже говорил, ты должен обсуждать это не со мной.
- Я побеседую с Эдом, - сказал Клэнси. Он произнес это очень твердым
тоном, и я понял, что ему понадобится время, чтобы набраться храбрости.
Только потом он позвонит Эду Ганолезе и скажет, что тот действует
неправильно.
Ну, да это не мое дело.
- Вернемся к Бетти Бенсон, - предложил я. - Я был там, говорил с ней,
пил кофе, оставил отпечатки пальцев по всему дому. Они определили время
убийства с точностью до получаса, и я уже признался, что какую то часть
этого времени был там.
- Когда ты уходил, она была жива, и все тут.
- Как я это докажу?
- Во сколько ты покинул квартиру?
- Около четырех. А убили Бетти Бенсон между четырьмя и половиной
пятого. Я признался, что ушел в четыре.
- Хорошо, куда ты потом отправился?
- Прямиком домой. Парень в гараже может сказать, во сколько я приехал.
Они записывают время, когда забирают и выдают машины.
- Прекрасно. В четверть пятого ей позвонил телемастер, и она еще была
жива. Я могу это устроить. У нее был телевизор?
- В гостиной не было.
- Хорошо. Она ответила: "Извините, но у меня нет телевизора". Это было
в четверть пятого. Я смогу обстряпать это завтра к десяти утра. Потом мы
пустим слушок, что Кэнтел совершил и второе убийство, и снимем тебя с
крючка.
- Но зачем он ее убил? Они даже не были знакомы. Не уверен, что легавые
схватят эту кость.
- Только сам Кэнтел мог сказать, зачем он ее убил, но, увы, его нет в
живых, - Клэнси обворожительно улыбнулся мне. Теперь это был блистательный
оратор, упивающийся каждым мгновением своего выступления. Он прекрасно умел
стряпать алиби и выдумывать такие мудрые нагромождения событий, что никто на
свете не смог бы разгрести их и докопаться до истины. Вот почему он был
великолепен в зале суда.
- Что ж, если ты полагаешь, будто сумеешь это сделать... - проговорил
я.
- Я сумею это сделать. Прямо с утра. Ты вполне мог приехать ко мне в
контору к девяти часам, и я бы все устроил.
- Эд велел мне встретиться с тобой незамедлительно.
- Эд слишком всполошился. Если это все...
- Все, - ответил я и, поднявшись на ноги, добавил: - Я мистер Клей, да?
- Роберт Клей, - сообщил он мне. - Ты работаешь у Крейга, Гарри и
Бурка.
- Это мне вполне подходит.
Клэнси проводил меня до парадной двери, громко рассуждая о делах
Крейга, Гарри и Бурка, которых я знать не знал, и вышел вместе со мной на
веранду, прикрыв дверь.
- Извини, что я взбеленился, Клей, - прошептал он. Улыбка вспыхнула как
неоновая вывеска, и хозяин дома радушно потрепал меня по руке повыше локтя.
- Просто не люблю брать работу на дом. Лаура, понимаешь?
- Понимаю. До встречи, Клэнси.
"Элла не Лаура, - сказал я себе и повторил: - Элла не Лаура".
- Я побеседую с Эдом о том, как нам покончить со всей этой, ерундой, -
пообещал Клэнси. - Мы не можем себе позволить тратить время на игру в
полицейских и воров.
- Во всяком случае, в роли полицейских, - ответил я.
19
Я знал, что Клэнси ничего не добьется от Эда. Эду приспичило наложить
лапу на зачинщика этой свары, и все тут. После того, как умник попытался
застрелить меня, а потом подставить на перроне, я и сам был не прочь
отыскать его.
Когда я добрался до квартиры, едва перевалило за половину второго. В
два часа я должен был забрать Эллу из "Тамбурина". Оставив "мерседес" перед
входом, я поднялся к себе, чтобы минут пятнадцать посидеть спокойно.
Телефон зазвонил, когда я снимал пиджак. Это был Фред Мэн.
- Я насчет Алена Петри, - сказал он. - Ничего не выяснил о его личной
жизни, но могу сообщить тебе, где его искать. Он патрулирует по ночам в
районе сороковых улиц Вестсайда.
- На машине?
- Нет, на своих двоих. Наряд из двух человек. Извини, Клей, но больше
ничего узнать не смог. Я не знаком с этим парнем.
- Все равно спасибо, - сказал я. - Говоришь, ночной патруль? Стало
быть, сейчас он на работе?
- Да, наверное, если только у него не выходной.
- Хорошо, спасибо.
Западные сороковые улицы. На Сорок шестой улице, между Восьмой и
Девятой авеню был бар, в котором несколько девиц Арчи Фрайхофера обычно
дожидаются телефонных звонков. Вероятно, владелец бара знал своих участковых
патрульных. В расчете на это я позвонил ему.
Мне ответила пуэрториканская цыпочка с лукавым и бездушным голоском. Я
заявил, что желаю говорить с барменом по имени Алекс, на что она ответила:
- А разве я ничего не могу для вас сделать?
- Уверен, что можете, - ответил я. - Но сейчас мне нужен Алекс.
- Кто звонит?
Я не был уверен, что Алекс помнит, кто такой Клей. Прежде мы никогда не
общались. Далеко не все в организации наверняка знают, кто я и что я, и
порой это дает некоторые преимущества, хотя иногда бывает и наоборот, как, к
примеру, сейчас.
- Скажите ему, что звонит хозяин Арчи, - ответил я. Авось, сойдет, коль
скоро это достаточно близко к истине.
- Хорошо, - чирикнула цыпочка, и минуту спустя я услышал мужской голос:
- Алекс у телефона.
- Это Клей, - сообщил я. - Ты знаешь легавого по имени Алан Петри?
Патрулирует в ваших краях по ночам.
- А с тобой-то мы знакомы, приятель? - спросил он.
- Позвони Арчи и узнай, кто я.
- Так я и сделаю. Повтори, как тебя звать?
- Клей. Я перезвоню через пять минут.
Все эти пять минут я жалел, что попросту не поехал туда вместо того,
чтобы звонить. Но, с другой стороны, я мог только зря проездить, а это была
бы слишком большая роскошь.
Когда я позвонил, Алекс спросил:
- На кого ты работаешь?
- На того же, на кого Арчи. На Эда Ганолезе. А теперь, пожалуй, кончай
играть в ловцов шпионов. Ты знаешь легавого по имени Петри или не знаешь?
- Знаю.
- Можешь с ним связаться?
- Вероятно.
- Я хочу с ним поговорить. Когда ты это устроишь?
- Возможно, в пятницу.
- Сегодня. Сейчас же.
- Не уверен, - ответил Алекс.
- Что тебе сказал Арчи?
- Почем мне знать, Клей ты или нет?
- Блин! - заорал я. - Сейчас приеду.
Я с грохотом швырнул трубку и устремился к двери, но потом вспомнил про
Эллу. Часы показывали без четверти два. Вернувшись в квартиру, я позвонил в
"Тамбурин" и попросил передать Элле, чтобы ждала меня в баре, поскольку я
задерживаюсь. Потом вышел из дома и поехал на юг.
20
Этот квартал Западной сорок шестой улицы дал приют целой веренице
баров, расположенных в полуподвальных помещениях, и "Ла Сорина" - один из
них. Когда я вошел, там было полно девиц. Одни сидели у стойки, другие - в
кабинетах вдоль правой стены. В глубине помещения, в обеденном зале, не было
ни души. Тут и там среди девиц сидели парни, либо сводники, либо желающие и
надеющиеся. Но съема тут нет. Сюда девицам только звонят по телефону.
Разместившийся за стойкой Алекс был долговяз, толстопуз и кислорож. Я
протиснулся между двумя девицами, облокотился на стойку и принялся ждать
того мига, когда он осознает, что я существую. На это ушло минуты две, по
истечении которых он приблизился ко мне и остановился напротив, сдобрив
кислую рожу еще и чем-то жгучим.
- Ну, чего? - осведомился он.
- Петри, - ответил я, - это я тебе звонил.
- О, - был ответ, - ты, значит. Клей.
- Совершенно верно.
- Ума не приложу, почему я должен тебе верить.
- Потому что у меня нет времени дурачиться с тобой. А еще потому, что
на той стороне улицы есть заведение, которое хотело бы забрать себе твой
приварок за телефонные звонки девицам, и от меня зависит, получат они его
или нет.
Он поразмыслил с минуту, барабаня пальцами по стойке. Пальцы у него
были толстые, а лапищи - и вовсе громадные. В конце концов Алекс повернулся
к одной из своих девиц и быстро сказал что-то по-испански. Она ответила,
потом встала с табурета и вышла вон.
Алекс снова взглянул на меня.
- Что ты пьешь?
- Пиво, - ответил я.
Он кивнул, отошел и вернулся с кружкой.
- Долго мне еще ждать? - спросил я.
Он пожал плечами.
- Нет, недолго, - с этими словами Алекс переполз в дальний конец стойки
и занялся обслуживанием других посетителей.
Минут через пять девица возвратилась, заняла свое место у стойки и
что-то сказала Алексу по-испански. На меня она даже не взглянула. Он кивнул
ей, вернулся ко мне и сказал:
- На улице. Свернешь направо и дойдешь до автостоянки. Он ждет тебя
там.
- Спасибо, - поблагодарил я.
Существовало две возможности, и я обмозговал обе, пока шагал к двери.
Либо он мне поверил, и легавый ждет меня возле стоянки либо не поверил, и
тогда в темноте между входной дверью и ступенями, ведущими на улицу, меня
ждут двое парней.
Придется положиться на судьбу. Я быстро вышел из бара и остановился,
лишь когда преодолел три ступеньки и очутился на улице. Я оглянулся. Никто
меня не поджидал.
Свернув направо, я зашагал к автостоянке. Там переминался с ноги на
ногу молодой высокий и поджарый легавый, который крутил пальцами свою
дубинку с таким видом, словно только недавно постиг это искусство. Я
остановился перед ним и спросил:
- Вы Ален Петри?
- Совершенно верно, - ответил он.
- Вы когда-то знали девушку по имени Мэвис Сент-Пол, - сказал я ему. -
Вы вместе учились в актерской школе.
- Правда?
- Так сказала Бетти Бенсон. Она что, ошиблась?
Он передернул плечами. У него было лицо студента какого-нибудь колледжа
- квадратное, безвольное и на все сто американское. Я готов был спорить, что
его кепка покрывает светлые, подстриженные под "ежик" волосы.
- Мне платят за то, что я перебираю ногами, - сообщил он мне. - Может,
пройдемся?
Мы зашагали. Я ждал, когда он решит, ответить ли мне. Наконец это
произошло.
- Мэвис недавно убили, не так ли? Позапрошлой ночью.
- Совершенно верно, - сказал я.
- Почему вас интересует?
- А вас? Вы с ней давно виделись?
- Я не видел Мэвис и не получал от нее вестей с тех пор, как она
спуталась с подонком Грилдквистом.
- Вы недолюбливали Грилдквиста?
- Он ей в отцы годился.
- Но он богат.
- Он запудрил ей мозги, внушил, что сделает из нее бродвейскую звезду
первой величины.
- Вам не понравилось то, что она от вас ушла, верно?
- Я мог бы убить ее тогда, - ответил Петри. - Мне не было нужды столько
тянуть с этим.
- Я слышал, вы женаты.
- Да, и удачно. У меня двое детей.
- Не гуляете от жены?
- Ну и вопрос.
- Ну, а ответ?
- Я не такой человек.
- Вы - человек, который малость подрабатывает на стороне, тут и там, -
напомнил я ему.
Петри остановился и сверкнул глазами.
- Кто это сказал?
- Я сказал. И я - тот, кто вам платит. Не напрямую, конечно.
- И мне, и всем остальным, - ответил он. - Допустим, я не беру на лапу.
Что тогда? Я отведу вас к сержанту, но ведь и он у вас на довольствии. И что
мне делать. Такова система, в которой я работаю. Но это еще не значит, что я
гуляю от жены.
- Вы дежурите в ночь с понедельника на вторник?
- Конечно.
- Но можете незаметно отлучиться с участка, скажем, на полчаса.
- Время от времени надо докладываться. Кроме того, у меня есть
напарник.
- А где он сейчас?
Он показал большим пальцем через плечо.
- В забегаловке. Пьет кофе.
- Значит, вы не всю ночь у него на глазах?
- Все равно надо отмечаться.
- Вчера в четыре часа вас не было на дежурстве.
- Я был в школе.
- В школе?
- Я учусь на вечернем в Колумбийском. Хочу получить степень по
правоведению.
- Я могу выяснить, были вы там вчера или нет?
- Конечно, можете. И там вам скажут: да.
- Когда вы последний раз видели Мэвис?
- Когда она уходила от меня к Грилдквисту.
- А Бетти Бенсон?
- Ее соседку? Тогда же. Может, чуть позже. Я еще пару недель посещал
класс Пола Девона, потом бросил. Эта жизнь не для меня.
Я вспомнил о пистолетах. Я все время спрашивал людей, есть ли у них
оружие. У Алана Петри, разумеется, было. Пистолет болтался у него на боку.
Но я не представлял себе, как попросить его дать мне взглянуть на оружие.
Легавые не дают пистолеты в руки штатским.
Мы добрели до Девятой авеню, развернулись и поплелись обратно к
восьмой. Петри сказал:
- Вы так и не объяснили, почему вас интересует Мэвис.
- Я выполняю указания, - ответил я. Так оно проще. Если человек
выполняет указания, никто и не рассчитывает, что он знает, почему делает то,
что делает. - Мне велят, я исполняю, как и все в этом мире.
- Да уж, - согласился Петри. - Если у вас больше нет вопросов, может,
вы пойдете гулять в какое-нибудь другое место? Вероятно, вместе мы не очень
хорошо смотримся.
- Ладно, - сказал я. - Говорите, в Колумбийском?
- Совершенно верно.
- Спасибо, что нашли для меня время.
Я ускорил шаг, а Петри, наоборот, замедлил, и мы расстались. Я
отправился к своему "мерседесу", влез за руль и покатил прочь, спрашивая
себя: что же дальше, мальчик? Что же теперь делать?
21
Я пересек центр и подъехал к "Тамбурину", стоявшему на углу Пятидесятой
улицы и Шестой авеню. Бросив "мерседес" на ближайшей стоянке, которая
принадлежала фирме "Кинни", я прошагал полквартала и вошел в бар
"Тамбурина".
Элла сидела у стойки, невозмутимо глядя куда угодно, только не на
пятерых парней, норовивших подцепить ее. Эдакая холодная красавица. Рядом с
ней на полу стояла тележка со шляпной картонкой, оставшаяся еще с тех
времен, когда Элла работала моделью, и служившая ей для транспортировки
костюмов, косметики и иных принадлежностей.
Я несколько секунд постоял в дверях, глядя на нее и вспоминая Лауру
Маршалл и Клэнси, который ведет двойную жизнь, потому что мечется между
женой и организацией. Элла, конечно, не какая-то там Лаура Маршалл. Ничего
даже отдаленно похожего. Интересно, может ли член организации жениться на
такой девушке, как Элла, и избежать необходимости вести двойную жизнь?
Не то, Клей. Сейчас ты должен думать о парне, который убил Мэвис
Сент-Пол. И Бетти Бенсон. И Билли-Билли Кэнтела.
Я протиснулся сквозь толпу не теряющих надежды кавалеров без дам,
подошел к стойке и тронул Эллу за руку повыше локтя. Она повернулась,
одарила меня улыбкой и сказала:
- Ой, привет.
- Привет.
Я поцеловал ее в щеку, наслаждаясь завистливыми взглядами одиноких
повес, и проговорил:
- Поехали сразу домой. Хочется скинуть башмаки и выпить.
- Прекрасно, - ответила она.
Мы покинули бар и молча дошли до автостоянки. В машине Элла спросила:
- Как дела, Клей? С этим убийцей.
Я ввел ее в курс последних событий; Элла с вытаращенными глазами
слушала мои рассказы о попытке меня застрелить и о приключении на станции
подземки.
- Тебя могли поймать, - сказала Элла, когда я умолк.
- Я знаю. Мне это тоже приходило в голову.
Она с минуту раздумывала над моими словами, потом спросила:
- Ты говоришь, у того человека был акцент?
- Нарочитый. Приглушенный голос, акцент - все наиграно.
- Он не хотел, чтобы ты услышал его подлинный голос.
- Совершенно верно.
- Почему?
- Потому что... - начал было я, но тотчас умолк и с минуту просто почти
бездумно крутил баранку, размышляя о том, что парень изменил голос. Почему?
Да потому, что не хотел, чтобы я узнал его.
А значит, я разговаривал с ним еще до его звонка. Значит, Алана Петри
можно вычеркивать. И Пола Девона тоже можно вычеркивать.
А вот на Эрнеста Тессельмана стоит направить прожектор, да помощнее.
- Сукин я сын, - сказал я.
- Я тебе помогла?
- Помогла, - я улыбнулся ей. - Иди-ка сюда, гений мой, порулю малость
одной рукой.
Элла придвинулась ко мне, и я стал рулить одной рукой, и рулил до тех
пор, пока не сдал "мерседес" на ночевку. Мальчишка-пуэрториканец даже не
заикнулся о работе, вероятно, не зная наверняка, можно ли доверять девушке,
которая была со мной. Дабы парень не подумал, будто я о нем забыл, я
подмигнул ему и получил в ответ улыбку.
Похоже, последние дни телефон принимался звонить, едва я входил в
квартиру. Или легавые уже поджидали меня там. Либо одно, либо другое. На сей
раз это был телефон, и, когда я поднял трубку, меня обволокло тягучим
голосом Арчи Фрайхофера.
- Я пытаюсь тебя разыскать, мальчик, - проворковал он.
- Я только что вошел. Что скажешь хорошенького?
- Ничего, малыш, мне очень жаль. Джонни Рикардо - единственный
постоянный клиент в том списке, что ты мне дал. И в то время, которое тебя
интересует, он не был ни с одной из моих девиц. Все остальные в списке мне
не знакомы.
- Жалко.
- Извини, дорогуша.
- Конечно, Арчи. Спасибо.
- Всегда к твоим услугам.
Я положил трубку, шагнул к холодильнику, где стояло пиво, и телефон
зазвонил снова. Элла улыбнулась мне из противоположного угла.
- Ты стал знаменитостью.
- Я пива хочу.
- Я принесу. Иди, общайся с народом.
На этот раз звонил Джанки Стайн.
- Я узнал, где был Пол Девон вчера в четыре часа, - сообщил он.
- Молодец. И где же?
- В классе. В актерском классе. С двенадцатью студентами.
- Он не отлучался на несколько минут?
- Он режиссировал сцену с двумя участниками, как я слышал. Был там с
начала до конца.
- Значит, так. Спасибо, Джанки.
- От Билли-Билли никаких вестей, - сказал он.
- Зато у меня есть известия, - сказал я. - Мне жаль, Джанки. Он мертв.
- Билли-Билли? Клей, ты мне обещал...
- Это не мы, Джанки. Я и сам ищу этого парня. Он убил еще и двух
женщин.
- Честно, Клей?
- Честно, Джанки.
- Надеюсь, ты его найдешь, Клей. Билли-Билли никому не делал зла.
Закончив разговор, я снова вытащил записную книжку и взглянул на имена,
которые еще не вычеркнул. Их было три: Джонни Рикардо, Эрнест Тессельман и
муж. Рикардо, как мне казалось, был темной лошадкой. И я очень удивился бы,
окажись он тем парнем, которого я ищу.
Оставались Тессельман и муж Мэвис. Тессельман был прохиндеем, делал
вид, будто влюблен в девушку, которая могла быть ему только обузой.
Разумеется, это не значит, что он убийца, но теперь я подозревал его куда
больше, чем если бы он вел честную игру. Завтра надо будет еще разок
съездить и поговорить с ним. И еще мне придется как-то выяснять, где он был
во время всех этих убийств.
И муж. Я все больше и больше склонялся к мысли, что это его рук дело.
На скачках за приз умника они с Тессельманом шли голова к голове. Конечно,
ему не было никакого смысла тянуть с убийством Мэвис целых пять лет, но если
я узнаю, кто он, то, возможно, выяснится, что это не так. Наряду с
Тессельманом этот парень был самой вероятной кандидатурой. В основном
потому, что я так мало знал о нем.
- Твое пиво, Клей, - сказала Элла.
Я поднял глаза. Она стояла передо мной со стаканом в протянутой руке.
- Не слышал, как ты вернулась, - ответил я. - Спасибо.
- Тебе надо немного подумать, да?
- У меня осталось трое подозреваемых, - сказал я. - И двое из них явно
лишние.
- Я не стану тебя беспокоить.
Но нет. Она меня беспокоила. Не могла не беспокоить. Элла тихонько
сидела в дальнем углу, потягивая пиво, и уже одно ее присутствие отвлекало
меня. Надо было что-то решать с Эллой, иначе мне будет трудно шевелить
мозгами, особенно когда мы с ней в одной комнате.
Немного погодя я нарушил молчание:
- Элла, что ты обо мне думаешь? И о моей работе.
Она удивленно взглянула на меня.
- Ты чего это, Клей?
- Просто хочу знать, только и всего. Что ты думаешь обо мне и о моей
работе?
- Ты мне нравишься, - ответила она, - а твоя работа - нет. Нынче днем
ты ясно дал понять, что будешь заниматься этим делом и дальше, несмотря ни
на что. - Она пожала плечами.
- А ты понимаешь, почему? - спросил я.
- Нет, не совсем. Я понимаю, что ты предан Эду Ганолезе и, считаешь
себя чем-то ему обязанным.
- Свободой, - ответил я. - Кабы не он, сидел бы я сейчас в тюрьме.
- Ты считаешь, что живешь как свободный человек? - спросила она.
- Разумеется. Я почти сам себе хозяин. Работаю, когда хочу, хорошо
получаю, почти всегда кругом тишь, гладь и благодать. Время от времени
полиция бесится, но буря кончается, и опять наступает благодать.
- И ты не задумываешься о нравственной стороне дела?
- Один легавый сказал мне: я работаю в системе. Парни вроде Эда
Ганолезе и возглавляемые ими организации существуют только потому, что
среднестатистическому гражданину нужно их существование.
Среднестатистическому гражданину хочется, чтобы была организация, способная
дать ему смазливую и покладистую шлюху, если он вдруг пожелает этого дела.
Среднестатистическому гражданину хочется, чтобы была организация, которая
содержит ночные питейные заведения, когда у него нет настроения возвращаться
домой после закрытия обычного бара. Среднестатистического гражданина
устраивает слегка жуликоватый профсоюз, потому что он знает, несколько
капелек жирной подливки упадут и на него. Среднестатистическому гражданину
даже приятно сознавать, что есть местечко, где он может стрельнуть щепотку
марихуаны, если ему пришла охота малость побалдеть и приобщиться к богеме. Я
говорю о средних гражданах, а не о наркоманах, которых в США больше ста
тысяч. Среднестатистическому гражданину нравится дуться в азартные игры, по
дешевке покупать заграничные виски и читать в газетах статьи про бесшабашных
гангстеров. Среднестатистический гражданин отдает свой голос за продажного
политика, зная при этом, что голосует за вора. Пусть вор, зато, может,
скостит налог на недвижимость или даст возможность сорвать лишний доллар на
стороне. На самый худой конец, средний гражданин словит кайф, если будет
знать, что кто-то другой получает незаконные доходы.
- Клей, ты и сам знаешь, что это казуистика.
- Не казуистика, а правда. Так работает система, только так она может
существовать, и я действую внутри этой системы. - Я встал и принялся мерить
шагами комнату, распаляясь все больше и больше, поскольку речь зашла о
предмете, над которым я частенько ломал голову в течение последних девяти
лет. - Посмотри на экономику, и ты увидишь, что система именно так и
работает. Ты согласна, что ни одно предприятие не может выжить без
покупателя?
- Клей, это не предприятие.
- Еще какое предприятие. Мы не грабим банки. Боже, упаси. Мы владеем
предприятием. У нас есть что продать или дать напрокат, и наш проклятущий
простой народ платит за это. Девицы, наркотики, более высокие зарплаты и бог
знает, что еще. Мы предоставляем все это за те деньги, которые получаем. Мы
- предприятие, и нам минуты не протянуть без поддержки этих чертовых
потребителей.
- Но ведь есть и законные предприятия, Клей.
- Как не быть. Только действуют они точно так же, как и мы. Они дерутся
и грызутся за каждый доллар покупателя. Они пускаются во все тяжкие, чтобы
избавиться от соперника. Они норовят произвести такой товар, который будет
раскупаться. В своей системе они вышвыривают вон всякого, кто не выдает
продукцию. И знаешь, когда увольняют больше всего людей? Под Рождество. А ты
мне заливаешь про нравственность. Они выгоняют работников под Рождество,
потому что в январе в делах наступает застой. Единственное наше отличие от
них заключается в том, что мы увольняем работника навсегда. И делаем это
лишь потому, что не можем позволить себе плодить посторонних, которые
слишком много знают о делах организации. Любая крупная корпорация тоже
хотела бы увольнять своих служащих таким манером, чтобы бывшие работники не
пошли к ее конкурентам и не растрепали, чем намерена заниматься какая-нибудь
"Ртуть и жуть" в следующем году. И не говори мне, будто это не так.
- Клей, неужели ты еще не расплатился с Эдом Ганолезе?
- Чушь, - заявил я. - Чувство долга - не единственное, что заставляет
меня работать. Тут нечто большее.
- Все дело в том, что работа тебе нравится, - сказала Элла. - Ты любишь
то ощущение силы, которое она тебе дает. Тебе по кайфу быть большим
человеком из синдиката.
- Разумеется. А кто говорит, что мне это не нравится?
- Ты. С тех пор, как мы познакомились, только это от тебя и слышу.
- Ладно, ладно, - я снова сел рядом с ней. - Я люблю свою работу,
понятно? Вот я какой. Большой злющий дядька, который работает на крупных
противных жуликов и любит эту работу.
- Ты не обязан обсуждать это со мной, если не хочешь.
- Элла, почему ты переехала ко мне жить? Мы познакомились, я пару раз
сводил тебя куда-то, потом сказал: "Переезжай ко мне", и ты согласилась.
Почему?
- Потому, что ты мне понравился. Какая еще может быть причина?
- Тогда ты знала меня хуже, чем теперь.
- Я знала, чем ты занимаешься.
- Черта с два ты знала. Все было так таинственно и делалось в таком
секрете, что ни фига ты не знала. И ни фига не хотела знать. Стоило мне
заняться делом, как ты тихонько исчезала с глаз моих, чтобы ни фига не
знать.
- Я думала, ты сам так хочешь.
- Хотел, но теперь не хочу. Теперь я хочу, чтобы ты знала обо мне как
можно больше.
- Зачем?
- Затем, что я хочу выяснить, любишь ли ты меня попрежнему.
- Я ведь здесь, не так ли?
- Надолго ли?
Она молчала целую минуту. Потом отвернулась, сделала глоток и закурила
сигарету, а я все ждал ответа. Наконец Элла сказала:
- Если ты клонишь к тому, чтобы сделать мне предложение, то, честно
говоря, я никогда не слышала, чтобы человек сватался таким способом.
- Клэнси Маршалл женат, - ответил я. - Его жена убедила себя в том, что
он - обычный законник, как и любой другой. Дома он не говорит о работе, в
присутствии подруг жены вынужден мелко врать, а наедине с ней притворяться
кем-то другим. Эд Ганолезе тоже женат. Его дочь учится в каком-то элитном
колледже для девочек в новой Англии. Ему также приходится лицедействовать в
кругу семьи. Мне такой брак без надобности. Я хочу, чтобы женщина вышла
замуж за меня, а не за придуманный образ, которому я должен соответствовать.
- Иными словами, тебе нужна женщина, желающая стать супругой гангстера
из синдиката, - ответила Элла.
- Чепуха. Мне нужна женщина, которая выйдет за меня.
- Разве это не одно и то же?
- Не знаю, может быть.
- Ты мог бы уважать женщину, мечтающую стать женой гангстера из
синдиката?
- А кто говорит об уважении?
- Я говорю, - ответила Элла. - Клей, когда я перебралась к тебе, ты
занимался тем самым мелким лицедейством, о котором только что говорил. Я
избегала всяческих упоминаний о твоей работе, и тебя это устраивало. Но
последние два дня ты все ближе знакомишь меня со своей настоящей жизнью, и я
не переставаю задаваться вопросом: что же подумает этот человек о женщине,
которая останется с ним и после того, как увидит, чем он зарабатывает на
жизнь? Неужели он не будет считать меня заурядной шлюхой?
- Слушай, ты, шутница, я бы сделал предложение заурядной шлюхе, а? Не
дури.
- А разве гангстеры из синдикатов женятся на ком-то, кроме заурядных
шлюх?
- Это ты просто книжек начиталась.
- Не знаю, Клей. Дай мне подумать. Я не хочу отвечать тебе сейчас.
- Ты останешься здесь на то время, пока будешь раздумывать?
- Да, - ответила она. - Но... по-моему, сейчас нам лучше лечь и сразу
уснуть.
- О!
Она взяла меня за руку.
- Не подумай, что это мой ответ, Клей. Просто мне надо подумать, и я не
расположена заниматься... чем-либо еще.
- Хорошо, - сказал я.
Элла встала.
- Я отправляюсь на боковую, - заявила она. - Совсем умаялась. Ты будешь
ложиться?
- Не сейчас. Скоро приду.
- Клей, - она умолкла и пожала плечами. - Поговорим завтра.
- Конечно, - сказал я.
Она подарила мне короткий холодный поцелуй и отступила на шаг.
- Ты похож на встревоженного мальчугана.
- А я и есть встревоженный мальчуган.
- Играющий в полицейских и воров.
- Ага.
Я проводил Эллу взглядом, а потом немного поразмыслил о ней. Я не знал,
захочет ли она остаться, не знал даже, захочу ли этого сам. Я знал лишь, что
она была первой девушкой за девять лет, заставившей меня задуматься о таких
вещах. Первой девушкой за девять лет, вынудившей меня оправдываться.
Взгляни правде в глаза, Клей. Она была первой девушкой за девять лет,
заставившей тебя подумать об уходе от Эда Ганолезе.
22
Когда я проснулся, а это случилось вскоре после полудня, Эллы в
квартире не было. Она оставила на столе в кухне записку. Всего два слова: "Я
вернусь".
Итак, она еще не решила и не хочет разговаривать со мной, пока не
определится. Стало быть, мне остается только потеть и решать что-то для
себя. Решать, можно ли жениться на Элле и продолжать работать у Эда
Ганолезе. И если это окажется невозможно, придется делать выбор.
Вчера вечером мы подобрались к самой сути дела. Элла была права: мне
нравилось работать на Эда Ганолезе. Нравилось все, что с этим связано.
Приятно было чувствовать себя сильной правой рукой Эда Ганолезе. Я занимал
достаточно высокое положение в организации, чтобы никто, кроме Эда Ганолезе,
не мог помыкать мной. В то же время, я не был и верховным заправилой,
которого охочие до власти ребята мечтают свести в могилу, чтобы занять его
место. Положение мое было прочным и безопасным, чуть ли не самым прочным и
безопасным на свете, и оно мне нравилось.
И работа тоже нравилась. Хорошо было доводить указания до сведения
исполнителей, шлепать отбившихся от рук малышей, когда они шалили, дарить им
прощальный поцелуй, когда надо было снимать их с довольствия.
Не поймите превратно, я вовсе не хочу сказать, что мне нравится
убивать. Такого рода работу мне поручают очень редко. Чаще всего моя задача
- выбор профессиональных мокрушников, состоящих на довольствии в организации
совершающих те немногочисленные убийства, без которых мы не можем обойтись.
Когда же мне приходится делать это своими руками, я напрочь отключаю все
чувства, пока работа не завершена. Время от времени организация вынуждена
ради дела совершать убийство, и я верю, что даже к этому можно подойти
по-деловому. Во мне нет ни ненависти, ни сострадания. Я смотрю на это так
же, как начальник отдела кадров, вынужденный уволить ненужного или
докучливого служащего.
Мокрушникам на довольствии нравится убивать, хотя в большинстве своем
они этого не признают. Но тогда с чего им заниматься этой работой? Вот
почему мокрушники и сами не очень заживаются на свете. Они подвержены
эмоциям, а если эмоции примешиваются к делу, пиши пропало.
Мне, помнится, как-то раз довелось беседовать с одним из них. Этот не
скрывал, что любит свое занятие. "Конечно, мне нравится убивать, - заявил он
мне. - А кому не нравится? Еще ни один солдат, вернувшийся с войны, не
сказал, что это дело было ему не по нутру. Удовольствие, которое получаешь,
убивая на войне, омрачается только одним обстоятельством: в тебя тоже
стреляют. А со мной этого не происходит, стало быть, я могу вовсю
наслаждаться убийством и ни о чем не тревожиться".
Мы провели с ним целый день, попивая пиво в забегаловке на Восьмой
авеню, и все это время он мусолил излюбленную тему: "Мне нравится убивать
точно так же, как и любому другому. Вот представь себе, стою я с пушкой в
руке, а передо мной - этот парень, которого я сроду не встречал. Но кто-то
хочет, чтобы он умер, и мне поручили эту работу. Так? Так! Понимаешь, я
спускаю курок, и пушка в руке дергается как живая, и гремит, а парень
складывается пополам, будто кусок старой туалетной бумаги. Мне это нравится,
я чувствую ладонью пушку и ловлю кайф, я вижу, как парень сгибается и падает
на землю, и ловлю кайф".
Я, помню, спросил мокрушника, почему он ловит кайф от таких вещей, и
мокрушник ответил: "Да потому, что это происходит не со мной. Смерть - штука
занятная, Клей, от нее всегда балдеешь. Спроси любого из зевак, что толпятся
возле места, где произошла дорожная авария, либо стоят на тротуаре и ждут,
когда самоубийца сиганет или сверзится с карниза. Или спроси тех, кто
приходит пялиться на публичную казнь. Да они кайф ловят, Клей, точно так же,
как я тащусь, когда спускаю курок, и парень валится замертво. Они балдеют,
потому что смерть вот она, совсем рядом, но это не их смерть. И у меня такой
же балдеж, когда я вершу лихое дело. Большинству людей слабо кого-нибудь
пришить, одни боятся полиции, другие возмездия, третьи - еще чего-то. А я
вот не боюсь. Я прямо упиваюсь радостью, чувством облегчения, балдею оттого,
что все еще жив, все еще дышу. Он мертв, а я - живехонек".
Никакой недуг не страшен, если внушить себе, что им страдаешь не только
ты, но и все остальное человечество. Тогда, вроде, его уже и болезнью-то не
назовешь. И кто скажет этому парню, если он еще жив (легавые в конце концов
сцапали его после одного из убийств, когда он так закайфовался, что не смог
заставить себя бросить труп и унести ноги), что он не прав, что он и впрямь
болен и что таких, как он, можно по пальцам счесть?
Если человек никогда не убивал, ему не дано знать, приятно это или нет.
Мне убивать приходилось, а посему я могу опровергнуть утверждения этого
безумца.
Я никогда не убивал людей из ненависти к ним. Я ни разу не убил
человека, жизнь которого была нужна обществу. Я не совершал ни одного
убийства по личным мотивам.
Да, я убивал. Всего два-три раза, но убивал. И никогда не находил в
этом ничего приятного. Я рассматривал это как свою работу, как задание,
которое мне надлежит выполнить. И я знаю, что если уж мне когда-нибудь
суждено испытать при этом какое-то чувство, приятным оно не будет. Скорее уж
горьким. А тогда я уже не смогу делать эту работу.
Что мне действительно приятно, так это слава, которая обо мне идет. Эд
знает, что ему достаточно показать на кого-нибудь пальцем и сказать. "Клей,
этот парень должен перестать дышать. Ты уж не отдавай его никому на откуп",
и парень перестанет дышать. Эд знает, что я не буду перепоручать задание
никому из наемных мокрушников и не завалю дело. Легавые даже не заговаривали
с нами ни об одном убийстве, совершенном лично мною.
Этим отчасти и объясняется моя слава. На меня можно положиться в любой
обстановке. Мне доставляет удовольствие знать, на каком я счету, и
сознавать, что я заслуживаю этого высокого мнения. Другая составная часть
моей репутации заключается в том, что члены организации, либо знакомые со
мной лично, либо наслышанные обо мне, знают, что у Эда Ганолезе никогда не
было лучшего сторожевого пса. Им известно, что меня нельзя подкупить,
настращать и перехитрить. Они знают о мой способности отключать чувства и о
том, что чувство - единственная причина, по которой люди попадают за
решетку.
Человек, подобный тому мокрушнику, который признавал, что ловит кайф,
убивая людей, всегда вызывает у меня тревогу. Мне делается не по себе. На
такого парня невозможно положиться, ему нельзя доверять. Эд никогда не отдал
бы мою работу человеку с такими умонастроениями. Ему нужен кто-нибудь
навроде меня, способный убить, если без этого не обойтись, но неспособный
пристраститься к вкусу крови.
Я размышлял об этом и гадал, сумею ли когда-нибудь объяснить все Элле.
Как втолковать ей, что я убиваю только хладнокровно и не становлюсь при этом
хладнокровным животным? Что я делаюсь бесчувственным, лишь когда чувства
несут в себе опасность, а при обычных обстоятельствах у меня их не меньше,
чем у любого другого человека?
Мне казалось, что я вообще не смогу этого объяснить - ни Элле, ни кому
бы то ни было вообще. Я очень сомневался, что сумею растолковать ей суть
своих взаимоотношений с организацией и причины, по которым я способен
оставаться самим собой, даже выполняя те задания, которые мне поручают.
Способен? Нет. Не то слово. Обязан. Я не смог бы объяснить Элле, зачем
и почему мне необходимо оставаться самим собой, даже исполняя все требования
организации. Я не смог бы объяснить, что всякий профессионал крайне
нуждается в том, чтобы другие нуждались в нем как в профессионале. А моя
профессия - быть верной правой рукой Эда Ганолезе.
Что, разумеется, вновь возвращает нас к изначальному вопросу: могу ли я
жениться на Элле и продолжать работать на Эда Ганолезе?
Дурное предчувствие говорило мне, что ответ на этот вопрос будет
отрицательным. А это, в свою очередь, подводило меня к следующему вопросу:
что мне нужнее - Элла или моя работа и нынешнее житье-бытье?
И ответить на этот вопрос я не мог.
Продолжая размышлять, я собрал себе завтрак, потом немного послонялся
по квартире, не зная, куда себя деть. В конце концов я закинул эту
головоломку на задворки сознания, взял записную книжку, устроился в гостиной
и опять сосредоточился на другой головоломке: кто и почему убил Мэвис
Сент-Пол и Бетти Бенсон?
Мне пришло в голову, что убийца, возможно, и вовсе не упомянут в моем
списке. Но кто еще остается? Я уже наводил справки, повсюду совал нос, но
так и не узнал ни одного нового имени. Его просто не могло не быть в списке.
Он должен был оказаться одним из трех оставшихся.
Ну, а если имен в списке вовсе не останется?
Что ж, тогда и буду горевать, а пока еще рано.
У меня было два любимчика - Эрнест Тессельман и муженек. Но сейчас я
мог заняться только одним из них, Тессельманом. С благоверным же придется
повременить до поступления сведений из Восточного Сент-Луиса.
Похоже, пришла пора опять поточить лясы с Эрнестом Тессельманом. Я
позвонил Эду, сообщил ему, что намерен делать, и узнал домашний телефон
Тессельмана. Затем позвонил ему, назвался и сказал, что хотел бы еще малость
посудачить.
- Вас все еще беспокоит полиция? - спросил он меня.
- Нет, они отстали. Спасибо вам за это, мистер Тессельман.
- О чем же тогда вы хотите вести разговор?
- Я предпочел бы сообщить вам об этом при встрече, сэр.
- Но только не у меня дома. В четыре часа я буду на службе.
Он дал мне адрес. Пятая авеню, чуть южнее Центрального парка. Я
пообещал приехать к четырем.
Теперь мне предстояло бездельничать целых три часа. И я принялся
бездельничать, думая то об Элле, то об умнике, и бездельничал примерно до
половины третьего, когда зазвонил телефон.
Я поспешно снял трубку, надеясь, что звонят из Восточного Сент-Луиса,
но вместо сент-луисского блюза услышал обычные заупокойные песнопения Клэнси
Маршалла:
- Клей, ты мог бы хоть немного урезонить Эда? - затянул он.
- Ну, что теперь не так?
- А ты как думаешь? Твои игрища в полицейских и воров, вот что. Не
знаю, говорил ли тебе об этом Эд, но пока вы двое суетитесь по пустякам, до
которых нам нет никакого дела, организация разваливается к чертям. Я только
что разговаривал со Старкуэтером, нашим бухгалтером, и выяснил, что ваши
забавы стоят денег, и гораздо больших, чем мы можем себе позволить.
- Ну и чего ты от меня ждешь?
- Поговори с Эдом. Меня он не слушает.
- И меня тоже не послушает. Клэнси, он хочет получить парня, который
заварил кашу.
- А дальше что? Клей, взгляни на вещи разумно. Билли-Билли Кэнтел в
полиции, значит, дело закрыто. А этого парня мы все равно не сможем сдать.
- Не думаю, чтобы у Эда было намерение сдавать его властям.
- А что еще с ним делать? Убить?
- По-моему, у Эда есть такая мысль. Да, убить.
- И опять довести полицию до белого каления. Превосходно. Это тебе не
убийство какой-нибудь шпаны из организации, Клей. Тебе придется убивать
человека, который с точки зрения закона будет считаться добропорядочным
гражданином. Значит, опять начнется следствие, и вся тяжесть ляжет на нас.
- А может, и нет. Вероятно, мы сумеем сделать все по-тихому.
- Может! Вероятно! Мы тотчас вылетим из дела, если станем действовать
на авось.
- Клэнси, скажи мне вот что. Эд злится на тебя за то, что ты выступаешь
против?
- Он меня больше и слушать не хочет. Я звоню ему домой, а этот его
неандерталец-телохранитель просто вешает трубку.
- Значит, ты хочешь, чтобы с ним поговорил я. Но от этого не будет
никакого проку, Клэнси. Он просто разозлится и на меня тоже. Если уж он не
следует советам своего поверенного, моим и подавно не последует.
- Но мы больше не можем заниматься этим дурачеством, Клей.
- Вероятно, это недолго продлится.
- Ты подбираешься к нему?
- Думаю, что да.
- Что ж, хоть какое-то утешение. Я бы бросил это занятие, но если дело
будет сделано и благополучно предано забвению, меня это тоже устроит.
- Не относись к своей работе так серьезно, Клэнси.
- Мне платят как раз за серьезное отношение к делу, - ответил он.
Поговорив с ним, я еще какое-то время раздумывал о том о сем, а в
начале четвертого вернулась Элла. Я было полез к ней с разговорами, но она
быстро пресекла это, сказав:
- Не сейчас, Клей. Я еще не расположена к такой беседе. Ты ел
что-нибудь?
- Нет, - ответил я.
Мы перекусили, не затрагивая вышеупомянутую тему, но поскольку она
полностью занимала наши мысли, нам не удалось вообще ни о чем поговорить.
Так что трапезничали мы долго и молча.
23
Контора Тессельмана располагалась на четырнадцатом этаже, вывеска,
начертанная золотыми буквами на шершавом матовом стекле, гласила: "Эрнест
Тессельман, судебный поверенный". Но Эрнест Тессельман уже много лет не имел
адвокатской практики в привычном понимании этого выражения.
В конторе кроме него никого не было. Я хочу сказать, там не было
секретарши. Но дворецкий, он же вышибала, наличествовал. Теперь он облачился
в костюм и превратился в телохранителя, но телохранители не считаются
присутствующими лицами.
Встреча проходила в несколько более прохладной атмосфере, чем в первый
раз. Телохранитель, которого я по-прежнему называл Смокингом, хотя сейчас он
был в повседневной одежде, ждал меня в приемной. Прежде чем проводить меня к
хозяину, он настойчиво потребовал, чтобы я позволил обыскать себя. Искал он
дотошно, но я не ношу с собой никакого оружия, и в конце концов Смокинг с
ворчанием открыл передо мной дверь. Я вступил в святая святых владений
Эрнеста Тессельмана.
На этот раз Тессельман был одет прилично, в несколько старомодный
серо-голубой костюм и жилетку с цепочкой от часов. Стол, за которым он
сидел, был таким же громадным и голым, как в его домашнем кабинете. Он
жестом пригласил меня сесть в кожаное кресло напротив, а Смокинг с
настороженным видом стал в углу за спиной своего хозяина.
- Начну с рассказа о событиях, которые произошли после нашей последней
беседы, - сказал я.
Тессельман молча кивнул. Он ждал, когда я перейду к сути дела. Глаза
его смотрели холодно, настороженно и недоверчиво.
- Вскоре после нашего разговора была убита Бетти Бенсон.
- Я знаю, - ответил Тессельман. - Читал в газете. Вроде бы, полицейские
думали, что это ваших рук дело.
- Я побывал у нее до прихода убийцы. Как бы там ни было, но Билли-Билли
Кэнтел, которого разыскивали в связи с убийством Мэвис Сент-Пол, тоже мертв,
и его тело в полиции. Так что с точки зрения закона дело закрыто.
- С их точки зрения?
- Эд Ганолезе не удовлетворен этим. Из-за всей этой истории мы пережили
массу неприятностей и понесли большие расходы. Эд хочет свести счеты.
- Значит, вы продолжаете поиски.
- Совершенно верно, продолжаю.
- Но зачем приходить ко мне? В прошлый раз я рассказал вам все, что
знал.
- Боюсь, вы мне лгали, мистер Тессельман.
Он покосился на стоявшего истуканом Смокинга, потом опять взглянул на
меня.
- Весьма невежливое высказывание. И неверное.
- Как я говорил, мне удалось побеседовать с Бетти Бенсон перед ее
убийством. Она расходилась с вами во мнениях по одному-двум вопросам.
- Например?
- Вы сказали Мэвис, и мне тоже, что намеревались помочь ей сыграть в
музыкальной комедии.
- Совершенно верно.
- По утверждению мисс Бенсон, Мэвис не могла спеть ни одной мелодии,
взять ни единой ноты.
- Просто ей недоставало выучки. Я оплачивал ее уроки пения.
- Вы также заявили Мэвис, будто бы собирались жениться на ней.
- Да, верно, я просил ее выйти за меня замуж.
- И тем не менее вы пытались соблазнить мисс Бенсон.
- Это она вам так сказала? Ничтожная грязная лгунья.
- Почему? С какой стати ей врать?
- Поскольку я был едва знаком с этой девицей, не буду гадать, какими
побуждениями она руководствовалась.
- Вы пытались внушить мне, что любили Мэвис Сент-Пол и глубоко
переживали ее смерть.
- Ну, и?
- Спустя некоторое время я увидел, что беременная рыбка занимает вас
куда больше, чем Мэвис Сент-Пол.
- А я вот вижу, что ваша грубость не знает границ, - ответил он. -
Равно как и ваш дурной вкус. Помимо того, что ваши домыслы и утверждения
насквозь лживы, я не понимаю, с какой целью вы их высказываете. Что вы
вообще тут делаете?
- Разве вам не приходило в голову, что, по логике вещей, вы должны быть
у нас на подозрении?
- На подозрении? Вы думаете, что я убил Мэвис?
- Нет, сэр, я не думаю, что вы ее убили, но не думаю также, что вы ее
не убивали. Я думаю лишь, что вы можете оказаться убийцей. И ваше отношение
к ней несколько противоречиво. Я пришел, чтобы попробовать разобраться в
этих противоречиях.
- Когда вы посетили меня в прошлый раз, я пытался вести с вами разумную
беседу, - холодно сказал он. - Но сейчас мне не хочется этого делать. Вы
явились сюда и утверждаете, будто я лицемерил с бедной девушкой, убил ее и
солгал вам. Не вижу никаких причин вести с вами разумную беседу.
- Как вам будет угодно.
Он яростно зыркнул на меня и закусил нижнюю губу.
- А ведь я способен уничтожить вас. И вашего Эда Ганолезе.
- На этот счет я ничего не могу сказать, - ответил я.
- Как вам известно, я достаточно влиятелен, чтобы с помощью полиции
осложнить жизнь и вам, и вашему работодателю. Однажды я уже это сделал, так
почему бы не повторить?
- А потому, что вы любили мисс Сент-Пол, - ответил я, - и, естественно,
хотите помочь нам в поисках ее убийцы.
- Ага, понятно. И если ваш покорный слуга не станет с вами
сотрудничать, значит, он лицемер. А вы умеете выворачивать все к своей
выгоде, верно?
- Нет, сэр. Я умею только задавать вопросы. Пусть все будет по-вашему.
- А вы бойки на язык, - сказал Тессельман. Он откинулся на спинку
кресла и принялся угрюмо изучать пустые просторы своего письменного стола.
Смокинг неподвижно стоял в углу, глядя в одну точку, находившуюся где-то на
полпути между его хозяином и мной. Я застыл в напряженном ожидании. Хотелось
закурить, но я знал, что лучше не шевелиться, пока Тессельман не пораскинул
мозгами и не пришел к какому-то решению.
Не двигаясь и не отрывая взгляда от крышки стола, Тессельман
проговорил:
- Я очень тепло относился к Мэвис Сент-Пол. Она хотела выйти за меня
замуж. Я никогда не обманывался, полагая, будто она любит меня. Я старик, а
она - молодая женщина. Она хотела выйти за меня, потому что я ей нравился, и
она могла бы ужиться со мной, а через три-четыре года стать богатой
вдовушкой. Я это понимал. Я понимал также, что она предлагает мне гораздо
лучшие условия, чем любая другая женщина ее лет. Мэвис хотела не только моих
денег, но и моего общества, я в этом убежден. Она не стала бы...
