Дафна Дю Морье. Стеклодувы
страница №11
...твенную комиссию порасследованию первичных выборов и той роли, которую играли в этом мои
мужчины. По-видимому, мэр Голля, а также другие официальные лица направили
жалобу министру внутренних дел мсье Ролану, который и распорядился провести
расследование. Меня не удивило, что целый ряд жителей Голля, а также
граждане из других приходов выступили свидетелями обвинения.
Разбирательство состоялось двадцать второго и двадцать третьего января,
на следующий день после казни короля. Вполне возможно, что представители
наших властей в Луар-и-Шер питали тайное сочувствие к падшему королю, но, во
всяком случае, они решительно протестовали против произвола и насилия, и
Мишеля с Франсуа подвергли суровому осуждению.
"Суд признал, что господа Бюссон-Шалуар и Дюваль, отстранив в августе
прошлого года бывших аристократов и представителей духовенства от первичных
выборов, действовали вопреки закону; что в своих действиях по отношению к
председателю собрания они превысили свои полномочия; что рабочие со
стекловарни в Шен-Бидо угрожали уважаемым гражданам; что наблюдалось
нарушение общественного порядка и что в глазах закона и справедливости
подобное поведение следует считать предосудительным, и господа Бюссон-Шалуар
и Дюваль должны предстать перед трибуналом и понести наказание,
предусмотренное для лиц, виновных в нарушении общественного порядка".
Таков был приговор, и понадобилось все влияние моего деверя для того,
чтобы спасти Мишеля и Франсуа от тюремного заключения. А так им пришлось
уплатить весьма чувствительный штраф, и, кроме того, Мишель лишился своего
положения в национальной гвардии, где он был генерал-адъютантом нашего
округа. Этот инцидент отнюдь не преуменьшил его патриотизма, напротив, брат
сделался еще большим фанатиком, чем прежде.
В течение всего девяносто третьего года мы постоянно читали нашу газету
"Ami du Peuple", узнавая из нее о непрекращающихся разногласиях внутри
Конвента; министры, подобные Робану - тому самому, который назначил
расследование, направленное против Мишеля и Франсуа, - ослабили контроль, в
результате чего цены на зерно снова подскочили, несмотря на противодействие
Робеспьера и его сторонников-якобинцев, которые предостерегали против
опасности инфляции, и понадобилось все влияние Пьера, чтобы Мишель не
отправился в Париж и не связал свою судьбу с тамошними экстремистами.
В течение февраля и марта в Париже непрерывно возникали бунты; люди
жаловались на высокие цены на сахар, мыло и свечи.
Журналист Марат, рупор всех недовольных, выступил с очередным
предложением: единственный способ снизить цены - это повесить пару-другую
бакалейщиков перед дверями их лавок.
- Он прав, черт возьми, - одобрил мой младший брат. - Н-не понимаю,
почему парижане не восстанут и н-не сделают этого ч-человека диктатором.
Конечно же, нашу республику, за которую мы с такой надеждой полнимали
тосты в сентябре, осаждали враги, они были повсюду, и вне ее, за границей, и
внутри, в самом сердце.
После февраля я оставила всякую надежду узнать что-либо о Робере.
Конвент объявил войну Англии и Голландии, и Робер, если он все еще находился
в Лондоне, был не только эмигрантом, но, вполне возможно, и вел активную
деятельность против собственной страны. Если это так, то он был не меньшим
предателем, чем все эти тысячи наших соотечественников, которые в этот
момент смертельной опасности для республики со стороны вражеских армий нашли
возможным поднять восстание на западе, обрекая нас всех на ужасы гражданской
войны.
Инициатором восстания было духовенство. Обозленные потерей привилегий,
которыми они пользовались на протяжении многих столетий, конфискацией земель
и прочей собственности, представители духовного сословия все эти месяцы
обрабатывали крестьян, ловко играя на их суевериях и предрассудках.
Крестьяне, инертные по природе, вообще не любят перемен. Они всегда с
подозрением относились к декретам, выпускаемым Конвентом. Больше всего они
боялись мобилизации, которая была объявлена на последней неделе февраля и
согласно которой в армию призывались все здоровые неженатые мужчины в
возрасте от восемнадцати до сорока лет, не занятые на жизненно важных
участках работы.
Казнь короля и воинская повинность явились решающими факторами, которые
заставили подняться крестьян, подстрекаемых не присягнувшими священниками и
исполненными злобы аристократами. Начавшееся восстание распространилось со
скоростью лесного пожара, хуже того, как заразная болезнь, поражавшая всех
недовольных, всех потерявших по той или иной причине веру в революцию.
К апрелю весь запад - Вандея, Нижняя Вандея, Бокаж, Анжу, Нижняя Луара
- был охвачен восстанием. Тысячи крестьян, вооруженных чем попало -
топорами, ножами, мушкетами и серпами, - двинулись на восток через Луару,
ведомые вождями, исполненными неукротимой отваги, которым нечего было
терять, кроме собственной жизни, предавая разграблению все, что попадалось
им на пути. Поначалу она не встречали никакого сопротивления, разве что со
стороны перепуганных жителей городов и деревень, из которых они уносили все,
что только могли с собой захватить. Республиканские армии были сосредоточены
на границах, отражая нападение союзных войск; свободными были только
немногочисленные подразделения национальной гвардии, им-то и предстояло
оказать сопротивление грозному движению с запада.
Мятежники с триумфом двигались на восток, окружили Нант, продвинулись к
Анжеру и Сомюру, гоня перед собой пленных и беженцев; тут же в фургонах
ехали женщины и дети - семьи крестьян, а также жены и любовницы бывших
аристократов; вся эта масса далжна была существовать за счет страны, через
которую они двигались, грабя и уничтожая все на своем пути.
Богу известно, мы ненавидели захватчиков-иностранцев - союзные войска и
эмигрантов, по наущению которых они вторглись в нашу страну, но вандейцев,
как стали называть эту армию мятежников, мы ненавидели еще больше. Лицемерие
их военного клича "За Иисуса Христа!" и знамена с изображением "Священного
сердца", которыми они размахивали, словно это был новый крестовый поход,
можно было сравнить разве только с их жестокостью. Их путь сопровождался
массовыми убийствами, значительно превосходившими по масштабу все то, что
делалось в свое время в Париже. Жертвами их были патриоты в городах и
деревнях, которые осмеливались им противостоять. Не щадили ни женщин, ни
детей; живых людей бросали во рвы, наполненные трупами. Священников,
присягнувших конституции, привязывали к хвостам лошадей и волокли по пыльным
дорогам, где они находили свою ужасную смерть. Тут, наконец, мы и узнали,
что такое "разбойники", которых так боялись в восемьдесят девятом году; это
были не мифические бандиты, порождение пустых слухов, а самые настоящие, из
плоти и крови. Роялистские лидеры, украшенные белыми орденскими лентами и
белыми кокардами, гнали темную крестьянскую массу вперед, обещая им все
новую и новую добычу и новые победы, а священники, которые двигались в
арьергарде, призывали их к молитве перед каждым сражением. Стоя на коленях
перед распятием на рассвете, проходя с боями по беззащитным деревням днем,
пьянея от крови и побед к вечеру, эта победоносная, недисциплинированная, но
отважная армия, состоящая из отребья и называющая себя "Божьими воинами", на
протяжении апреля и мая двигалась к тому, что казалось им победой.
Это была борьба, как говорил мой брат Пьер, между "Te Deum"* и
"Марсельезой", и в течение всего этого мучительного лета девяносто третьего
года те, кто пели "Марсельезу", терпели одно унизительно поражение за
другим.
Конвент в Париже, терзаемый разногласиями, царящими в его собственных
рядах, поспешно вызывал с фронта генералов, перед которыми теперь встала
задача подавления мятежа. И только после того, как удалось перегруппировать
республиканские армии - это произошло в конце сентября, - наступил конец
длинному ряду побед вандейцев. Робеспьер, который теперь властвовал в
Конвенте и был одним и главных членов Комитета Общественного Спасения,
оставался непреклонным в своем требовании: мятеж должен быть подавлен, чего
бы это ни стоило. Он отдал приказ генералам пленных не брать и уничтожать их
без всякой пощады.
Семнадцатого октября вандейцы потерпели сокрушительное поражение при
Шоле в Мэн-и-Луар, где были серьезное ранены двое из их главных
военачальников д'Эльбе и Воншам. Это было началом конца повстанческой армии,
хотя сами они об этом еще не знали; и вместо того, чтобы отступить за Луару
и укрепиться на своей собственной территории, они рванулись на север,
намереваясь захватить Гранвиль, один из портов на Ла-Манше, поскольку
англичане якобы готовили мощный флот, который должен был прийти к ним на
помощь. Население Гранвиля, надо отдать ему должное, оказало мятежникам
сопротивление, и в середине ноября началось долгое отступление к Луаре, во
время которого республиканские армии теснили вандейцев со всех сторон.
У нас в Шен-Бидо работы почти полностью прекратились - хотя мятежники
находились от нас достаточно далеко к западу, в Майене, а мы - на границе
Сарта и Луар-и-Шер, - не было никакой гарантии, что их лидерам не придет в
голову совершить бросок, в результате которого они окажутся в нашем
департаменте. Мишель, так же, как и наши рабочие, все время находился в
состоянии напряженного ожидания, и ему, капитану национальной гвардии в
Пьесси-Дорен, не терпелось построить своих людей и бросить их в самую гущу
схватки. Долг, однако, повелевал ему охранять и защищать деревню в случае,
если ей будет грозить опасность; и хотя я понимала, что эта горстка рабочих
мало что сможет сделать против тысячной армии вандейцев, если они повернут в
нашу сторону, все-таки вид вооруженных людей, одетых в форму, марширующих на
заводском дворе, придавал мне некоторую уверенность.
Жизнь снова приобрела для меня свою цену и свою прелесть - двадцать
седьмого мая у меня родилась дочь Зоэ-Сюзанна, и ей исполнилось уже полгода.
Пухленькая и здоровая, она с первого же дня своей жизни выказала больше
жизненной стойкости и энергии, чем те две малютки, которых я потеряла, и
матушка, приехавшая к нам на лето из Сен-Кристофа, предсказывала, что все
будет хорошо. Пусть только вандейцев, наконец, разобьют, и тогда мы сможем
успокоиться - те из нас, кто принадлежит к патриотам. Твердое правление
Робеспьера, несмотря на то, что при нем сотни людей были отправлены на
гильотину, включая королеву и бавшего патрона Робера, Филипа Эгалите герцога
Орлеанского, не только спасло страну от поражения, но и сделало каждодневную
жизнь простого народа более сносной благодаря законам максимума,
ограничивающим цены на продовольствие, ходовые товары и рабочую силу.
В эту осень мы больше всего тревожились за Пьера с его семейством и
Эдме. Вандейцы в своем броске на север к побережью, проходя через Лаваль,
находились всего в девятнадцати лье от Ле-Мана, а месяц спустя, при
отступлении, они снова проходили по тем же местам. Майен, Лаваль, Сабле, ла
Флеш - каждый день мы узнавали новости о продивжении на юг этой армии
мятежников, не подчиняющейся ни дисциплине, ни законам морали, сплошь
зараженной дизентерией, отягощенной огромным количеством женщин, детей,
монахов, монахинь и священников, которые тащились за повстанцами.
Во вторник тринадцатого фримера - или третьего декабря - мы узнали, что
они подошли к Анжеру и собираются взять город в осаду. Жак Дюваль жил в это
время с нами, и именно он привез эту новость из Мондубло, куда ездил на
совещание с начальством.
- Все в порядке, - сообщил он. - Анжер будет обороняться. Следом за
противником идет наша армия под командованием Вестермана; мы отрежем их и
заманим в ловушку, прежде чем они успеют дойти до Луары.
Анжер находится в двадцати двух милях к юго-западу от Ле-Мана, на
расстоянии более чем одного марша, и меня охватила волна благодарности - я
благодарила Бога за Пьера, Эдме и Мари с ребятишками.
- Тут им придет конец, - продолжал мой деверь, - наши армии зажмут их в
клещи. А с отставшими и дезертирами мы сумеем справиться сами.
Я видела, как Мишель бросил быстрый взгляд на Франсуа, и поняла, что
произойдет дальше.
- Если бы отряды национальной гвардии слились воедино, и мы выступили
бы все вместе, единым фронтом, - сказал он, - мы могли бы их расколошматить,
пусть только посмеют снова сунуться на восток.
Он подошел к окну и, открыв его, крикнул Андре Делаланду, который в это
время проходил через двор:
- Труби тревогу! Явиться всем до одного в полной боевой готовности
через час. Будем преследовать этих проклятых разбойников.
Они выступили в третьем часу. По крайней мере три сотни человек шагали
под гром барабанов, под трехцветным знаменем, во главе с Мишелем. Будь жив
наш отец, он гордился бы своим младшим сыном, который в свое время, более
тридцати лет назад, огорчал его своим вечно надутым видом и заиканием.
Весь остаток той недели мы находились во власти слухов, если не считать
достоверного известия о том, что под Анжером вандейцы потерпели поражение.
Город доблестно защищался и устоял, а повстанческие лидеры теперь пытаются
решить, где и когда им следует переправиться через Луару, не дожидаясь, пока
республиканская армия атакует их с тыла.
Мне следовало бы знать, что никогда нельзя доверять слухам, что, когда
раньше все говорили о разбойниках, никаких разбойников не было. Теперь же
все было наоборот: слух о победе разнесся еще до того, как она была
одержана.
- Мы уже давно ничего не знаем о Пьере, - сказала я Франсуа в следующий
понедельник, как только мы проснулись. - Я хочу поехать сегодня в Ле-Ман,
переночевать там и, если все благополучно, завтра вернуться обратно. Меня
отвезет Марсель.
По обычаю всех мужей Франсуа начал протестовать, уверяя, что если бы с
Пьером что-нибудь случилось, мы бы давно об этом узнали. На дорогах все еще
неспокойно, да и погода не слишком хорошая. Если нужно, пусть Марсель едет
один и отвезет письмо, а мне лучше сидеть дома, в Шен-Бидо, тем более, что
ребенок будет ночью без меня беспокоиться.
- Зоэ еще ни разу не плакала и не будила нас по ночам с самого своего
рождения, - возразила я. - Колыбельку можно поставить возле мадам Верделе, и
она там прекрасно будет спать. Я буду отсутстовать всего полдня и ночь, не
более, и могу привезти сюда Эдме и Мари с мальчиками, если они захотят.
Я настояла на своем, несомненно, из одного упрямства. Мне, должно быть,
придал храбрости вид Мишеля, который неделю назад во главе своего отряда
отважно бросился в погоню за вандейцами. А разве Жак Дюваль не уверил меня,
что "разбойники", как мы совершенно справедливо их называли, разбиты
наголову и отчаянно бьются, чтобы только успеть переправиться через Луару?
Возможно также - впрочем, в этом я не смела признаться даже себе, - я
думала, что Франсуа оказался не таким смелым и решительным, как Мишель. Мой
муж, в отличие от брата, не вызвался добровольно выступить в этот поход с
национальной гвардией. Он мог бы догадаться, что его жена не разделяет его
колебаний.
Мы с Марселем выехали сразу же после завтрака. Франсуа, видя, что я не
слушаю никаких резонов, в последний момент заявил, что поедет вместе со
мной. Но я не согласилась и просила его остаться дома и смотреть за
ребенком.
- Если мы увидим разбойников, - сказала я ему напоследок, - мы сумеем с
ними справиться. - И я указала на два мушкета, прикрепленных к верхушке
шарабана. Я сказала это в шутку, не подозревая о том, насколько близкими к
правде окажутся эти слова.
Как только мы проехали Вибрейе, мне пришлось признать, что Франсуа был
прав, во всяком случае, в одном отношении: в смысле погоды. Стало ужасно
холодно, пошел дождь вперемежку со снегом. Я была тепло укутана, и все равно
ноги и руки у меня заледенели, а у Марселя, который пытался что-то
разглядеть сквозь потоки дождя, был совсем унылый вид.
- Вы выбрали не слишком удачный день для поездки, гражданка, - сказал
он.
После сентябрьских декретов мы были очень осторожны, придерживаясь
исключительно новых форм вежливости. Слова "мсье" и "мадам" ушли в прошлое,
так же как и старый календарь. И нужно было постоянно себе напоминать, что
сегодня девятнадцатое фримера, второй год Республики, а отнюдь не девятое
декабря тысяча семьсот девяносто третьего года.
- Возможно, ты и прав, - ответила я, - но у нашего шарабана есть, по
крайней мере, крыша, так что мы не мокнем, чего нельзя сказать о наших
гвардейцах, которые, может быть, в этот самый момент готовы встретиться с
мятежниками.
К счастью для себя, я представляла себе наших ребят веселыми и
торжествующими, а не отступающими в полном беспорядке перед противником,
значительно превосходящим их по силам, как это было на самом деле.
Мы добрались до Ле-Мана среди дня, однако из-за ненастной погоды было
почти темно, и на мосту через Гуин нас остановил патруль.
Часовые подошли, чтобы проверить наши паспорта, и я увидела, что это
были не гвардейцы, а обыкновенные горожане с повязками на рукавах,
вооруженные мушкетами. Я узнала начальника - он был клиентом Пьера, - а он,
увидев меня, махнул рукой своим подчиненным и сам подошел к шарабану.
- Гражданка Дюваль! - с удивлением воскликнул он. - Что, скажите на
милость, вы здесь делаете в такое время?
- Я приехала к брату, - объяснила я ему. - Все это время, вот уже
несколько недель, мы очень беспокоимся о нем и его семье, вы и сами должны
это понять. А теперь, когда самое страшное уже позади, я при первой
возможности приехала его навестить.
Он уставился на меня во все глаза, считая, вероятно, что я не в своем
уме.
- Позади? - повторил он. - Да разве вы не слышали, что произошло?
- А что такое? В чем дело?
- Вандейцы снова захватили Флеш и вполне могут завтра оказаться в
Ле-Мане, - сказал он. - Их чуть ли не восемьдесят тысяч, и они обезумели от
голода и болзней. Они рвутся на восток, собираются захватить Париж. Почти
весь наш гарнизон двинулся отсюда на юг, чтобы попытаться их остановить, но
надежды на это мало, ведь наших всего полторы тысячи против целой огромной
армии.
Мне казалось, что бледность, покрывавшая его лицо, вызвана ветром, но
теперь я поняла, что это еще и страх.
- Но нам говорили, что под Анжером была одержана победа, - сказала я с
упавшим сердцем. - Что же нам теперь делать? Мы уже полдня находимся в пути,
едем от самого Пьесси-Дорена, а ведь уже становится темно.
- Возвращайтесь назад, это будет самое разумное, - сказал он, - или
переночуйте на какой-нибудь ферме.
Я посмотрела на Марселя. Бедняга был так же бледен, как и все
остальные.
- Лошадь не выдержит обратной дороги без отдыха, - сказала я, - а
ночевать нас никто не пустит, если учесть эти последние новости. По всей
округе двери будут крепко заперты.
Гражданин Рожер - я вдруг вспомнила его фамилию - смотрел на меня с
сочувствием, со шляпы его струилась вода.
- Не берусь вам советовать, - сказал он. - Я, слава Богу, не женат, но
если бы у меня была жена, я бы ни за что не позволил ей ехать в город, над
которым нависла такая опасность.
Я была наказана за свое упрямство. Какое легкомыслие - уехать из
Шен-Бидо, не дождавшись, пока ситуация прояснится.
- Если эти разбойники действительно близко, - сказала я, - я
предпочитаю встретиться с ними в Ле-Мане, вместе с братом, а не в чистом
поле, под кустом.
Клиент Пьера вернул мне паспорт и пожал плечами.
- В Ле-Мане вы брата не найдете, - отозвался он. - Гражданин Бюссон дю
Шарм наверняка уехал вместе с национальной гвардией защищать дорогу на Флеш.
Приказ был отдан им в полдень, тогда же, когда и нам.
Нет, ехать назад было невозможно. Унылые поля за Гуином, откуда мы
только что приехали, серые и мрачные под потоками дождя в надвигающихся
сумерках, заставили меня решиться. Не говоря уже о лошади, которая,
понурившись, стояла между оглоблями.
- Придется нам рсикнуть, гражданин, - сказала я мсье Рожеру. - Желаю
удачи вам и вашим людям.
Он поднес руку к полям шляпы, помахал нам рукой, и мы въехали в
замерший город, в котором все окна были закрыты, а на улицах не было ни
души. Гостиница, где мы обычно кормили лошадей, была забаррикадирована, как
и все остальные, и нам пришлось долго стучать, прежде чем хозяин вышел к
нам, думая, что это патруль. Несмотря на то, что он прекрасно знал и меня, и
лошадь, и шарабан, мне пришлось заплатить ему тройную плату, прежде чем он
согласился поставить лошадь в конюшню.
- Если эти разбойники войдут в город, гражданка, они его сожгут до
основания, вам это, конечно, известно, - сказал он мне, когда я уходила, и
показал пару заряженных пистолетов, из которых, как он меня уверил, он убьет
свою жену и детей раньше, чем допустит, чтобы они попали в руки вандейцев.
Мы с Марселем быстро пошли по улицам по направлению к кварталу, где жил
Пьер возле церкви святого Павена. По дороге - мы промокли насквозь уже через
пять минут - я думала о том, что Франсуа и его брат спокойно сидят дома в
Шен-Бидо, не подозревая о том, в каком ужасном положении мы оказались.
Думала я и о моей малютке, которая сейчас мирно спит в своей колыбельке, а
также о жене и детишках бедняги Марселя.
- Мне очень жаль, Марсель, - сказала я ему, - это я виновата, я втянула
тебя в эту историю.
- Не беспокойтесь, гражданка, - отвечал он. - Эти разбойники, может, и
не появятся, а если и появятся, мы сумеем с ними справиться при помощи вот
этого.
Оба наших мушкета были перекинуты у него через плечо, но я подумала о
восьмидесяти тысячах голодных вандейцев, которые, по слухам, находились во
Флеше.
В доме Пьера окна были закрыты ставнями, а двери крепко заперты, так
же, как и во всех соседних домах, но мне достаточно было постучать условным
стуком, известным со времен нашего детства - два быстрых коротких удара, -
как дверь тотчас отворилась и на пороге появилась Эдме. Она была похожа на
Мишеля, настоящая его копия в миниатюре: беспорядочно спутанные волосы,
подозрительный взгляд, и за поясом пистолет, несомненно, заряженный. Увидев
нас, она опустила оружие и бросилась мне на шею.
- Софи... о, Софи...
Мы постояли, крепко обнявшись, а потом я услышала из дальних комнат
возволнованный голос моей невестки, которая спрашивала: "Кто это?". Младший
мальчик ее плакал, и я могла себе представить, что у них творится.
Там же, в передней, я быстро объяснила все Эдме, в то время как Марсель
помогал ей снова закрыть и запереть двери.
- Пьер ушел в полдень, вместе с национальной гвардией, - говорила Эдме,
- и с тех пор мы его не видели. Он сказал мне: "Позаботься о Мари и детях",
что я и делаю. Еды у нас в доме довольно, хватит на три-четыре дня. Если
явятся вандейцы, я готова их встретить.
Она посмотрела на мушкеты, которые Марсель положил у двери.
- Теперь мы хорошо вооружены, - сказала она и добавила, с улыбкой
взглянув на Марселя: - Ты согласен служить под моей командой, гражданин?
Марсель, долговязый парень ростом более шести футов,
глуповато-застенчиво смотрел на нее сверху вниз.
- Тебе достаточно только приказать, гражданка, и я все исполню, -
сказал он.
Мне вспомнилось наше детство в Ла-Пьере, то, как Эдме всегда
предпочитала куклам игры с мальчишками и вечно приставала к Мишелю,
упрашивая его выточить какую-нибудь саблю или кинжал. Теперь, наконец,
настало время, и она могла по-настоящему играть роль мужчины.
- Солдаты не могут воевать на пустой желудок, - объявила она. - Пойдите
в кухню и поешьте. Может быть, и глупо было с твоей стороны уехать из
Шен-Бидо, но должна тебе признаться... Я рада, что получила подкрепление.
Тут из внутренних комнат прибежали дети: за Эмилем - это был старший,
которому уже исполнилось тринадуцать, - бежал самый младшенький, шестилетний
Пьер-Франсуа, а за ним неслась собака со всеми щенками. Шествие замыкала моя
невестка, из-за плеча которой выглядывали престарелая вдова с дочерью,
бесплатные пансионеры, постоянно проживающие в этом беспорядочном доме. Меня
не удивло то, что Эдме обрадовалась подкреплению. Ее маленькая община
несомненно нуждалась в защите.
Мы поели, как могли, засыпаемые со всех сторон вопросами, ни на один из
которых не могли дать ответа. Вандейцы находились во Флеше, вот все, что нам
известно. Куда они после этого направятся - на север, на восток или на
запад, - никто решительно не знает.
- Одно только очевидно, - сказала Эдме, - если они порешат захватить
Ле-Ман, город практически беззащитен. У нас есть один батальон валансьенцев,
отряд кавалерии и наша национальная гвардия, и все они сейчас находятся
где-то на дороге, между городом и Флешем.
Все это она рассказала нам позже, когда мы готовились лечь спать. Она
не хотела волновать жену Пьера и этих двух женщин, их приживалок. Она
заставила меня лечь на свою постель, а сама, не раздеваясь, улеглась на
матрасе возле двери. Марсель же устроился в передней, взяв себе другой
матрас.
- Если что-нибудь случится, - сказала Эдме, - мы с ним оба готовы.
Я видела, что она положила возле себя заряженный мушкет, и была
уверена, что она способна нас защитить так же, как если бы на ее месте был
Пьер.
На следующее утро, когда мы проснулись, нас встретили то же самое
мрачное серое небо и проливной дождь. Мы быстро позавтракали, стараясь есть
поменьше, чтобы растянуть наши запасы, и послали Марселя в город узнать
последние новости. Он отсутствовал более часа, а когда вернулся, мы поняли
по выражению его лица, что новости будут невеселые.
- Мэр вместе с муниципалитетом уже отбыли в Шартр, - рассказывал он. -
С ними уехали все официальные лица, забрав с собой деньги, документы - все,
что не должно попасть в руки мятежников. Они уехали с семьями. Все, кто
только мог найти средства передвижения, покинули город.
Его слова воскресили во мне прежние страхи, панику восемьдесят девятого
года. Тогда, правда, разбойники были мнимыми, теперь же стали реальностью,
они находились на расстоянии полдневного марша от Ле-Мана.
- Сколько человек могут поместиться в шарабане? - спросила я.
Марсель покачал головой.
- Я заходил в гостиницу двадцать минут тому назад, гражданка, - ответил
он. - В доме пусто, и в комнатах тоже. Этот негодяй-хозяин забрал шарабан
вместе с лошадью для себя и своей семьи.
В полном отчаянии я обернулась к Эдме.
- Что же мы будем делать? - спросила я у нее.
Она стояла и смотрела на меня, сложив руки на груди.
- Нам остается только одно, - сказала она. - Оставаться здесь и
защищаться.
Марсель облизнул сухие губы. Не знаю, кто испытывал большее отчаяние -
я или он.
- На рыночной площади говорили, что если вандейцы войдут в город, они
ничего не сделают тем, кто не будет оказывать сопротивление, гражданка, -
говорил Марсель. - Им нужна только еда и ничего больше. Женщин и детей они
не тронут. А вот мужчин, конечно, заберут и повесят всех до одного.
Мы с Эдме понимали, к чему он клонит. Он хотел, чтобы ему разрешили
уйти. Пешком, в одиночку, он еще может прорваться. В противном случае, если
он останется, это может стоить ему жизни.
- Поступай, как знаешь, гражданин, - сказала Эдме. - Во всяком случае,
ты не принадлежишь к этому дому. Пусть решает гражданка Дюваль, а не я.
Я подумала о семье, которая ожидает его в Шен-Бидо, и у меня не хватило
духу просить его остаться, хотя это означало, что мы оказываемся
беззащитными.
- Уходи быстрее, Марсель, - сказала я ему. - Если ты благополучно
доберешься до дома... ты знаешь, что сказать. Вот твой мушкет.
Он покачал головой.
- Без него я смогу быстрее идти, гражданка, - ответил он, и, низко
склонившись над моей рукой, в следующую секунду уже вышел из дома.
- Он хотел сказать, что сможет быстрее бежать, - сказала Эдме, закрывая
дверь на засов. - Неужели все мужчины у вас на заводе такие трусы? Если это
так, значит, времена изменились. Ты умеешь стрелять из мушкета, Софи?
- Нет, - честно призналась я.
- Тогда второй я оставляю про запас. Эмиль уже достаточно большой, он
может стрелять из пистолета. - И она крикнула своего племянника.
Я находилась в состоянии некоего помрачения ума; все, что происходило
вокруг, казалось нереальным. Я видела, как Эдме ставит своего
тринадцатилетнего племянника у окна в комнате наверху с заряженным
пистолетом в руках, а сама становится рядом с ним у соседнего окна, чтобы
наблюдать за улицей. Мушкеты она поставила рядом с собой. Мари, младшие дети
и вдова с дочерью сидели взаперти в задних комнатах, где оыбчно жили эти
женщины. Окна там выходили на крыши, улица из них была не видна. Это было
наиболее безопасное место.
- Если они взломают двери, - говорила Эдме, - мы сможем защищать
лестницу.
В это самое время в Шен-Бидо мадам Верделе, наверное, кормит
Зоэ-Сюзанну завтраком, вынув ее из кроватки и посадив на высокий стул в
кухне. Жак Дюваль, должно быть, едет в Мондубло, а Франсуа вместе с
немногими оставшимися рабочими работает в стекловарне.
Незадолго до полудня я отправилась на кухню и приготовила еду, которую
отнесла с задние комнаты. Там они придвинули кровать к стене, чтобы детям
было свободнее играть на полу. Мари, моя невестка, штопала носки, вдова
читала дочери, которая в это время нанизывала на нитку бусы, чтобы
позабавить малыша. Эта уютная домашняя сцена, этот привычный покой поразили
меня гораздо больше, чем если бы дети плакали, а взрослые были испуганы и
взволнованы.
Я оставила их обедать и снова заперла дверь. Потом я отнесла миску супа
и ломоть хлеба Эмилю, который поел с такой жадностью, словно умирал с
голода.
- Когда же придут разбойники? - спрашивал он. - Мне хочется выстрелить
из пистолета.
Дремотное состояние, в котором я находилась последние несколько часов,
внезапно оставило меня. То, что происходило вокруг, было реальностью. Эдме
отвернулась от окна и посмотрела на меня.
- Я не буду ничего есть, - сказала она. - Я не голодна.
Снаружи по-прежнему лил дождь.
Глава шестнадцатая
Я сидела на верхней ступеньке лестницы, опустив голову к перилам, когда
Эмиль вдруг крикнул:
- По улице идут какие-то странные люди. Некоторые похожи на крестьян, у
них на ногах сабо, и много женщин, одна даже с ребенком. Похоже, они
заблудиись.
Я, наверное, задремала, но слова Эмиля заставили меня очнуться и
вскочить. Я услышала, как Эдме возится со своим мушкетом, и подбежала к
Эмилю и встала рядом с ним у окна, пытаясь что-то разглядеть на улице сквозь
щелку в ставне. Увидев этих людей, я все поняла: вандейцы вошли в город.
Эти, наверное, отбились от общей массы и оказались на нашей улице. Они шли,
заглядывая вверх на дома в поисках признаков жизни.
Инстинктивно я оттащила Эмиля от окна.
- Тихо, - велела я ему. - Не надо, чтобы тебя заметили.
Он с удивлением посмотрел на меня, и вдруг тоже все понял.
- Вот эти оборванцы? - спросил он. - Это и есть разбойники?
- Да, - подтвердила я. - Может быть, они уйдут. Стой смирно, не
двигайся.
Эдме неслышными шагами вошла в комнату и встала рядом с нами. У нее в
руках был мушкет. Я вопросительно посмотрела на нее, и она кивнула мне в
ответ.
- Я не собираюсь стрелять, - сказала она. - Только если они попробуют
ворваться в дом.
Мы трое стояли плечом к плечу у окна, глядя на улицу. Первая группа
оборванцев прошла вперед, на смену им появились другие - двадцать, тридцать,
сорок. Эмиль шепотом считал их. Они шли не строем, в их движениях не было
никакого порядка, они не принадлежали к собственно армии - маршевые колонны,
должно быть, двигались по главным улицам на рыночную площадь. А это был
сброд, который армия увлекла за собой.
Их становилось все больше и больше, в основном это были мужчины, женщин
было меньше; некоторые из них были вооружены мушкетами и пиками, некоторые
шли босиком, но в основном на ногах у них были сабо. Были среди них и
раненые, их поддерживали товарищи. Почти все были в лохмотьях, изможденные,
бледные от усталости, промокшие до костей и покрытые грязью люди.
Не знаю, чего мы все ожидали - и я, и Эдме, и Эмиль. Может быть, грома
барабанов, стрельбы, боевых песен, криков, торжественного входа в город
победоносной армии. Всего, чего угодно, только не этого молчания, мерного
клацанья деревянных башмаков по мостовой и молчания. Молчание было хуже
всего.
- Что они тут ищут? - спросил Эмиль. - Куда они идут?
Мы молчали. Что можно было ответить на этот вопрос? Словно призраки
давно умерших людей, шли они под нашими окнами, исчезали в конце улицы, а
когда проходили, их место заступали другие, а потом среди них снова
оказывалась группа женщин с плачущими детьми.
- Разве найдется такое количество еды, чтобы всех их накормить? -
проговорила Эдме. - Во всем Ле-Мане столько не сыщешь.
Тут я заметила, что она отставила свой мушкет в сторону, прислонив его
к стене. Часы внизу в прихожей пробили четыре.
- Скоро стемнеет, - сказал Эмиль. - Куда денутся все эти люди?
Внезапно мы услышали цоканье копыт, крики, и на улице появился
небольшой отряд кавалерии, во главе которого ехал офицер. У него на шляпе
красовалась ненавистная белая кокарда, на поясе был белый шарф, а в руке -
шпага. Офицер громко выкрикнул какую-то команду, обращаясь к тем, кто шел
впереди, они остановились и обернулись. Он, должно быть, говорил с ними на
патуа, местном наречии, потому что мы не могли разобрать ни слова, однако по
тому, куда он указывал шпагой, мы поняли, что он велит им заходить в дома.
Некоторые из этих людей, инертные, но послушные, стали стучаться в
двери. К нашему дому пока никто не подходил. На улице появилась еще одна
группа, это были вооруженные пешие солдаты. Офицер на лошади отдал команду,
указывая им на дома, они рассеялись по всей улице и, выбрав для себя по
одному дому, начали стучаться в двери, отталкивая тех, на ком не было формы.
Кто-то уже стучался и к нам.
Потом конный офицер, приподнявшись на стременах, обратился к жителям.
- Никому из тех, кто откроет двери, не будет причинено никакого вреда,
- кричал он. - Нас здесь восемьдесят тысяч, и всем нужны пища и кров. Если
кто не откроет, его дверь будет помечена, дом будет предан огню и сгорит в
течение одного часа. Вы сами должны решить, как вам следует поступить.
Он секунду помолчал, а потом, сделав знак своим кавалеристам, удалился
вместе с ними. Пешие солдаты и крестьяне продолжали стучать в двери домов.
- Что будем делать? - спросила Эдме.
Она вернулась к своей роли младшей сестры. Я смотрела на дом напротив.
Один из наших соседей уже успел открыть дверь, и мы видели, как в дом вносят
трех раненых. Открылась еще одна дверь. Один из солдат крикнул женщине с
тремя детьми и показал ей знаком, чтобы она входила.
- Если мы не откроем, - сказала я сестре, - они пометят нашу дверь и
сожгут дом.
- Может, это просто угроза, - возразила она. - Им будет некогда делать
пометки на всех домах.
Мы еще подождали. Улицы заполняли все новые и новые толпы, и поскольку
офицер оставил приказ стучать во все двери, молчание было нарушено. Теперь
все вокруг кричали, беспорядочно переговаривались друг с другом, а между тем
становилось все темнее.
- Пойду вниз, - объявила я. - Пойду вниз и открою дверь.
Ни сестра, ни племянник мне не ответили. Я спустилась по лестнице и
отодвинула засов. Снаружи у дверей стояли в ожидании с полдюжины крестьян -
во всяком случае, такими они мне показались. С ними были еще три женщины с
двумя детьми и еще одна с младенцем на руках. Один из мужчин был вооружен
мушкетом, у остальных были пики. Тот, у которого был мушкет, стал меня о
чем-то спрашивать, однако язык его настолько отличался от обычной речи, что
я ничего не поняла, уловила только слово "комната". Может быть, он
спрашивал, сколько в доме комнат?
- Шесть, - ответила я. - У нас шесть комнат наверху и две внизу. Всего
восемь. - Я показала ему на пальцах, словно это была не я, а хозяин
гостиницы, который старается залучить к себе постояльцев.
- Пошли... пошли... - кричал он, гоня перед собой остальных, и они
стали заходить в дом - женщины и другие крестьяне. За ними следом в дом
зашли трое: у одного из них, похоже, не было ноги, двое других, хотя и
передвигались и даже несли товарища, судя по их виду, тоже были серьезно
больны.
- Давай-давай, - приговаривал крестьянин с мушкетом, подгоняя своих
собратьев, словно стадо. - Давай-давай... - И он направил их в гостиную и в
смежную с ней маленькую библиотеку Пьера.
- Там они и устроятся, - сказал он мне. - Им нужны постели.
Я это поняла скорее по жестам, чем из его слов, а он в это время
указывал на свой рот и потирал себя по животу.
- Есть хотят. Еле ходят. Совсем скрючило их, то ли от голода, то ли от
хвори... - Он ухмыльнулся, обнажив голые десны. - Худое дело. Все вконец
заморились.
Человека с отрезанной ногой его сотоварищи положили на диванчик Мари.
Женщины прошли мимо меня на кухню и шарили там по шкафам.
- Так-то, - сказал человек с мушкетом. - Кто-нибудь скоро придет,
посмотрит больного. - И он вышел на улицу, сильно хлопнув дверью.
Эдме спустилась вниз вместе с Эмилем.
- Сколько их здесь? - спросила она.
- Не знаю, - ответила я. - Не считала.
Мы заглянули в гостиную, народу там оказалось больше, чем я думала.
Восемь крестьян, раненый и двое больных. Один из них хватался за живот, его
рвало. Запах, который распространлся вокруг него, был просто ужасен.
- Что с ним такое? - спросил Эмиль. - Он умирает?
Второй заболевший поднял голову и посмотрел на нас.
- Это хворь, - сказал он. - Половина армии болеет. Мы заразились на
севере, в Нормандии. Кто-то отравил пищу и вино.
Он казался более образованным, чем другие, и говорил на французском
языке, который я понимала.
- Это дизентерия, - сказала сестра. - Пьер нас предупреждал.
Я смотрела на нее с ужасом.
- Их надо отделить от остальных, поместить в отдельную комнату, -
сказала я. - Пусть идут в детскую, наверх.
Я наклонилась над тем, кто говорил на понятном мне языке.
- Идите за мной. Вы будете в отдельной комнате.
Снова я была похожа на хозяйку гостиницы, и у меня воникло дикое
желание расхохотаться; впрочем, оно мгновенно исчезло, как только я увидела,
в каком состоянии находится больной дизентерией, которому его товарищ
помогал подняться с пола. Бедняга лежал в своих собственных экскрементах,
покрытый ими с головы до ног. Он настолько ослабел, что не мог ходить.
- Бесполезно, - сказал его товарищ. - Он не сможет дойти. Вот если бы
можно было занять ту комнату... - И, указав пальцем на библиотеку Пьера, он
сразу же потащил его туда.
- Принеси матрас, - сказала я Эмилю. - Ему нужен матрас. И второму
тоже. Принеси им матрасы.
Этого человека, конечно же, нужно раздеть и завернуть в чистую
простыню. А все, что на нем - сжечь... Я пошла в кухню и увидела, что дверцы
шкафа распахнуты, ящики открыты, а все продукты, остававшиеся в доме,
свалены на кухонном столе. Две женщины резали хлеб, набивая себе при этом
рот и давая по кусочку детям. Третья стояла у очага, подогревая суп, который
она обнаружила, и кормила одновременно грудью ребенка. На меня они не
обратили никакого внимания и продолжали разговаривать между собой на своем
местном наречии.
Я взяла тряпку, ведро воды и пошла в гостиную, чтобы вымыть пол там,
где лежал этот несчастный человек.
Теперь начал стонать раненый; я видела, что через бинты у него сочится
кровь. За ним никто не ухаживал. Его товарищи прошмыгнули мимо меня и
направились в поисках еды в кухню. Было слышно, как они ругают женщин за то,
что те наелись, не дожидаясь остальных.
В одной из верхних комнат раздавался топот, и я крикнула Эмилю, чтобы
попросил мать унять детей - в доме полно вандейцев, среди них есть раненый и
больные. Через минуту он бегом спустился ко мне.
- Дети проголодались, - объявил он. - Они хотят спуститься вниз и
поужинать.
- Скажи им, что никакого ужина нет, - сказала я, выжимая тряпку. - Все
забрали вандейцы.
Кто-то стал барабанить во входную дверь, и я подумала, что это,
наверное, человек с мушкетом хочет проверить, как поживают его товарищи. Но
когда Эдме открыла дверь, в дом бесцеремонно вошли еще шесть человек, пятеро
мужчин и женщина; они были одеты лучше, чем крестьяне, и среди них был
священник.
- Сколько народу в доме? - спросил священник.
У него на груди в качестве эмблемы висело "Сокровенное сердце", а за
поясом, рядом с четками, был заткнут пистолет.
Я закрыла глаза и стала считать.
- Приблизительно дадцать четыре, - сказала я ему, - считая нас самих.
Среди ваших людей есть больные.
- Дизентерия? - спросил он.
- У двоих дизентерия, - ответила я, - а один тяжело ранен. У него
ампутирована нога.
Он обернулся к стоявшей возле него женщине, которая уже поднесла к носу
платок. На ней был военный мундир, надетый поверх ярко-зеленого платья, а на
рассыпанных по плечам локонах красовалась шляпа, украшенная пером.
- В доме дизентерия, - сказал он ей. - Впрочем, в остальных домах то же
самое. Здесь, по крайней мере, чисто.
Женщина пожала плечами.
- Мне нужна постель, - сказала она. - И отдельная комната. Ведь больных
можно поместить в другом месте, правда?
Священник прошел мимо меня.
- Есть у вас наверху комната для этой дамы? - спросил он у Эдме.
Я заметила взгляд Эдме, обращенный на "Сокровенное сердце".
- Комната у нас есть, - сказала она. - Пройдите наверх, там увидите.
Священник вместе с женщиной поднялись наверх. Остальные четверо сразу
же прошли на кухню. В гостиной несчастный раненый начал громко кричать от
боли. Через минуту-другую священник снова спустился вниз.
- Мадам останется здесь, - сказал он. - Она очень устала и голодна.
Будьте любезны, отнесите ей что-нибудь поесть, и незамедлительно.
- В доме не осталось еды, - ответила я. - Ваши люди съели все, что было
на кухне.
Он сердито поцокал языком и направился на кухню. Шум сразу же
прекратился. Я слышала только голос священника, который сердито что-то
говорил.
- Он грозит им адом, - шепнула мне на ухо Эдме.
Угрозы сменились монотонным речитативом. Все они хором стали читать
"Аве, Мария", причем женские голоса доминировали, звучали громче. Потом
священник вернулся в прихожую. У него самого был голодный вид, но есть он не
стал.
Некоторое время он смотрел на меня, а потом вдруг спросил:
- А где раненый?
Я проводила его в гостиную.
- Раненый здесь, а там, дальше, двое больных дизентерией.
Он пробормотал что-то в ответ, отстегивая четки, и прошел в гостиную. Я
видела, что он взглянул на окровавленные бинты на ноге, но к бинтам не
прикоснулся и рану осматривать не стал. Он поднес четки к губам страдальца,
говоря: "Miseratur vestry omnipotens Deus"*.
Я закрыла дверь в гостиную, оставив их наедине.
Мне было слышно, как эта женщина, последняя из прибывших, ходит наверху
в комнате, принадлежащей Мари и Пьеру. Поднявшись по лестнице, я открыла
дверь и вошла. Женщина, распахнув дверцы шкафа, выбрасывала на пол висевшие
там платья. Среди вещей моей невестки была великолепная шаль, которую ей
подарила матушка. Женщина набросила эту шаль себе на плечи.
- Поторопитесь с ужином, - сказала она мне. - Я не намерена ждать всю
ночь.
Она не потрудилась обернуться, чтобы посмотреть, кто это вошел.
- Вам повезет, если там что-нибудь осталось, - сказала я. - Женщины,
которые пришли сюда до вас, почти все уже съели.
При звуке моего голоса, который был ей незнаком, она обернулась через
плечо. У нее было красивое, хотя и неприятное лицо, в котором не было ничего
крестьянского.
- Думай, что говоришь, когда обращаешься ко мне, - сказала она. - Одно
слово солдатам, что находятся внизу, и тебя выпорют за дерзость.
Я ничего ей не ответила. Вышла и закрыла за собой дверь. Вот таких, как
она, вылавливали по распоряжению комитета общественной безопасности и
отправляли в Консьержери, а потом на гильотину. Жена или любовница
вандейского офицера, она считала себя важной особой. Мне это было
безразлично. На лестнице мне встретилась одна из крестьянских женщин, она
несла наверх поднос с ужином.
- Она этого не заслуживает, - пробормотала я. Крестьянка удивленно
посмотрела мне вслед.
Когда я снова вошла в гостиную, раненый тихо плакал. Кровь просочилась
сквозь бинты и испачкала обивку дивана. Кто-то закрыл дверь, ведущую в
комнату, где находились больные дизентерией. Священника не было видно.
- Мы забыли про вино, - сказала Эдме, входя в гостиную из прихожей.
- Вино? Какое вино? - спросила я.
- Вино Пьера, - сказала она. - Там, в погребе, было около дюжины
бутылок. Эти люди их нашли. Все бутылки уже стоят на столе. Горлышки они
просто отбивают.
Эмиль прокрался мимо меня и стоял, прислушиваясь, у дверей библиотеки.
- По-моему, один из них там умирает, - пробормотал он. - Я слышу
какие-то странные стоны. Можно, я открою дверь и посмотрю?
Это было уже слишком. Наступил момент, когда я не могла больше
выдержать. Что бы мы ни сделали, все будет бесполезно. Я чувствовала, что у
меня начинают дрожать коленки.
- Пойдемте наверх и закроемся там в какой-нибудь комнате, - сказала я.
Когда мы выходили из гостиной, раненый на диване снова начал стонать.
Его никто не слышал. На кухне все пели и смеялись, и прежде, чем запереть
дверь в комнату Эдме, мы услышали грохот и звон разбитого стекла.
Каким-то образом мы проспали эту ночь, просыпаясь каждые несколько
часов, теряя счет времени. Нам мешали постоянное хождение в соседней комнате
и плач - то ли плакали наши собственные дети, то ли вандейские, - определить
было невозможно. Эмиль жаловался на голод, несмотря на то, что хорошо поел
днем. У нас с Эдме не было ни крошки во рту с самого утра.
Мы, наверное, крепко уснули к рассвету, потому что около семи нас
разбудили звуки церковного колокола. Это был радостный звон, так звонят на
Пасху.
- Звонят вандейцы, - сказала Эдме. - Они собираются праздновать,
служить мессу в честь захвата города. Пусть подавятся своей мессой.
Дождь прекратился. Унылое солнце пыталось пробиться на небо сквозь
белесую пелену.
- На улице никого нет, - сказал Эмиль. - В доме напротив закрыты все
ставни, их еще не открывали. Можно, я спущусь и посмотрю, что делается на
улице?
- Нет, - сказала я. - Пойду сама.
Я пригладила волосы, оправила платье и отперла дверь.
В доме царила тишина, если не считать громкого храпа в одной из комнат.
Дверь была полуоткрыта, и я туда заглянула. Женщина с ребенком спала на
кровати, рядом с ней - мужчина. На полу спал один из детей другой женщины.
Я прокралась наверх и заглянула в гостиную. Там царил полный беспорядок
- на полу валялись разбитые бутылки, как попало, спали люди. Человек с
ампутированной ногой по-прежнему лежал на диване, но на самом краю, закинув
руки за голову. Он тяжело дышал, при каждом вдохе из горла вырывался хрип.
Он, по-видимому, был без сознания. Дверь, ведущая в библиотеку Пьера,
по-прежнему была закрыта, и я не могла зайти к больным и узнать, как они
себя чувствуют, потому что боялась наступить на спящих.
В кухне царил такой же разгром - все было испорчено и переломано,
валялись разбитые бутылки и остатки пищи, повсюду было разлито вино. На полу
спали четверо, среди них одна женщина, поперек колен у нее спал ребенок.
Когда я вошла, никто не пошевелился, и я поняла, что они будут так лежать
целый день. Достаточно было окинуть взглядом кухню и заглянуть в кладовку,
чтобы понять, что есть в доме нечего.
Как-то раз, давным-давно, когда мы были детьми, в Вибрейе приехал
бродячий зверинец, и отец повел нас с Эдме смотреть зверей. Они сидели в
клетках, и мы не могли долго там находиться, пришлось уйти из-за невыносимой
вони. Так вот, в нашей кухне пахло точно так же, как в тех клетках. Я
вернулась наверх, позвала Эдме и Эмиля, и мы пошли в задние комнаты, где
находились Мари и все остальные. Они страшно беспокоились, не зная, что с
нами. Дети капризничали, требовали завтрака, бедная собака отчаянно
просилась гулять.
- Давайте, я ее выведу, - предложил Эмиль. - Они все равно спят. Мне
никто ничего не скажет.
Эдме покачала головой, и я поняла, о чем она думает. Если собака
окажется на улице хотя бы на минуту, любой прохожий тут же может поймать ее
и убить, чтобы потом съесть. Если у нас в кладовой пусто, у других,
наверное, тоже ничего нет. В Ле-Мане восемьдесят тысяч вандейцев, они должны
каким-то образом питаться...
- У тебя есть что-нибудь для детей? - спросила я.
Мари удалось сберечь четыре хлебца, несколько яблок и кувшин прокисшего
молока. У вдовы нашлось три баночки варенья из черной смородины. Воды было
достаточно, так что можно было сварить кофе. Надо было довольствоваться тем,
что есть; дров, слава Богу, было сколько угодно.
Мы втроем выпили кофе, зная, что это, вероятно, единственное, что это
единственная еда на весь день, а потом заперли за ними дверь и вернулись в
свою комнату. Мы просидели там все утро, по очереди наблюдая за комнатой из
окна, и около полудня Эмиль, который в это время дежурил, доложил, что в
доме напротив наблюдается какое-то движение.
Из дома вышли трое вандейцев, они стояли, потягиваясь, потом к ним
присоединился третий, потом четвертый; они о чем-то посовещались и пошли
вверх по улице.
В нашем доме тоже зашевелились. Мы услышали, как внизу открылась дверь,
и двое наших "постояльцев" вышли на улицу вместе с женщиной и ребенком,
которые спали в кухне. Они тоже куда-то пошли вслед за теми.
- Они голодные, - сказал Эмиль. - Пошли, наверное, искать, нельзя ли
что-н...
