Дафна Дю Морье. Стеклодувы
страница №7
...не поздоровится, - сказала она.Она бросила взгляд на вилы, прислоненные к амбару, и я подумала, что с
этими вилами она выйдет навстречу целой армии и прогонит ее от своего дома,
вооруженная подобным орудием и собственной решимостью.
Пока мы все рассказывали и объясняли, матушка вместе с Бертой накрыла в
кухне на стол и приготовила ужин - громадный кусок окорока домашнего
копчения, сыр, домашний хлеб и даже бутылку домашнего вина, чтобы все это
запивать.
- Итак... - сказала матушка, которая сидела, как обычно, во главе
стола, отчего мне казалось, что мы по-прежнему находимся дома, на нашем
заводе, а она всеми нами распоряжается. - Значит, Национальное Собрание
крепко держит в руках власть, а король обещает новую конституцию. Почему же
тогда столько волнений? Ведь все, как будто бы, должны быть довольны.
- Вы забываете о первых двух сословиях, аристократии и духовенстве. Они
не примут нового порядка без борьбы.
- Ну и пусть себе борются, - сказала матушка, - а мы тем временем будем
убирать урожай. Вытирай рот, Жак, после того, как попьешь.
Робер рассказал ей о заговорах аристократов, о шести тысячах
разбойников, которые рыщут по дорогам. Матушка слушала совершенно спокойно.
- Мы пережили самую тяжелую зиму, которую только можно припомнить, -
сказала она. - Естественно, что по дорогам ходят бродяги в поисках работы. Я
сама наняла на прошлой неделе троих и накормила их, к тому же. Они были
очень благодарны. Если, как ты говоришь, открыли парижские тюрьмы, и все
арестанты разбежались из Парижа, то теперь тебе и таким же, как ты, там было
бы гораздо спокойнее.
Каковы бы ни были слухи, которые привез Робер из Парижа, Ферте-Бернара
и прочих отдаленных краев, они ни в коей мере не нарушили спокойствия,
царившего на матушкиной ферме в Антиньере.
Один-единственный раз удалось Роберу вывести ее из равновесия, это было
тогда, когда его посадили в тюрьму в Ла Форсе. Больше этого не случится,
даже если он расскажет ей о том, что произошла революция.
- А ты, Софи, - сказала она, глядя на меня со своей обычной прямотой, -
зачем ты вообще сюда явилась, ведь тебе через два месяца рожать?
- Я надеялась, - пробормотала я с необычной для себя смелостью, - что
вы позволите мне остаться и рожать в Антиньере.
- Ни под каким видом, - отрезала матушка. - Твое место в Шен-Бидо,
рядом с мужем. А кроме того, кто будет заботиться о семьях, пока тебя не
будет дома? Никогда не слышала ничего подобного. Жака я оставлю у себя, если
Робер этого хочет, воздух здесь лучше, чем в Париже, и накормить его я
смогу, теперь уже легче, чем было весной, несколько месяцев назад.
Как всегда, она была хозяйкой положения и распоряжалась нами, как
хотела; даже Роберу нелегко было оправдываться и обяъснять, почему он уехал
из Парижа. Причина, которую он привел - он, дескать, заботится о
безопасности сына, - не произвела на матушку никакого впечатления.
- Я не могу понять, почему ты не думаешь о безопасности своей лавки, -
заметила она, - если Пале-Рояль, как ты говоришь, находится в центре
событий. Я бы на твоем месте побеспокоилась о целости своего имущества. Ты
там оставил кого-нибудь?
В ответ на его объяснения, что за лавкой присматривают друзья, она лишь
удивленно приподняла брови.
- Мне приятно слышать, - сказала она, - что в наше неспокойное время
можно всецело положиться на друзей. Несколько лет назад, когда ты так
нуждался в поддержке, друзей у тебя не оказалось. Возможно, революция все
это изменила.
- Я искренне на это надеюсь, - отвечал Робер, - поскольку мой патрон,
герцог Орлеанский, собирается выступить посредником между королем и
гражданами Парижа в качестве генерального наместника.
Они смотрели друг на друга через стол, как два боевых петуха, и я
нисколько не сомневаюсь, что это продолжалось бы далеко за полночь, если бы
неожиданные звуки, столь знакомые мне, но новые для матушки, не заставили ее
насторожиться.
- Ну-ка, послушайте! - сказала она. - Кому это, скажите на милость,
вздумалось звонить в колокола в такое время?
Тревожный звон раздавался со стороны Сен-Кристофа. Жак, измученный
волнением и усталостью, расплакался и бросился ко мне.
- Это разбойники, - кричал он. - Они бегут за нами из Парижа.
Даже Робер удивился. Когда мы проезжали через деревню, мы никого не
видели и ни с кем не разговаривали. Матушка поднялась со своего места,
подошла к дверям и крикнула скотника, который находился во дворе.
- Загони скотину в хлев и запри покрепче, - распорядилась она. - И не
забудь запереть свою собственную дверь, когда пойдешь спать.
Вернувшись, она и нашу дверь закрыла на засов.
- Разбойники там или не разбойники, - сказала она, - всегда лучше
приготовиться. Наш кюре никогда не велел бы звонить в колокол, если бы не
получил предупреждения об опасности. Наверное, ему что-нибудь сообщили из
Шато-дю-Луар или Ле-Мана.
Как я ошибалась, надеясь найти покой в Антиньере. Кучер того дилижанса
слишком хорошо знал свое дело. Слухи о революции снова настигли нас.
Глава десятая
Мы пробыли у матушки в Сен-Кристофе понедельник и вторник, а в среду
двадцать второго июля, поскольку ни о каких разбойниках в этих краях не было
слышно, брат решил не откладывать дальше наше возвращение. Но вместо того,
чтобы ехать по старому пути, через Шартр и Сен-Кале, мы отправились на
запад, в Ле-Ман, чтобы узнать последние новости из Парижа.
- Если выборщики в Ле-Мане образовали комитет с целью сместить
муниципальные власти, Пьер обязательно будет в этом замешан, можно не
сомневаться, - сказал Робер. - А они непременно свяжутся с Парижем. Я
считаю, что больше нельзя терять времени, нужно немедленно отправляться.
Мне очень не хотелось уезжать, но я понимала, что выбора у меня нет.
Матушка достаточно ясно выразила свою мысль: мне следует возвращаться в
Шен-Бидо, ибо это мой долг: и я предпочла бы встретиться с целой бандой
разбойников, только бы не заслужить ее неодобрение. За Жака я не
беспокоилась, он уже ходил хвостом за матушкой, и ему так не терпелось
бежать в поле и помогать убирать хлеб, что он едва мог выдержать несколько
минут, чтобы попрощаться со мной и с отцом.
Не знаю, кто охраняет нас на небесах - Великий ли Архитектор вселенной,
как говорит Пьер, или Пресвятая Дева и все святые, как с детства учила меня
матушка, но я всегда думаю, как это счастливо и милосердно, что высшие силы,
управляющие нашей жизнью, кто бы они ни были, скрывают от нас будущее. Никто
из нас не знал, что этому восьмилетнему мальчику будет двадцать два года,
когда он увидит своего отца в следующий раз, и никто не подозревал, какой
горькой и безрадостной будет эта встреча. Что же касается матушки, то она
обнимала своего сына в последний раз.
- Ты потерял свою Кэти, - сказала она ему. - Постарайся удержать то,
что у тебя осталось.
- Ничего не осталось, - ответил Робер. - Вот почему я привез к вам
своего сына.
Он больше не улыбался и уже не казался молодым - ему вполне можно было
дать его сорок лет. Может быть, этот его отрешенный вид, равнодушие к другим
людям были только фасадом? Никто не знал, как много из того, что составляло
его юность, ушло в могилу вместе с Кэти.
- О нем-то я позабочусь, - сказала матушка. - Хотелось бы верить, что о
себе ты позаботишься сам.
Мы погрузились в повозку, поднялись из Антиньера вверх по склону и
выехали на дорогу. Оглянувшись назад, мы увидели, что бабушка и внук стоят,
взявшись за руки, рядом и прощально машут нам, и мне показалось, что они
олицетворяют собой все, что есть на свете прочного и постоянного в прошлом и
будущем, в то время как нашему собственному поколению - Робера и моему - не
хватало устойчивости, мы были во власти, на милости событий, с которыми
порою не могли справиться.
- Мы находимся совсем недалеко от Шериньи, где я родился, - сказал
Робер, указывая бичом куда-то вправо. - Маркиз де Шербон не оставил
наследников. Я забыл спросить у матушки, кто теперь владеет имением.
- На заводе, по-моему, до сих пор хозяйничают наши кузены Ранвуазе, -
сказала я ему. - Можно заехать и посмотреть, если хочешь.
Робер покачал головой.
- Нет, - сказал он. - Что прошло, то прошло. Но шато и все, что с ним
связано, сохранится у меня в душе до самой моей смерти.
Он стегнул лошадь, заставив ее бежать быстрее, и я подумала, что до сих
пор не знаю, какими чувствами были продиктованы его слова - была ли это
зависть или тоска по прошлому; оставался ли шато де Шериньи предметом его
вожделений, или же ему хотелось его разрушить и уничтожить.
Мы приехали в Шато-дю-Люар, городок, где была рыночная площадь, и сразу
же оказались в гуще самых противоречивых слухов. На площади перед ратушей
собралась огромная толпа, и люди кричали: "Да здравствует нация! Да
здравствует Третье сословие!", но как-то смущенно и растерянно, словно эти
слова были талисманом, который должен отвести беду.
Был базарный день, и там, должно быть, происходили какие-то беспорядки,
поскольку кое-где прилавки были опрокинуты, повсюду бегали куры, которые
вырвались на свободу и путались у всех под ногами; женщины плакали, а одна
из них, посмелее, чем остальные, грозила кулаком в сторону мужчин, которые
бежали по направлению к ратуше.
Наш шарабан, чужой в этом городке, сразу же оказался в центре внимания,
нас тут же окружили, спрашивая, какие дела привели нас в город, а один
молодчик схватил нашу лошадь за узду и непрерывно дергал, заставляя животное
пятиться назад, и при этом кричал нам: "Вы за Третье сословие или нет?".
- Конечно, - отвечал мой брат. - Я родственник одного из депутатов.
Отпусти мою лошадь. - И он указал на розовую с синим розетку, которую
получил от кучера парижского дилижанса и догадался прикрепить на верхушку
шарабана.
- Надень ее на шляпу, - кричал этот человек, - так, чтобы всем было
ясно!
Мне кажется, если бы Робер немедленно не послушался, его бы вытащили из
повозки, хотя совершенно неизвестно, понимали ли они, что означает "Третье
сословие" и что знаменуют собой розовый и синий цвета. Потом нас допросили,
требуя, чтобы мы сказали, куда и с какой целью мы направляемся. Робер
ответил на все вопросы, но, когда он им сказал, что мы едем в Ле-Ман, кто-то
из толпы посоветовал ему повернуть назад и возвращаться в Сен-Кристоф.
- Ле-Ман со всех сторон окружен бандитами, - сообщил этот человек. - В
лесах Боннетабля их десять тысяч. Каждый приход, все деревни до самого
города получили предупреждение об опасности и готовы обороняться.
- Но мы все-таки рискнем и попробуем проехать, - сказал Робер. -
Сегодня вечером я должен присутствовать там на собрании выборщиков.
Слово "выборщики" произвело большое впечатление. Толпа отхлынула, и нам
дали возможность проехать. Кто-то крикнул вслед, что если нам встретится на
дороге монах и попросит его подвезти, ни в коем случае не следует этого
делать, так как по всей округе бродят разбойники, переодетые монахами. Я
снова оказалась во власти прежних страхов, и когда мы выехали из городка,
мне за каждым деревом чудился монах в черной рясе, а на вершине каждого
холма - засада.
- А зачем, собственно, разбойникам переодеваться монахами, какой в этом
смысл? - спросила я у брата.
- Полный смысл, - спокойно ответил он. - Человеку в таком обличье
открыт доступ повсюду, он может зайти в любой дом, попросить хлеба, прочесть
молитву, а потом убить обитателей.
Возможно, это моя беременность - ведь то же самое было и с Кэти три
месяца назад, - сделала меня более чувствительной и обострила мое
воображение, но только мне безумно захотелось вернуться назад, к матушке и
Жаку. Чем ближе мы подъезжали к Ле-Ману в этот долгий дождливый день, тем
более очевидным становилось, что в каждой деревне, в каждом приходе жители
находились во власти страха. Деревни, казалось, вымерли; повсюду царила
мертвая тишина; двери домов были заперты, а люди, которые подглядывали за
нами из окон верхних этажей, казались призраками. Или наоборот, как это было
в Шато-дю-Луар, тревожно звонил колокол, нас немедленно окружали и требовали
новостей.
Два или три раза за время пути мы замечали впереди себя на дороге
группы людей, на первый взгляд, похожих на разбойников, которых мы так
опасались; и Робер из предосторожности сворачивал с дороги, чтобы укрыть
повозку под деревьями, в надежде, что нас не заметят. Однако нас каждый раз
замечали, к нам тут же неслись, окружали, допрашивали, и оказывалось, что
это отряды, состоявшие из местных жителей, которые патрулировали по дорогам
между деревнями, то есть делали то же самое, что Мишель и Франсуа делали в
Шен-Бидо. От каждого такого отряда мы узнавали что-нибудь новое: там дотла
сожгли дом, а его обитатели были вынуждены спасаться бегством; город
Ферте-Бернар объят пламенем; разбойники в тот день захватили Ле-Ман, а граф
д'Артуа вовсе не бежал из страны, а, напротив, наступает во главе
двадцатитысячного войска, с тем чтобы опустошить всю Францию.
Когда к вечеру мы въехали в окрестности Ле-Мана, я приготовилась к
тому, что город разрушен до основанья, или что все улицы залиты кровью - мне
представлялось все, что угодно, только не царящее там неестественное
спокойствие. Не ожидала я и того, что нас без всяких церемоний заставят
выйти из нашего шарабана.
При входе в город нас остановились часовые из Шартрских драгун,
обыскали нас и весь шарабан, а в город позволили пройти только после того,
как Робер назвал имя Пьера в качестве нашего поручителя. После этого нам
приказали следовать в ратушу и доложить о нашем приезде официальным лицам.
- Наконец-то появилась организация, - шепнул мне на ухо Робер. -
Впрочем, иного нельзя было и ожидать от их полковника, графа де Валанса,
ведь он личный друг герцога Орлеанского.
Мне не было никакого дела до их полковника. Однако вид солдатских
мундиров придал мне уверенности. Разве посмеют разбойники сунуться в Ле-Ман,
если за его безопасность отвечают солдаты этого полка?
В центре города было не так спокойно. На улицах толкался народ, всюду
царило возбуждение. У большинства на груди или на шляпах были приколоты
красно-бело-синие розетки, и розово-синяя эмблема Робера выглядела
неуместно.
- Ты отстаешь от моды, - сказала я ему. - Похоже, что герцог Орлеанский
пока еще не стал генеральным наместником королевства.
На какое-то мгновение брат мой показался обескураженным, но потом
быстро обрел прежний апломб.
- В тот день, когда я уезжал, генерал Лафайет раздавал
красно-бело-синие кокарды солдатам гражданской милиции Парижа, - сказал он.
- Эти цвета, несомненно, будут приняты во всей стране с одобрения герцога
Орлеанского.
Порядок, который поразил нас у городских ворот, полностью отсутствовал
возле ратуши. Вооруженные горожане с трехцветными кокардами на шляпах изо
всех сил пытались оттеснить толпу, которая не обращала на них никакого
внимания. Раздавались неизменные возгласы: "Да здравствует нация! Да
здравствует король!", однако ни один человек не кричал: "Да здравствует
герцог Орлеанский!".
Мой брат - вероятно, это было весьма благоразумно с его стороны, - снял
со шляпы вышедшую из моды розетку.
На площади, у самого ее края, стояло еще несколько экипажей, и мы
оставили шарабан на попечении одного старика, который отгородил веревкой
небольшое пространство и повесил плакатик, на котором было написано: "Для
выборщиков Третьего сословия". Важный вид Робера и щедрое вознаграждение,
полученное стариком, не оставляли у последнего ни малейшего сомнения в том,
что Робер был по меньшей мере депутатом.
С трудом пробившись через толпу, мы оказались, наконец, в ратуше. Здесь
снова были вооруженные горожане из только что образованной милиции,
исполненные гордости и сознания собственной значимости; они провели нас к
закрытой двери, возле которой мы ждали минут сорок, а то и больше, вместе с
другими людьми, такими же растерянными, как мы сами. Затем дверь отворилась,
и мы гуськом прошли мимо длинного стола, за которым сидели разные
должностные лица - были ли это члены только что избранного комитета, был ли
среди них сам мэр, этого я сказать не могу, но у всех на шляпах были
трехцветные красно-бело-синие кокарды. Наши имена, адреса и обстоятельства
нашего дела, приведшего нас в Ле-Ман, были записаны, а записи немедленно
были положены в соответствующую папку, причем замученного человека, который
всем этим занимался, гораздо больше беспокоило не то, что Робер прибыл из
Парижа и вполне мог оказаться переодетым разбойником, а то, что мы, как
оказалось, не имеем ни малейшего понятия, к какому подразделению гражданской
милиции принадлежит наш Пьер.
- Ведь я вам уже сказал, - терпеливо втолковывал ему Робер, - что мы
три дня находились в Турени. Мы ничего не знали о том, что в Ле-Мане
образована гражданская милиция.
- Но вы, по крайней мере, знаете, в каком квартале проживает ваш брат?
- спросил, наконец, наш собеседник, глядя на нас подозрительным взглядом.
Мы дали адрес дома, где жил Пьер, а также адрес его конторы, и это еще
больше сбило беднягу с толку, поскольку милиция набиралась как из деловых,
так и из жилых кварталов, и Пьер мог оказаться одновременно в двух
подразделениях. Наконец нам было позволено удалиться, после того, как мы
получили документ, удостоверяющий, что мы являемся братом и сестрой Пьера
Бюссона дю Шарме, принадлежащего к ложе St.Julien de l'Etroite Union*,
каковое обстоятельство, когда Робер о нем вспомнил, оказало незамедлительное
действие на нашего чиновника.
- Связи - это все, - шепнул мне на ухо Робер, - даже когда город
охвачен революцией.
Пока мы были в окружении милиции или находились в ратуше, среди
должностных лиц, мы были избавлены от слухов, но стоило нам выйти из дверей,
как мы снова оказались в самой их гуще. В лесах Боннетабля скрываются многие
сотни разбойников. Банды мародеров из Монмирайля терроризируют всю округу от
Ферте-Бернара до Ле-Мана. Я, как только это услышала, была готова немедленно
ехать домой, несмотря ни на какие опасности, но Робер твердо вел меня через
толпу к нашему шарабану, не придавая серьезного значения этому последнему
слуху.
- Прежде всего мы с тобой никуда не можем двинуться сегодня ночью, не
говоря уже о лошади, - сказал он, - и, к тому же, Мишель, Франсуа и все
остальные там, на заводе, отлично могут за себя постоять.
Когда мы добрались до дома Пьера возле церкви Сен-Павена, то
обнаружили, что в нем полно народа. Кроме его сыновей, которые нацепили
крошечные трехцветные кокарды и во весь голос орали: "Да здравствует
нация!", там жили незадачливые клиенты Пьера, приехавшие к нему за советом и
помощью: удалившийся от дел престарелый купец, вдова с дочерью и молодой
человек - этот последний не мог найти себе применения и заработать на хлеб,
и Пьер взял его в дом в качестве компаньона для своих сыновей и платил ему
жалованье. Младший сынишка Пьера, голенький, стоял в своей кроватке под
трехцветным красно-бело-синим пологом.
Самого Пьера дома не было, он находился на своем посту в подразделении
гражданской милиции, но его жена Мари сразу же проводила меня в детскую - я
была счастлива, узнав, что мальчиков перевели в мансарду, - и я мгновенно
погрузилась в тяжелый сон, от которого меня разбудили на следующее утро
ненавистные звуки набата, доносившиеся от соседней церкви.
Набат... Неужели мы никогда от него не избавимся? Неужели его призывные
звуки будут вечно преследовать нас и днем, и ночью, только усиливая наши
страхи? Я с трудом поднялась с кровати и дотащилась до окна. Внизу бежали
люди. Я подошла к двери и окликнула невестку. Ответа не было, только малыш
отчаянно ревел в своей кроватке. Я не спеша оделась и спустилась вниз. В
доме никого не было, кроме вдовы с дочерью, которые должны были смотреть за
ребенком. Все остальные были на улице.
- В городе появились разбойники, в этом нет никакого сомнения, -
говорила вдова, качая колыбель и сама раскачиваясь взад-вперед вместе с ней.
- Но мсье Бюссон дю Шарме прогонит их. Он единственный честный человек во
всем Ле-Мане.
Поскольку она потеряла все, что у нее было, в судебном процессе,
который вел Пьер, и он предложил ей свое гостеприимство, разрешив жить у
него в доме, сколько она пожелает, не было ничего удивительного в том, что
она так о нем отзывалась.
Я хотела сварить себе кофе, но мальчики, должно быть, опрокинули банку,
потому что зерна были рассыпаны по полу. Хлеба я тоже не нашла. Если брат
рассчитывал, что его накормят обедом в собственном доме, то напрасно, ибо
есть было нечего.
На улицах люди все еще кричали, и по-прежнему звонил колокол. Если это
революция, думала я, то без нее вполне можно было бы обойтись. Но потом мне
вспомнилась зима, семьи рабочих на нашем заводе - нет, все, что угодно, даже
страх, все лучше, чем то, что нам пришлось пережить.
Было уже около полудня, когда вернулись Мари и мальчики. Оказалось, что
все волнения произошли оттого, что кто-то увидел, как офицер, командующий
артиллерией, распорядился поднять на городскую стену пушку, и тут же
разнесся слух, будто пушка будет повернута на город и против народа,
поскольку он принадлежит к аристократии.
- Теперь каждую телегу или экипаж, въезжающие в город, осматривают в
поисках спрятанного оружия, - взволнованно сообщила моя невестка. -
Крестьянам, которые приехали их деревень, приходится вываливать свою кладь
на землю, и они теперь бунтуют на рыночной площади; беспорядки от этого
только усиливаются.
- Все это не имеет никакого значения, - отозвалась вдова. - Ваш муж
быстро прекратит подобные безобразия.
Она, очевидно, была такой же оптимисткой, как и Пьер, который, судя по
словам моей невестки, ничего не мог знать о том, что происходит в городе,
поскольку его пост находился в подземной часовне собора, которую ему было
велено охранять.
Робер не появлялся, и о нем ничего не было слышно, но меня это
нисколько не удивило после того, как я узнала от одного из мальчиков, что он
собирался поговорить с кем-нибудь из официальных представителей власти,
которые находились в ратуше. Мой старший брат, верный себе, считал, что его
долг - держать руку на пульсе города...
Моя невестка принялась готовить для всех нас еду из того, что удалось
добыть на развороченном рынке, но, поскольку мой братец Пьер требовал, чтобы
члены семьи и все, живущие в доме, питались сырыми овощами и воздерживались
от мяса, эти приготовления не заняли особенно много времени.
После этого мы все сидели дома, дожидаясь мужчин - я вообще решила не
высовывать носа на улицу, пока не прекратятся волнения на рынке, - а
мальчики играли в чехарду со своим юным наставником, которому вместо этого
следовало бы их чему-нибудь поучить; я нянчила младенца, невестка спала, а
вдова рассказывала мне историю своего судебного процесса со всеми деталями.
Было уже больше пяти часов, когда вернулись мои братья, они пришли
вместе, Пьер - во всем своем великолепии, с мушкетом за плечами и
трехцветной кокардой на шляпе. Робер тоже надел кокарду цветов нации. Вид у
обоих был серьезный.
- Какие новости? Что происходит?
Эти слова вырвались непроизвольно, они были у всех на устах, даже у
вдовы.
- Возле Баллона - деревушки примерно в пяти лье от города - зверски
убиты двое жителей Ле-Мана, - сказал Робер. - Разбойников в этом винить
нельзя, - добавил он. - Этих людей убили негодяи из соседнего прихода. К нам
только что прискакали гонцы с этой вестью.
Пьер подошел ко мне, чтобы меня поцеловать - ведь мы с ним еще не
виделись со времени нашего приезда, - и подтвердил то, что сообщил Робер.
- Это был серебряных дел мастер по имени Кюро, самый богатый человек в
Ле-Мане, - рассказал он нам. - Все его ненавидели и подозревали, что он
занимается скупкой зерна. И, тем не менее, это - убийство, и его никак
нельзя оправдать. Последние два дня Кюро скрывался в шато Нуан, к северу от
Мамера, а сегодня рано утром в дом ворвалась банда разъяренных крестьян,
которые заставили его вместе с зятем - он из Монтессонов, его брат -
депутат, это его карету давеча скинули в реку, - возвратиться с ними в
Баллон. Там они зарубили несчастного Кюро топором, Монтессона застрелили,
отрубили обоим головы и, надев их на пики, маршировали так по всему городу.
Это уже не слухи. Один из гонцов видел все это собственными глазами.
Моя невестка, обычно такая выдержанная и спокойная, сильно побледнела.
Баллон находится всего в нескольких милях от ее родного Боннетабля, где ее
отец занимается торговлей зерном.
- Я знаю, о чем ты думаешь, - сказал Пьер, обнимая ее за плечи. -
Твоего отца никто не обвиняет в скупке зерна... во всяком случае, пока. И,
кроме того, известно, что он верный патриот. Во всяком случае, можно
надеяться, что, как только эта новость распространится, каждый приход в
нашей округе организует свой отряд милиции, который и будет поддерживать
законный порядок. Беда у нас со священниками. Ни на одного из них нельзя
положиться: вместо того, чтобы сохранять присутствие духа в минуту
опасности, они носятся из прихода в приход, поднимают тревогу и будоражат
людей.
Я подошла к невестке и взяла ее за руку. Я ничего не знала об этих
убитых людях, была с ними незнакома, однако то обстоятельство, что с ними
так жестоко расправились, причем вовсе не бандиты, а местные крестьяне из
близлежащей деревни, делало их гибель просто ужасной. Я подумала о наших
рабочих на стеклозаводе, о Дюроше и других, которые в ту ночь отправились на
дорогу, чтобы отбить обоз с зерном. Неужели и Дюроше, ослепленный ненавистью
и злобой, тоже способен совершить убийство?
- Ты говоришь, что это злодеяние совершили крестьяне? - спросила я у
Пьера. - Если у них не было работы, если они голодали, то чего они добились
этим убийством?
- Они хотели отплатить за свои страдания, - ответил Пьер, - за месяцы,
годы, за целые столетия угнетения. Напрасно ты качаешь головой, Софи, это
правда. Но дело в том, что такого рода кровопролитие бессмысленно, этому
надо положить конец, а преступники должны быть наказаны. Иначе наступит
анархия.
Он пошел на кухню, чтобы поужинать фруктами и сырыми овощами, которые
приготовила для него жена, однако мальчики уже успели там побывать, и ему
ничего не осталось. Я вспомнила нашего отца, подумала о том, что бы он
сказал, если бы кто-нибудь из его сыновей посмел дотронуться до обеда,
оставленного для него в кухне, к тому времени, когда он придет после смены.
Пьер, однако, остался к этому равнодушен.
- Мальчики растут, - сказал он, - а я нет. К тому же, оставаясь
голодным, я, может быть, пойму, что пришлось испытать этим беднягам, прежде
чем страдания довели их до убийства.
- Кстати сказать, эти бедняги, которых ты так жалеешь, вовсе не были
голодны и отнюдь не доведены до отчаяния, - заметил Робер. - Я узнал это
непосредственно от одного из чиновников в ратуше, а тот разговаривал с
гонцом. Двое убийц - слуги, один из них, весьма упитанный субъект, служил у
твоего коллеги, нотариуса из Рене. Их извиняет только то, что их подстрекали
к убийству бродяги, которые скрываются в лесах.
В ту ночь мы отправились спать, продолжая обсуждать это событие, а
утром мальчики, которые уже побывали на улице, несмотря на запрет матери,
сообщили, что в городе ни о чем другом не говорят. Караул возле ратуши
удвоили, и не потому, что боялись бандитов, которых, как говорилось,
разогнали, а потому, что окрестные крестьяне угрожали любому хорошо одетому
человеку, обвиняя его в том, что он принадлежит к аристократии.
Сыновья Пьера, которых отец приучил ходить босиком, с хохотом
рассказывали нам, что они забавлялись, бегая за каждой каретой с криком: "A
mort... a mort..."*, и что их едва не арестовали добровольцы гражданской
милиции.
Сам Пьер и Робер, конечно, тоже находились в городе. Пьер был в
карауле, а Робер, насколько мне известно, снова наводил какие-то справки в
ратуше. Я набралась храбрости и вышла из дома, чтобы навестить Эдме, взяв с
собой в качестве эскорта мальчиков. Однако в этот день, двадцать четвертого
февраля, толпы на улицах были еще гуще, чем в среду, в день нашего приезда,
и, несмотря на то, что повсюду можно было встретить вооруженных
представителей милиции, беспорядка было еще больше. Национальные кокарды,
которые леманцы старшего поколения носили скорее для безопасности, чем по
каким-либо другим причинам - я была счастлива, что на моей собственной
шляпке тоже красовался трехцветный значок, - на шляпах молодых казались
символом вызова и неповиновения. Группы молодежи, человек по двадцать,
разгуливали по улицам с шестами, увитыми трехцветными лентами, и, увидев
какого-нибудь смирного прохожего - пожилого человека или женщину вроде меня,
- с дикими криками бросались к нам, размахивая этими знаменами, и
допрашивали: "Вы за Третье сословие? Вы за нацию?".
Когда мы добрались до Сен-Винсенского аббатства, возле которого жили
Эдме с мужем, я с тревогой обнаружила еще более густую толпу, окружавшую
стены и здания монастыря. Те, кто посмелее, взобрались на стены и,
подбадриваемые снизу, размахивали палками и знаменами и кричали: "Долой
скупщиков! Долой тех, кто заставляет народ голодать!".
Несколько милиционеров, поставленных охранять двери аббатства, стояли,
словно истуканы, неспособные даже воспользоваться своими мушкетами.
- Вы знаете, что сейчас будет? - спросил Эмиль, старший из сыновей
Пьера. - Они опрокинут милицию и ворвутся в аббатство.
Я была согласна с Эмилем и повернула назад, чтобы как можно скорее
выбраться из давки. Мальчишки, маленькие и юркие, могли, нагнув голову,
пронырнуть под руками или даже проползти между ногами у взрослых; таким
образом они быстро оказались вне толпы, теснившей нас сзади, меня же
подхватила и понесла с собой волна, которая устремилась к аббатству, я
оказалась беспомощной и бессильной, просто частичкой людского потока.
Тут я в полной мере осознала, что испытывает каждая беременная женщина
при таком скоплении народа: безумный страх, что ее сомнут и раздавят. Меня
сдавили со всех сторон, плотно прижав к соседям. Некоторые из них, так же,
как и я, присоединились к толпе просто как зрители, из любопытства; но в
большинстве своем она состояла из обозленных людей, враждебно настроенных по
отношению к монахам, обитателям аббатства. Вполне возможно, что те же самые
чувства они питали бы и к мужу Эдме, мсье Помару, сборщику податей и налогов
для аббатства, только не знали, где он находится.
Толпа - и я вместе с ней - стояла под стенами аббатства, то подступая к
ним, то снова откатываясь, и я знала, что если потеряю сознание - а я была
недалека от этого, - то мне конец: я упаду, и меня затопчат.
- Мы его оттуда вытащим, - кричал кто-то впереди меня, - вытащим и
расправимся с ним, так же, как расправились с его дружками в Баллоне.
Я не знала, кого они имеют в виду, самого ли настоятеля или моего зятя,
ибо снова и снова повторялись слова: "скупщики хлеба" и "торговцы голодом".
Я вспомнила также, что те несчастные, которых зарубили в Баллоне, были не
аристократы, а буржуа, которые вызвали всеобщую ненависть своим богатством,
и что убили их не голодающие крестьяне, а обычные люди, совсем как те, что
окружали меня сейчас, только они временно потеряли человеческий облик,
превратившись в дьяволов.
Я чувствовала, как ненависть, подобно приливу, поднимается и рвется из
сотен глоток, и те, кто прежде был настроен достаточно мирно, тоже ею
заразились. Муж и жена, которые пять минут назад спокойно шли к аббатству,
так же, как и я со своими племянниками, теперь потрясали кулаками, лица их
были искажены, и они в ярости вопили: "Скупщики... Вытащите их оттуда и
подайте нам... Скупщики...".
Вдруг толпа снова всколыхнулась и притиснула нас к монастырю, и тут же
раздался крик:
- Драгуны! Здесь драгуны!..
Послышался топот приближающихся всадников и резкий голос офицера,
подающего команду. Через минуту драгуны были уже среди нас, все бросились
врассыпную, и меня спасло только то, что между мной и приближающимися
лошадьми совершенно случайно оказалась плотная фигура какого-то мужчины. Он
каким-то образом оттеснил меня в безопасное место, но я почувствовала запах
лошадиного пота, видела поднятую саблю драгуна, надвигавшегося на людей, а
женщина, которая только что выкрикивала какие-то угрозы, упала на землю вниз
лицом. Я никогда не забуду, как дико она закричала, как пронзительно заржала
лошадь, поднявшись на дыбы, и как потом копыта опустились ей на голову.
Люди расступились, оставив драгун в середине, и я увидела у себя на
платье кровь, кровь этой несчастной. Я пошла, с трудом передвигая ноги,
плохо соображая, куда иду, к дверям дома Эдме, совсем рядом с аббатством,
постучала и не получила никакого ответа. Я продолжала стучать, звать и
плакать, и, наконец, наверху, в верхнем этаже открылось окно и показалось
лицо мужчины, белое от страха. Он смотрел на меня, не узнавая. Это был мой
зять, мсбе Помар, он сразу же снова закрыл окно, оставив меня на произвол
судьбы.
Вопли толпы, крики драгун, звон у меня в ушах - все это слилось в
единый звук, а потом вдруг наступила темнота, и я упала на пороге дома Эдме,
даже не почувствовав, как спустя какое-то время чьи-то руки подняли меня и
внесли в дом.
Открыв глаза, я обнаружила, что лежу на узкой кровати в маленькой
гостиной - я узнала, это была гостиная сестры, - а перед кроватью стоит на
коленях Эдме. Вид у нее был престранный: платье покрыто пылью и разорвано,
лицо грязное, а волосы растрепаны; но еще более странным было то, что через
плечо у нее была повязана трехцветная лента. Интуиция подсказала мне, что
это означает: она тоже была в толпе, только не просто как посторонний
свидетель... Я закрыла глаза.
- Да, это правда, - сказала Эдме, словно прочитав мои мысли. - Я была
там, я была одной из них. Ты этого не поймешь, не поймешь этого порыва. Ты
не патриотка.
Я не понимала ничего, кроме того, что я женщина, которой скоро рожать,
что я ношу ребенка, и он может родиться мертвым, как ребенок Кэти, и что я
сама едва избежала смерти, потому что попала в самую гущу орущей толпы,
которая сама не понимает, что и зачем она кричит.
- Твой муж, Эдме, - сказала я, - это о нем все кричат?
Она презрительно рассмеялась.
- Он думает, что о нем, - ответила она. - Потому он и заперся наверху и
не хотел тебя впускать. Слава Богу, что я нашла тебя и заставила его
спуститься и помочь мне внести тебя в дом. Но теперь уже конец. У нас с ним
все кончено.
- Что ты хочешь этим сказать?
Она поднялась с колен и стояла в изножье кровати, скрестив на груди
руки, и я подумала, что она вдруг из девушки превратилась во взрослую
женщину, женщину, которая считает себя вправе судить своего мужа, хотя он
старше ее на двадцать пять лет.
- У меня есть доказательства - в последние месяцы я окончательно в этом
убедилась, - что он составил себе состояние, присваивая определенный процент
пошлин и налогов. Год тому назад это было мне безразлично, но теперь - нет.
За последние три месяца мир изменился. Я не хочу, чтобы на меня показывали
пальцем как на жену сборщика налогов. Вот почему я была с ними. Я
возвращалась домой и попала в толпу, не могла выбраться. И я этому рада, мое
место с ними, с народом, а не здесь, в этом доме, где живут чьей-то милостью
и под чьим-то покровительством.
Она с отвращением огляделась вокруг, и я задала себе вопрос: чем в
большей степени вызвано это отвращение, порывом патриотизма или же тем, что
ее муж - старик.
- А что было бы, если б они сломали дверь и ворвались в дом? - спросила
я. - Что бы ты тогда стала делать?
Она уклонилась от ответа, совершенно так же, как это сделал бы Робер.
- Толпа, и я вместе с ней, хотели попасть в аббатство, - ответила она.
- Разве ты не слышала, как выкрикивали имя Бенара?
- Бенара? - повторила я.
- Кюре из Ноана, это приход возле Баллона, где вчера прятались эти
скупщики зерна, - объяснила она. - Ты, наверное, слышала, что их убили -
впрочем, так им и надо. Этот кюре, который вместе с ними обманывал людей,
узнав, что случилось в Кюро и Монтессоном, бежал сюда, к своим друзьям
монахам. Ну что же, сегодня драгуны спасли ему жизнь, но мы до него еще
доберемся.
Год тому назад Эдме, моя легкомысленная, хотя и ученая сестричка, была
невестой, такой же, как и я, и ее голова была занята исключительно приданым
и тем, как она будет выглядеть в обществе почтенных буржуа. А теперь она
была революционеркой, еще более ярой, чем Пьер, и собиралась уйти от мужа
из-за того, что не одобряла его занятия и желала смерти сельскому
священнику, с которым даже не была знакома...
Внезапно на ее лице появилось озабоченное выражение, и она
подозрительно взглянула на меня.
- Я еще не спросила, что ты делаешь в Ле-Мане, - сказала она.
Я коротко рассказала ей о том, что в прошлую субботу у нас появились
Робер с Жаком, что мы ездили в Сен-Кристоф, а сейчас живем у Пьера, ожидая
возможности вернуться в Шен-Бидо. Лицо Эдме прояснилось.
- Начиная с четырнадцатого июля ни о ком нельзя сказать наверняка,
патриот он или шпион, - сказала она. - Даже родственники, члены одной и той
же семьи, лгут друг другу. Я рада, что Робер - с нами; из того, что было
известно о его жизни в Париже, можно было сделать и другое, противоположное
заключение. Как хорошо, что за Мишеля и твоего мужа можно не беспокоиться.
После вчерашнего дня ни того, ни другого нельзя обвинить в том, что они
предатели нации.
Я оставалась в постели, почувствовав вдруг, как ужасно устала и
измучилась, и едва слышала, что она говорит. Вскоре раздался стук в дверь.
Это пришли Робер и Пьер, которым испуганные мальчики сообщили, что со мною
могло случиться. Муж Эдме оставался наверху, и хотя я слышала, как эти трое,
шепотом переговариваясь между собой, несколько раз упоминали его имя, ни
один из братьев не поднялся наверх, чтобы с ним поговорить.
На улице возле дома ожидал фиакр, и когда я достаточно оправилась и
смогла двигаться, они помогли мне дойти до экипажа и мы поехали к Пьеру,
потому что я предпочитала находиться там, несмотря на шум и беспорядок, а не
здесь, у Эдме, где царила атмосфера злобы и подозрительности.
Братья не задавали мне никаких вопросов. Они так перепугались,
представив себе, что со мной могло произойти в этой толпе, что решили не
утомлять меня расспросами, и как только мы благополучно добрались до дома
Пьера, я сразу же поднялась в детскую и легла.
Лежа в постели, я еще раз мысленно представила себе все жуткие события
этого дня, то, как я чудом избежала смерти. Меня охватила острая тоска по
своему дому, по мужу. Я гадала, дома ли Франсуа и Мишель или они в дозоре, и
вдруг, словно молния, в мозгу сверкнули слова Эдме: "После вчерашнего никому
не придет в голову упрекнуть их в предательстве".
Вчера, двадцать третьего июля, был тот самый день, когда в Баллоне были
убиты серебряных дел мастер Кюро и его зять Монтессон, а тех, кого обвиняли
в убийстве, если верить сообщениям, полученным в ратуше, науськивали бродяги
из леса. Из какого леса? Тут только я вспомнила слух, один из многих,
которые мы услышали в среду, в день нашего приезда, что бандитов разогнали,
но что всю округу от Ферте-Бернара до Ле-Мана терроризируют мародеры из
лесов Монмирайля.
Глава одиннадцатая
Робер отвез меня домой в воскресенье, двадцать шестого июля. Мы ехали
через Кудресье, мимо нашего старого дома в Ла Пьере, а потом через леса
Вибрейе, но на сей раз, хотя мы по дороге разговаривали со встречными
людьми, бандитов никто не видел. Они исчезли; как нам говорили, они
откатились дальше на юг, к Туру, или на запад, в сторону Ла Флеш и Анжера,
предавая огню и разграблению все, что встречалось им на пути. Впрочем, никто
не мог сказать наверняка, чьи земли пострадали, чей дом или имение были
разграблены и уничтожены - все это были только слухи, слухи и слухи, так же,
как и всегда.
Когда мы приехали в Шен-Бидо, там все было спокойно. Поселок имел
заброшенный вид, словно во время нашего отсутствия завод вообще не работал.
Трубы не дымили, склады и сараи были на запоре; окна господского дома были
закрыты ставнями, там не было никаких признаков жизни. Мы обошли дом сзади и
стали стучаться в дверь черного хода, и через некоторое время услышали, как
в кухне открылись ставни, и в щелку выглянула мадам Верделе, бледная, как
смерть. Увидев нас, она вскрикнула, подбежала к двери, открыла ее и
бросилась мне на шею, заливаясь слезами.
- Они говорили, что вы больше не вернетесь, - рыдала она, схватив меня
за руку и крепко сжимая ее. - Что вы останетесь у мадам в Сен-Кристофе, пока
не прекратятся беспорядки, возможно, на несколько недель, до самых родов.
Слава Пресвятой Деве и всем святым, что с вами все благополучно.
Я вошла в дом и огляделась. Если не считать кухни - владений мадам
Верделе, - в доме царила нежилая атмосфера, воздух в комнатах застоялся и
было душно; судя по виду большой гостиной - это была самая главная комната в
доме, - на креслах никто не сидел с самого нашего отъезда.
- Кто вам сказал, что я не вернусь? - спросила я.
- Мсье Мишель и мсье Франсуа. В тот день, когда вы уехали, они велели
мне закрыть ставни и запереть двери на случай, если нападут разбойники. К
счастью, у меня было достаточно еды, так что мне хватило. Они оставили
несколько человек, чтобы охранять стекловарню, но женщинам тоже было велено
запереться и сидеть дома, по крайней мере, не высовывать носа за ворота
завода.
Я взглянула на Робера. Лицо его оставалось бесстрастным, но он стал
ходить по комнате, открывать окна и ставни, так что в комнату ворвались свет
и свежий воздух.
- Теперь все это кончилось, - сказал он. - Разбойники отошли на юг. Нас
они больше не будут беспокоить.
Я, однако, не была в этом уверена. Разбойников я больше не боялась, я
боялась чего-то худшего, но не могла этого объяснить мадам Верделе.
- А где теперь мсье Мишель и мсье Франсуа? - спросила я.
- Не знаю, м'зель Софи, - ответила она. - Всю эту неделю они были в
лесах, патрулировали дороги вместе с другими мужчинами. Наши сторожа
говорили, что возле Ферет-Барнара и еще дальше на запад, в Боннетабле, были
настоящие сражения, так, может быть, наши люди тоже там сражались. Никто
этого не знает.
Она снова готова была заплакать, и я отвела ее в кухню, успокоила и
помогла готовить для нас еду. А потом, вспомнив свой долг и подумав о том,
что сделала бы на моем месте матушка, я отправилась с тяжелым сердцем через
заводской двор к жилищам рабочих, чтобы навестить их семьи.
Некоторые женщины видели, как мы приехали, и теперь высыпали из своих
домишек, такие же испуганные и всполошенные, как мадам Верделе, чтобы
поздороваться со мной. Единственное, что я могла сделать, это повторить
успокоительные слова Робера: разбойники разбежались, самое скверное уже
позади, и из Ле-Мана мы добрались благополучно, не встретив на дороге
никаких препятствий.
- Если опасность миновала, почему не возвращаются наши мужчины? -
спросила одна из них. Все остальные подхватили: - Где наши мужья? Что они
делают?
Я не могла ответить на эти вопросы. Я могла только сказать, что они все
еще патрулируют в лесах или, возможно, помогают гражданской милиции в
Ферте-Бернаре, если там действительно идут сражения.
Мадам Делаланд, жена одного из наших старших мастеров, стояла и
смотрела на меня, скрестив руки на груди.
- Это правда, - спросила она, - что в Баллоне убили двух предателей?
- О предателях я ничего не знаю, - осторожно ответила я. - В четверг
были убиты два почтенных гражданина Ле-Мана. Больше я ничего сказать не
могу.
- Скупщики зерна, - отрезала она, - аристократы, так им и надо. Это
из-за них мы голодали всю зиму. Их надо не просто убивать, а рвать на куски,
всех до одного.
Эти слова были встречены всеобщим одобрением, женщины переговаривались,
качали головами, а одна из них выкрикнула, что муж рассказал ей перед уходом
о заговоре: аристократы по всей стране сговорились убить всех бедных людей.
Об этом говорит весь Париж, а теперь дошло и до нас. Вот почему мсье Бюссон
Шалуар и мсье Дюваль отправились сражаться с аристократами.
- Верно, - сказала мадам Делаланд. - Мой Андре говорил мне то же самое.
Но король на нашей стороне, и герцог Орлеанский тоже, и они обещали, что
теперь все будет принадлежать народу, а у аристократов не будет ничего. Если
мы захотим, мы можем отобрать у них замки и особняки.
Эта идея показалась мне столь же маловероятной, как и слух о появлении
в наших краях шести тысяч разбойников или убийство всех бедняков во Франции.
- Скоро мы узнаем правду о том, что действительно происходит в Париже,
- сказала я. - А пока, независимо от того, вернулись наши мужчины или нет,
мы прежде всего должны думать об урожае. Хлеба на наших полях созрели, и мы
можем начать жатву завтра же. Чем больше мы соберем, тем меньше опасность,
что зимой нам снова придется голодать.
Женщины одобрительно загудели, и я смогла вернуться домой, положив
конец разговорам о том, чтобы сражаться с аристократами или захватывать их
имения и замки, что, возможно, встретило бы одобрение Эдме, но мне казалось
столь же бессмысленным и неосуществимым, как если бы мы все отправились в
Версаль и стали бы просить хлеба у самой королевы.
Когда я вернулась, Робер разговаривал с дозорными, которые, наокнец,
появились. Они вышли из стекловарни, где, как я полагаю, скорее всего,
спали. Их было не менее десятка: кочегары Мушар и Берье, Дюкло, один из
наших гравировщиков, который все равно уже несколько месяцев болел; помощник
флюсовщика Казар и другие, простые рабочие и подмастерья.
Печь не топилась, поскольку так распорядился Мишель, и все это время
завод не работал. Они понятия не имеют, куда делись остальные мастера и
рабочие. Они могут быть либо в Ферте-Бернаре, либо в Отоне. Возможно, они
сражаются с разбойниками, а, может быть, и с аристократами, трудно сказать
наверное. Мы с Робером вернулись в дом и сели за ужин, который приготовила
нам мадам Верделе.
- Может, ты все-таки знаешь, - спросила я у брата, - где сейчас Франсуа
и Мишель? Есть у тебя какие-нибудь соображения на этот счет?
Робер был слишком занят едой и ответил мне не сразу. Когда он, наконец,
это сделал, у него был иронический, насмешливый вид, который я так хорошо
знала.
- Нет никаких оснований полагать, что с ними что-нибудь случилось, -
ответил он. - Если они действовали по инструкции, то они несут охранную
службу в лесах, держась в стороне от городов.
- Инструкции? Какие инструкции?
Робер проговорился и понял это. Он пожал плечами и продолжал есть.
- Правильнее было бы сказать - совет, - поправился он, помолчав минуту.
- Все это было решено еще до нашего отъезда в Сен-Кристоф. С разбойниками,
наступающими с севера из Парижа, гораздо легче справиться в лесу, где они
могут заблудиться и потерять связь друг с другом, чем на дорогах.
- Если вообще существуют разбойники, с которыми нужно справляться, -
заметила я.
Он налил себе еще вина и посмотрел на меня поверх бокала.
- Ты же слышала, что о них говорили, так же, как и мы все, - сказал он.
- Разбойников видели в Дре, в Беллеме, в Шартре. Самое меньшее, что можно
было сделать, это предупредить об опасности народ.
Я отодвинула от себя тарелку, вдруг почувствовав тошноту - и от пищи, и
от всего, что мне пришлось пережить; вдруг, неизвестно почему, мне снова
представилась та несчастная женщина, которая попала под копыта лошадей возле
Сен-Винсенского аббатства, в ушах прозвучал ее пронзительный крик.
- Ты сам привез этот слух из Парижа, когда приехал сюда в дилижансе, -
сказала я. - Ты, и никто другой.
Он вытер салфеткой рот и пристально посмотрел на меня.
- Дилижанс, в котором я ехал с Жаком, был не единственным, - сказал он.
- В субботу утром, когда мы выезжали, на конечной станции на улице Белле
стояло не меньше десятка, они выезжали из столицы по разным направлениям.
Там, в конторе дилижансов, только и разговоров было, что о разбойниках,
которые могут встретиться нам по пути.
- Я тебе не верю, - сказала я. - А в других дилижансах, наверное, тоже
были агенты вроде тебя, которым хорошо заплатили, либо герцог Орлеанский,
либо Дакло или еще кто-нибудь, чтобы они распространяли эти слухи, вызывая
тем самым страх и панику у населения.
Робер улыбнулся. Он снова взял нож и вилку, которые до того положил на
стол.
- Дорогая сестренка, - ласково сказал он, - путешествие настолько тебя
утомило, что ты сама не знаешь, что говоришь. Мне кажется, что тебе нужно
лечь в постель и как следует выспаться. Сон рассеет все твои страхи.
- Я никуда не пойду, пока ты не скажешь мне всей правды, - отвечала я.
- По какой такой инструкции Франсуа и Мишель собрали рабочих и повели их в
лес?
Он ничего не ответил. Я смотрела на него, пока он доедал то, что у него
было на тарелке, а потом мы молча сидели за столом. Было тихо, кроме тиканья
больших старых часов на комоде не было слышно ни одного звука, и это
заставило меня мысленно вернуться назад, во времена нашего детства в
Ла-Пьере, когда во главе стола сидел отец, напротив него мать, справа - три
брата, а слева мы с Эдме, ожидая, когда отец позволит нам разговаривать.
- Даже если бы я признал - но я этого не делаю, - что мне заплатили,
как ты говоришь, за то, чтобы я распространял слухи, вызывающие волнения в
народе, ты совершенно не способна была бы понять смысла и причины этих
действий. Ни одна женщина на это не способна.
- Продолжай, - сказала я ему.
Он встал и принялся мерить шагами комнату. Было такое впечатлен...
