Дафна Дю Морье. Голодная Гора
страница №11
..., что происходит в этой кухне,вызывало у него смех, так что приходилось прятать лицо в волосах Кэт, чтобы
она не заметила, как его все это забавляет.
Дома, в Клонмиэре, у него наступала реакция, причинявшая ему страдания.
Как это прискорбно, думал он, что он чуть ли не каждый день таскается в дом
своего собственного привратника, чтобы заниматься любовью с его сестрой.
Разговоров у них не было никаких - с Кейт говорить было не о чем; он ходил к
ней с одной-единственной целью. Так проходили дни ранней осени тысяча
восемьсот пятьдесят седьмого года.
Еще больше он страдал после нечастых визитов в Ист-Гроув, дом его брата
в Слейне. Его вдруг охватывало необъяснимое желание увидеть жену брата,
Кэтрин. Едва только он входил в их дом, как его охватывало ощущение покоя,
которого он не находил больше нигде. Она подходила к нему, пройдя через всю
гостиную, и, протянув ему руки, говорила: "Я очень рада вас видеть, Джонни,
вы, конечно, останетесь ночевать", и не принимала никаких отговорок. Томас
относил его саквояж наверх, в комнату для гостей, и вот уже подают чай, он
сидит рядом с Кэтрин, она наливает ему и себе, он смотрит на ее руки,
лежащие на чайнике, видит мягкую линию ее плеча, тонкую шею, изящный
спокойный профиль.
- Чем вы все это время занимались, Джонни? - спрашивала она, положив
руку ему на колено и глядя ему в глаза, и его охватывало отвращение к тому,
что он с собой делает, к той жизни, которую он ведет. Отвращение к тому, как
бессмысленно проходят дни - все утро он валяется в постели, потом делает
вид, будто собирается заняться делами с приказчиком, потом сидит один в
столовой перед бутылкой виски, потом этот дом при воротах и отвратительное
нелепое свидание с Кейт. Возвращение в замок и снова бутылка виски. Он
оглядел гостиную в Ист-Гроув. Там все дышало добротой и уютом - огонь в
камине за начищенной до блеска решеткой. Ковер мягкого зеленого тона, обивка
вощеного ситца на мебели, с узором из яблок. На столе стоит ваза с цветами,
другая ваза - на каминной полке. На коленях у Кэтрин какое-то шитье, ведь
она в скором времени ожидает ребенка, однако она откладывает работу,
заметив, что гостю не интересно любоваться на такие чисто женские предметы.
- Мне хотелось бы, Джонни, - говорила она, - чтобы вы оставили на время
Клонмиэр и поселились у нас. Я была бы вам очень рада, и когда Генри нет
дома, что, увы, случается слишком часто, вы составляли бы мне компанию. Я
что-то слишком редко вижу моего крестника.
- Я бы очень этого желал, - отвечал он. - Больше всего на свете.
- Так за чем же дело стало?
- Нет, - отвечал он, упрямо покачав головой, - людям, которые счастливы
вдвоем, совсем не нужен третий, он непременно нарушит гармонию.
- Не говорите пустяков, Джонни, - сказала она. - Мы были бы еще
счастливее, если бы знали, что вам у нас хорошо. Вам, должно быть, одиноко в
этом огромном доме, и хотя я сейчас никуда не выхожу и вообще мало двигаюсь,
мы могли бы вместе читать, я играла бы вам, а Генри, вернувшись вечером
домой, был бы очень рад вашему обществу.
Джон подумал, как бы это было, если бы он мог находиться здесь каждый
день рядом с Кэтрин, в тишине и покое ее дома. Емы было бы достаточно просто
сидеть и смотреть на ее руки, сложенные вот так, как сейчас... Слушать ее
спокойный голос и иногда ловить ласковый взгляд, обращенный к нему поверх
книги, которую она читает.
Когда после чая Томас убрал со стола, Кэтрин подошла к фортепиано и
стала наигрывать тихую мелодию. Она казалась такой далекой, такой отрешенной
от мира, когда сидела вот так перед фортепиано, задумчиво глядя в окно.
Интересно, о чем она думает, гадал Джонни. Где витают ее мысли? Дает ли она
Генри тот покой, который испытывает в ее присутствии он, Джонни? Он закрыл
глаза и, слушая, как она играет, пытался себе представить, что это его дом,
его гостиная, что это его жена сидит и играет на фортепиано, а, кончив
играть, подойдет к нему, наклонится, прикоснется рукой к его волосам и
спросит, понравилось ли ему то, что она играла. В это время дверь
отворилась, и в комнату вошел Генри, сияя довольной улыбкой.
- Здравствуй, старина, какой приятный сюрприз! - сказал он, и Джонни
поднялся с места, гость в доме брата - глупые мечты разлетелись в прах.
Кэтрин закрыла крышку инструмента и сразу же подошла к мужу. Он
поцеловал ее, и продолжал разговаривать с Джонни, обнимая жену за талию.
- Как она выглядит, на твой взгляд? - спросил он с гордостью и, не
дожидаясь ответа, стал говорить о том, как у него прошел день, рассказав
смешную историю, случившуюся во время делового завтрака, на котором он
вынужден был присутствовать, и где один из членов муниципалитета произнес
бестактную речь.
- Ты, конечно, уладил все это дело и пригласил всех обиженных к обеду?
- Ничего подобного я не сделал, - возразил Генри, - мне хотелось только
одного: чтобы все это поскорее кончилось, и я получил бы возможность
вернуться домой к жене.
Он снова наклонился и поцеловал ее, а она посмотрела на мужа. Этот ее
взгляд, выражение ее лица отозвались острой болью в сердце Джонни.
"Она его любит, - подумал он, - он сделал ее счастливой", и, одеваясь к
обеду, слушая, как они разговаривают в соседней комнате, он вдруг вспомнил
всех женщин - он никогда их не любил, - которые доставляли ему минутное
наслаждение и ничего больше. Какая печальная вереница жалких никчемных
созданий и наконец - Кейт Донован в этой грязной кухне в доме привратника.
Боже мой, устало думал он, если бы только все сложилось иначе, если бы я не
поступил в этот полк, не прошел бы через эту проклятую бессмысленную войну,
а оставался бы дома, встретил бы Кэтрин и попросил бы ее помочь. Возможно,
она вышла бы замуж за меня и рожала бы детей мне, а не Генри и смотрела бы
на меня так же, как десять минут назад смотрела на Генри.
На его туалетном столике стоял цветок в горшке - Кэтрин, должно быть,
поставила его туда, прежде чем он пошел наверх переодеваться, около кровати
лежала книга, в камине горел огонь - все это были знаки ее внимания, ее
заботы, и вообще все в этой комнате было аккуратно и уютно, так не похоже на
его мрачную спальню в Клонмиэре. Он представил себе, как в соседней комнате
Кэтрин сидит перед зеркалом, расчесывает волосы, а потом туда входит Генри,
застегивая запонку на воротничке, - интимность между ними - естественная
вещь, всякий раз делающая их ближе друг к другу. Ему этого никогда не
доведется испытать, этой общности мужа и жены, их совместной жизни. А он? В
его воспоминаниях все так тускло, безрадостно и тоскливо.
Обедали в Ист-Гроув в семь часов. На полированном столе стояли
зажженные свечи. Подавать на стол Томасу помогала молоденькая горничная.
Сидя рядом с Кэтрин за обеденным столом, Джонни сравнивал их образ жизни со
своим собственным: вот он сидит, развалясь, на стуле; перед ним скатерть,
зачастую покрытая пятнами, и на ней - полуостывшая еда; разбранив прислугу
до того, что все они бледнеют от страха, Джонни решает вообще ничего не есть
и протягивает руку к графину.
Когда Кэтрин встала из-за стола, оставив братьев наедине, Генри
посмотрел на Джонни через стол со странным, чуть ли не робким выражением и
сказал:
- Я думаю, ты не захочешь, Джонни, чтобы я стал твоим приказчиком?
- А чем плох Адамс? - спросил Джонни.
- Я и не предлагаю, чтобы ты совсем расстался с Адамсом, - сказал на
это Генри, - но позволь мне быть, ну, скажем, управляющим, за отсутствием
более удачного термина. Ты сам видишь, старина, что имение гибнет, и это
обидно, если подумать о том, сколько сил и внимания уделял ему наш дед. Не
сердись на меня за то, что я тебе это говорю. Я давно уже собирался завести
этот разговор.
Джонни покраснел и выставил вперед подбородок.
- Не понимаю. о чем ты, - сказал он. - Дела в имении идут так, как я
этого хочу, и не о чем тут толковать. Честно говоря, я не особенно высокого
мнения об Адамсе, и в будущем собираюсь взять управление имением в свои
руки, стать своим собственным приказчиком. А тебе это принесло бы одни
заботы, и больше ничего.
- Прекрасно, - быстро согласился Генри. - Не будем больше об этом
говорить. Я предложил это только для того, чтобы тебе помочь, снять часть
груза с твоих плеч. Ты давно не был на руднике?
- Давно, - ответил Джонни, закуривая сигару. - Туда незачем ездить.
Единственное, что меня интересует, это чтобы на мой банковский счет
регулярно поступали деньги. А почему ты спрашиваешь?
- Да, собственно, у меня нет особых причин. Просто мне кажется, что
служащие лучше работают, если видят, что хозяин проявляет к ним интерес и
иногда справляется, как идет работа.
- Какие еще будут советы? - спросил Джонни.
Генри пододвинул ему графин.
- Только один: не слишком увлекаться вот этим и пореже встречаться с
Донованами.
Джонни отложил сигару.
- Кто, черт возьми, разносит сплетни вокруг Донованов? - злобно спросил
он.
- Ты же знаешь, как у нас любят заниматься чужими делами, - отозвался
Генри. - Если что случается в Дунхейвене, то уже через день об этом
становится известно в Слейне. Джек Донован не слишком-то почтенный человек,
тебе это известно. На его счету браконьерство и вообще всякое мелкое
воровство. Кроме того, известно, что он хвастает в кабаках, будто его
сестрица пользуется твоим благосклонным вниманием - он, разумеется,
употребил не столь благопристойное выражение.
- Пошли они все к дьяволу! - заорал Джонни. - Почему, черт возьми, они
не могут оставить меня в покое?
- Они и оставят тебя в покое, - ответил Генри, - если ты оставишь в
покое вот это, - и он указал на графин.
Джонни откинулся на спинку стула и в упор посмотрел на брата.
- Легко тебе говорить, - сказал он. - Ты счастлив, у тебя хорошая жена,
которую ты любишь. О чем тебе еще беспокоиться? У тебя есть Кэтрин. Позволь
и мне иметь свою Кейт.
Он засмеялся и налил себе еще стакан портвейна.
- Мне до тошноты надоели разные советчики, которые указывают мне, что я
должен делать. Довольно я терпел это в армии, и не намерен выносить ничего
подобного дома.
- Я не собираюсь тебе указывать, - спокойно возразил Генри. - Я только
прошу тебя остерегаться Донована. Если тебе угодно иметь связь с его
сестрой, я не могу тебе запретить, но не теряй головы.
- Донованы - мои друзья, - заявил Джонни. - Они единственные люди в
наших краях, которые отнеслись ко мне по-дружески, когда я вернулся.
- Очень хорошо, - сказал Генри, - больше я не скажу ни слова. Пойдем в
гостиную и попросим Кэтрин нам немного поиграть.
Да, ему-то хорошо, думал Джонни, глядя, как его брат, стоя подле жены,
переворачивает страницы нот, а она смотрит на него с улыбкой. Ночью они
будут вместе, она положит голову ему на плечо, а утром он проснется, и
Кэтрин будет рядом с ним. И на следующий день, и еще на следующий. Если его
что-нибудь рассердит, она его успокоит. Когда он устанет, она даст ему
возможность отдохнуть. Когда ему будет весело, она разделит его веселье, а
если ему взгрустнется, она погрустит вместе с ним. Они принадлежат друг
другу, она носит его дитя. А я никому не нужен. Я всего-навсего никчемный
пьяница с дурным характером, и мое единственное удовольствие в жизни - это
заниматься любовью с сестрой моего привратника.
- Джонни, - вдруг сказала Кэтрин, поднимая глаза от нот и улыбаясь, -
вы ведь погостите у нас немного, правда?
Генри, стоя возле жены и положив руку ей на плечо, тоже посмотрел на
брата.
- Конечно, Джонни, мне бы очень этого хотелось. Я так часто отлучаюсь
из дома, и мне было бы приятно знать, что ты находишься здесь, с Кэтрин. Я
уверен, что тебе будет хорошо. Кэтрин об этом позаботится.
Джонни смотрел на них обоих - Кэтрин возле фортепиано, свет лампы
освещает ее гладко причесанные волосы, а Генри, его брат, стоит рядом с ней
и машинально перебирает кружево ее воротничка. Этот жест, такой интимный,
ворвался в мечтания Джонни, разрушив их до основания.
- Нет, - ответил он. - Живите себе спокойно здесь, а я возвращаюсь в
Клонмиэр.
5
Первое, что сделал Джонни, приехав домой, это выгнал своего приказчика
Адамса, заявив, что в будущем он будет сам управлять делами имения. Он
покажет Генри и всем остальным, что он не так плох, как они думают. В
течение месяца он вставал рано утром, отвечал на письма, обходил или
объезжал клонмиэрское имение и даже дважды в неделю бывал на руднике. Но
потом, к несчастью, простудился и на несколько дней слег в постель. Пока он
лежал в своей спальне совершенно один, если не считать камердинера, который
за ним ходил, он снова впал в депрессию, и та энергия, которую он развивал в
течение последних нескольких недель, показалась ему нелепой и бессмысленной.
Чего он, собственно, добился тем, что ездил на Голодную Гору и сидел в
конторе? Все сводилось только к тому, что он не давал работать Гриффитсу. В
течение того часа, что Джонни находился в конторе, управляющий норовил
оттуда улизнуть. То же самое было и с имением. Он был уверен, что арендаторы
его не любят. Никто не радовался его приходу - только Донованы. Что там
говорить, думал Джонни, беспокойно ворочаясь в кровати, они мои единственные
друзья. Всем остальным на меня ровным счетом наплевать. Я могу валяться
здесь невесть сколько и сдохнуть, и все равно никто не придет. Однажды утром
к нему заглянул его крестный отец Армстронг и прочел ему лекцию о
воздержании. "Никто, кроме тебя, не виноват в том, что ты оказался в таком
положении, только ты сам", - сказал он без тени сочувствия и минут двадцать
распространялся на тему о вреде алкоголя, а ближе к вечеру Джонни, который в
это время всегда чувствовал себя хуже, велел своему человеку принести из
погреба бутылку портвейна, после чего немного оправился, настолько, что
надел халат и поужинал перед камином в столовой жареной грудинкой с
картофелем в обществе Джека Донована, который зашел его навестить и
посочувствовать ему.
- Тут, это, Кейт переживает, прямо захворала от беспокойства, что это,
грит, вас нет и нет, - сказал Джек. - Места себе не находила, пока я не
пообещал, что сам пойду в замок, иди, грит, повидай капитана. Как теперь-то
ваше здоровье?
- Хуже некуда, черт возьми, - отвечал Джонни.
- Все потому, что лежите здесь один-одинешенек, капитан. Что лекарства,
не родился еще тот человек, кому оно помогло бы. А вот то, что у вас в
бутылочке, это самое что надо, оно живо поставит вас на ноги.
- Умные речи приятно и слышать, Джек. Клянусь Богом, ты единственный
мой друг.
- Верно говорите, сэр. Только нынче утром Кейт мне говорила:
распрекрасные, грит, у него друзья и родичи, они и не вспомнят о нем, покуда
он не помрет. Я вот что вам скажу, сэр, вы для них слишком самостоятельный
человек, в этом вся беда. Любите поступать по-своему, а почему бы вам этого
не делать? Этот грязный тип Адамс, к примеру, ходит повсюду и болтает, что
вы, дескать, ни уха, ни рыла не понимаете в делах по имению. Я бы с него
шкуру спустил, мерзавец он эдакий.
- Так и говорит?
- Конечно, и ведь только потому, что дела-то у него из рук уплыли. Вот
что я вам скажу, капитан, я всегда готов вам помочь с имением, коли вам не
захочется самому возиться.
- Это очень любезно с твоей стороны, Джек.
- Ну что вы, стоит ли об этом говорить. Мне это нисколько не трудно.
Я-то выжму из имения гораздо больше, чем Адамс. Что вы скажете, если Кейт
придет да уберется немного в доме?
- Буду благодарен, если она это сделает, - зевнул Джонни. - Никто из
моих слуг и тряпкой не махнет, пока я здесь валяюсь.
Портвейн оказывал свое действие, тянуло ко сну, по телу разливалось
благостное довольство, которого никогда не приносило лекарство этого старого
дурака крестного, и как приятно, думал Джонни немного позже, снова лежа в
постели, когда в камине ярко горел огонь, смотреть, как по комнате неслышно
движется Кейт, задергивает занавеси, как бы отгораживаясь от серого
ноябрьского вечера, складвает его платье и убирает его на место, а потом,
когда Джонни уже почти засыпает, она скользнет в постель и ложится рядом с
ним. Он думает о доме в Ист-Гроув, о своем брате и Кэтрин, которые сейчас,
наверное, пьют чай в своей гостиной. Потом Кэтрин будет играть на
фортепиано, а Генри сядет поодаль, повернув свое кресло таким образом, чтобы
видеть волосы жены, освещенные лампой.
У него своя Кэтрин, думал Джонни, а у меня - Кейт. Какое мне, в
сущности, до них дело, черт возьми?
И, притянув к себе сестру Джека Донована, он ищет забвения, а тем
временем наступает ночь, и дождь продолжает барабанить по стеклам окон. По
мере того, как зима шла к концу, Джонни все труднее становилось обходиться
без общества Донованов. У Джека был острый, несколько хитроватый ум, и
Джонни вскоре обнаружил, что он знает хозяйство Клонмиэра, как свои пять
пальцев. Он улаживал все дела с арендаторами, платил жалованье слугам -
одним словом, взвалил на свои плечи все то, чем не желал утруждать себя сам
хозяин.
- Не знаю, что бы я без тебя делал, Джек, - говорил ему Джонни. - Ты
избавил меня от всех этих нудных дел, и я больше не должен думать о том, что
кто-то там меня не любит.
- Вас не любят? - удивлялся Джек Донован. - Полно, сэр. Не было еще на
свете джнетльмена, носящего имя Бродрик, которого любили бы так же, как вас.
В Дунхейвене, например, полно людей, которые никогда слова не сказали с
вашим братом или дедушкой, а вот с вами всегда готовы поговорить. Даже сам
преподобный отец Хили сказал давеча Кейт: "Мы можем гордиться тем, что в
наших краях живет такой человек, как Капитан".
Просто удивительно, думал Джонни, что местный патер, которого во
времена его деда все семейство Бродриков, можно сказать, игнорировало -
разве что кто-нибудь изредка удостоит его кивком, не говоря уже о том, что
дальше ворот ему хода не было, - нынешнему владельцу Клонмиэра кланялся и
улыбался, и заходил в тесную кухоньку привратницкого дома выпить чаю. Джонни
решил, что это вполне приличный человек, и поймал себя на том, что
нащупывает в кармане пять фунтовых банкнотов, чтобы передать их патеру для
раздачи самым бедным семьям.
- Не было такого случая, - сказал отец Хили, аккуратно пересчитывая
деньги и складывая их в потертый бумажник, - не было еще такого случая,
чтобы кто-то из Бродриков подумал о бедных обездоленных людях. А ведь есть
еще и церковь, на которой крыша вот-вот обвалится, а у меня нет денег на то,
чтобы ее отремонтировать.
Джонни вспомнил, что его счет в банке постоянно пополняется благодаря
Голодной Горе, и выписал отцу Хили чек.
- Разве я не говорил вам, патер, что Капитан - настоящий джентльмен? -
сказал Джек Донован, заглядывая через плечо священника, чтобы определить
сумму, означенную на чеке. - Когда дело касается денег, он простодушен, как
ребенок, и столь же щедр. Кейт, налей преподобному отцу еще виски, и
Капитану тоже.
- Нет-нет, мне не надо, дитя мое, - отказался священник, поднимая руки,
- мне уже нужно идти. Как приятно, - добавил он, глядя на Джонни, что
человек вашего положения так хорошо и свободно себя чувствует в этой
скромной обстановке и нисколько не думает, какую честь он этим оказывает
хозяевам.
- Я бы пропал, если бы Кейт и Джек мне не помогали, - улыбнулся Джонни.
- А они пропали бы без вас, - сказал отец Хили. - Посмотрите только на
Кейт, это милое дитя, я ее знаю с самого рождения, душа и сердечко у нее
такие же невинные, как в тот день, когда я ее крестил. Посмотрите, как она
преданна вам, ни одна знатная дама не была бы способна на подобную
преданность. Как было бы ужасно, если бы таким отношением пренебрегли как
ненужным, если бы это нежное невинное сердце было обмануто.
"Что он, интересно, хочет сказать, черт его побери?" - подумал Джонни,
пожимая руку священника и уверяя его, что ни Джек, ни его сестра ни в чем не
будут нуждаться, пока он находится в Клонмиэре.
- Я вам верю, - сказал священник, открывая свой громадный зонт,
долженствующий защитить его внушительную фигуру от дождя. - Лично я получил
доказательства вашего благородства и щедрости, а что до этой девушки -
несчастная, у нее нет ни отца, ни матери, только брат, который о ней
заботится, - то она всецело доверилась вам.
И, выйдя из привратницкого дома, он направился вниз по дороге к
деревне.
- Ах, он настоящий святой, наш преподобный отец, - сказал Джек Донован,
- а уж привязан к нашей Кейт! Скорее умрет, чем допустит, чтобы ее обидели,
так же, как и я сам. Говорю вам прямо, Капитан, если я узнаю, что она себя
опозорила, я задушу ее собственными руками. Ты это знаешь, Кейт, не так ли?
- Да, Джек, - тихо ответила его сестра, скромно опустив глаза на
работу, лежащую у нее на коленях.
- Есть на свете джентльмены, Капитан, хотите верьте, хотите нет, -
грозно продолжал Джек Донован, - которые пользуются невинностью молодой
девушки, чтобы позабавиться с ней, как только ее брат отвернется, а ведь
бедняжка невинна, как новорожденный младенец. Это просто отвратительно,
знаете ли.
Джонни пожал плечами и допил свой стакан. Неужели Джек собирается
разыгрывать неведение, притворяясь, будто не знает, что происходит у него
под носом в последние несколько месяцев? Что же до невинности Кейт, то она с
ней рассталась, едва только выйдя из пеленок.
- Приходи завтра в замок, Джек, - коротко бросил он, вставая с кресла.
- Филлипс принесет мне счет за муку и корм для скотины, в котором я ни черта
не понимаю.
- Вы не останетесь с нами поужинать, капитан?
- Нет, не хочется. Спокойной ночи, Кейт.
Придя домой, он нашел письмо от Кэтрин, в котором она упрекала его за
то, что он уже несколько недель не появляется в Ист-Гроув. Она так
надеялась, говорилось в письме, что он приедет к ним на Новый год, но он так
и не приехал. Его крестница Молли растет и цветет, Генри очень ею гордится,
и если он не собирается к ним приехать, она предлагает, чтобы они сами
приехали к нему погостить в следующее воскресенье. Генри берет с собой ружье
и интересуется, есть еще в лесу вальдшнепы, а на острове Дун зайцы? У них
теперь гостит ее брат Билл Эйр, он приедет тоже.
Письмо привело Джонни в состояние лихорадочного волнения. Дом находится
в ужасном состоянии, в нем нет никаких удобств для Кэтрин, ей там будет
холодно и неуютно. Но как приятно будет снова ее увидеть, смотреть на нее,
когда она будет сидеть в гостиной, пусть недолго, хотя бы несколько часов.
В эти немногие дни, оставшиеся до субботы, Джонни проявил бешеную
активность, стараясь привести в порядок дом. Он бранил слуг, кого-то
выгонял, потом снова брал в дом, и все это на протяжении какого-нибудь часа.
Ходил по лесу вместе с егерем, чтобы приготовить все для охоты. Он даже
послал приглашение своему крестному, доктору Армстронгу и еще некоторым
соседям, чтобы Генри было веселее и интереснее.
"Я им покажу, - говорил он сам себе, - что я могу все это устроить не
хуже, чем дед".
Утро великого дня было ясное и свежее, и Джонни, поднявшись ни свет, ни
заря - ему уже много недель не случалось вставать так рано, - прошелся до
залива и взглянул на покрытую снегом гряду Голодной Горы. Солнце сверкало в
окнах Клонмиэра, двери были широко распахнуты, и обеденный стол в столовой,
на котором был сервирован холодный завтрак, выглядел чистым и аппетитным,
чего не случалось уже давным-давно.
К нему вернулась гордость за свой дом, знакомая ему еще с детства,
когда он смотрел на Клонмиэр с жадной завистью, мечтая о том времени, когда
умрет дед, и дом перейдет к нему. Он покажет Кэтрин, что он не так уж
достоин презрения, что он хозяин в своем доме и хозяин своим поступкам, и
она поймет, почему ему хотелось, чтобы в этот день дом был вычищен до блеска
специально для нее. Джонни вошел в комнаты, чтобы отдать последние
распоряжения слугам, и ему доложили, что мистер Донован дожидается его в
библиотеке. Джонни нахмурился; еще несколько дней назад он намекнул Джеку,
что будет весьма обязан, ему и его сестре, если во время визита брата и
невестки они будут держаться подальше от дома и не будут показываться на
глаза. Генри не любит Джека Донована, и, поскольку он гость, к его симпатиям
и антипатиям следует относиться с уважением.
- В чем дело, Джек? - спросил он. - Что-нибудь случилось?
Лицо приказчика было мрачным и исполненным важности. Его морковные
волосы были смазаны маслом и гладко причесаны; на нем была воскресная пара.
- Кейт что-то неможется, капитан. Она говорит, не могли бы вы заглянуть
к нам в домик, навестить ее?
- Разумеется, я не могу, - раздраженно ответил Джонни. - Я ожидаю, что
ко мне приедет мой брат Генри со своей женой и еще кое-кто из друзей и
соседей. Я не намерен заходить в ваш дом, пока они не уедут. Брат, возможно,
погостит у меня несколько дней.
Джек Донован помрачнел еще больше.
- Она очень переживает, сэр, - сказал он. - Ума не приложу, что мне с
ней делать, и это сущая правда. Всю эту ночь мы ни секундочки не спали. А
она ревет, прямо убивается, я уж собирался послать за доктором Армстронгом.
Рад, что этого не сделал, раз он все равно приезжает нынче охотиться.
- Да что такое, в самом деле? - раздраженно сказал Джонни, нетерпеливо
поглядывая на часы. - Гости ожидаются с минуты на минуту.
Джек Донован кашлянул, водя своей шапкой по краю стола.
- У женщин в эту пору бывают всякие фантазии, капитан, - сказал он. -
Что ей ни говори, она не желает слушать. "Я себя порешу, - говорит, -
брошусь в воду, если он теперь меня покинет". "Успокойся, Кейт, - говорю я
ей, - капитан слишком добрый наш друг. Ты - порядочная женщина, и он не
поступит с тобой, как с уличной девкой. Будь спокойна, он позаботится о том,
чтобы вернуть тебе честное имя, пока по всей округе не поползли разные
слухи, после которых он не сможет смотреть людям в глаза".
Джонни грохнул кулаком по столу.
- Послушай, Джек, - сказал он, - к чему, скажи на милость, ты клонишь,
и что это нашло на Кейт, почему она вдруг так себя ведет, что понять ничего
не возможно?
- Да что вы, сэр, - начал приказчик, удивленно раскрывая глаза, - разве
вы не знаете, что она в интересном положении вот уже два месяца, как она
говорит?
Джонни пристально смотрел на своего приказчика - в душе у него царили
растерянность и недоумение.
- Я в первый раз об этом слышу, - сказал он.
Джек Донован продолжал тереть шапкой край стола.
- Бедняжечка просто ума лишилась, так переживает, - говорил он. - При
ней сейчас преподобный отец, он молится у ее постели. Только мне думается,
она не успокоится, пока не увидится с вами.
- Я не могу ее видеть, это невозможно, - в волнении проговорил Джонни,
меряя шагами комнату. - Ты должен ей объяснить, как обстоят дела; она и сама
прекрасно знает, что я жду брата с женой. Она уверена, что это действительно
так? Откуда она знает, что... что это случилось, черт побери?
- Ясное дело, уверена, ей сказала наша старая тетушка, что живет в
Дунхейвене, сомнений тут нету. Говорю вам, капитан, у меня просто сердце
разрывается. Ведь эта девушка, моя родная сестра, отдалась вам, не думая о
последствиях, и теперь готова умереть, если мы не придумаем, как закончить
дело по-благородному.
В аллее послышался стук колес, и Джонни, выглянув в окно, увидел, что к
дверям подъезжает экипаж его брата.
- Послушай, Джек, - сказал он, отчаянно волнуясь, - я не могу сейчас
заниматься этим делом... Уходи через черный ход и не показывайся, покуда я
тебя не позову. Уходи отсюда, любезный, ради всего святого.
Он сунул руку в карман, где всегда лежала заветная фляжка, опорожнил ее
и только тогда вышел на крыльцо встречать гостей, злой и глубоко несчастный.
- Милый Джонни, - сказала Кэтрин, выходя из экипажа и подавая ему руку.
Он смотрел на нее, такую прекрасную и безмятежную, на ее спокойное лицо
мадонны, и думал о том, какой ужасный, чудовищный контраст представляет
собой та, другая: покрасневшее лицо, взлохмаченные волосы - ненавистная Кейт
в своей спальне в привратницком доме.
- Как ты себя чувствуешь, старина? - приветствовал его Генри. - У тебя
встревоженный вид.
- Пустяки, я в полном порядке, - быстро отозвался Джонни. - Как твое
здоровье, Генри? А ты как поживаешь, Боб? Надеюсь, ты привез с собой ружье?
Отлично. А где доктор? А-а, вот и он, и с ним кто-то еще. Пойдемте сразу в
лес, хорошо? Впрочем, подождите минутку, сначала я должен показать Кэтрин ее
комнату.
Он был возбужден и говорил так непоследовательно, что Генри и Боб
обменялись понимающими взглядами.
- Не беспокойтесь обо мне, Джонни, - сказала Кэтрин. - Я сама прекрасно
здесь устроюсь, если вы хотите сразу же отправиться на охоту.
- К черту охоту, - заявил Джонни. - Самое главное, это чтобы вам было
хорошо и удобно, - и он дернул шнурок звонка с такой силой, что тот
оборвался.
- Мне кажется, нужно предоставить Кэтрин делать то, что ей хочется, -
примирительно сказал Генри. - Вот идут дядя Вильям и другие, а вот и Филлипс
вместе с загонщиками. Пойдем-ка лучше на свежий воздух, Джонни, это тебя
немного успокоит.
Все идет кувырком, думал Джонни, совсем не так собирался провести этот
день. Кэтрин, очевидно, собирается остаться в доме и не пойдет с ними на
охоту, а этому проклятому идиоту Филлипсу я ведь велел встретить их возле
фермы, откуда должна начаться охота, а не являться к самым дверям вместе с
этими обрванцами в качестве загонщиков - у них такой вид, словно они лазали
по амбарам, охотясь за крысами. Солидная порция спиртного в дополнение к
новости, сообщенной Джеком Донованом, и сдерживаемому волнению по поводу
приезда Кэтрин - все это привело к тому, что Джонни почти не владел собой.
Он начал бушевать, кричать на егеря, который, неизвестно почему,
вырядился, как чучело - на нем были старые бриджи с заплатой на заду вместо
новых вельветовых, которые Джонни заказал специально для этого случая.
- Клянусь Богом, это невыносимо, - кричал Джонни. - Этот тип нарочно не
желает выполнять мои распоряжения! - И, плохо соображая, что делает, он
поднял ружье и выстрелил прямо в злополучную заплату на бриджах егеря.
Громко вскрикнув от боли, несчастный упал ничком на землю, а Джонни,
увлеченный и растерянный, смотрел, как его крестный и Билл Эйер бросились к
нему на помощь. Генри взял брата под руку и отвел его обратно в дом.
- По-моему, ничего страшного не произошло, - сказал он. - Однако,
принимая во внимание все обстоятельства, мне кажется, будет лучше, если ты
останешься дома, а охоту я возьму на себя. В том случае, конечно, если мы
вообще станем охотиться, после того, что произошло.
Все это случилось так внезапно и так нелепо, что Генри не знал,
смеяться ему или сердиться, однако в лице брата было что-то настолько
трагическое, даже страшное, что Генри не хотелось оставлять его одного.
- Я позову Кэтрин, - сказал он. - Она побудет с тобой.
Он пошел в переднюю и посмотрел наверх, в сторону лестничной площадки.
- О нет, - сказал Джонни, - пожалуйста, не надо...
Ему было плохо, он чувствовал огромную усталость, и ему было невероятно
стыдно того, что он выставил себя на посмешище. Меньше всего ему хотелось,
чтобы о его поведении стало известно Кэтрин.
- Вот, - сказал он, подозвав брата и нащупав в кармане пару соверенов,
- отдай этому несчастному и скажи, что я очень сожалею. А затем
отправляйтесь развлекаться, если сможете. Это даже хорошо, что меня с вами
не будет. Даже если бы ничего не случилось, я бы только испортил вам все
удовольствие.
Теперь, когда его бессмысленный нелепый гнев нашел себе выход, он
чувствовал себя опустошенным, ему хотелось забыть всех и вся. Он пошел в
библиотеку, закрыл дверь и сидел в высоком кресле деда, закрыв лицо руками.
Наверху в спальне слышались негромкие шаги Кэтрин, которая доставала из
чемоданов вещи и раскладывала их по местам. Потом из леса на горе донеслись
отдаленные звуки выстрелов. В доме все было тихо и спокойно.
И тут он вспомнил дом при воротах, тесную душную кухню, распятие и
четки на стене, Джека Донована, Кейт и отца Хили. Эта отвратительная
запутанная история, в которую он оказался втянутым, постыдная и подлая,
наполняла его отчаянием и бессильным гневом. Он представлял себе, как все
семейство собралось в этом проклятом доме: вот они сидят в своей кухне,
старая тетка из деревни расспрашивает племянницу о том, что именно она
чувствует, а этот толстобрюхий отец Хили, перебирая четки, бормочет молитвы
возле истерически рыдающей Кейт. Мысль о том, чтобы увидеть ее, прикоснуться
к ней, вызывала у него отвращение. Было оскорбительно думать, что часы
пьяного забвения привели к тому, что теперь к нему предъявляются претензии,
и эта женщина, к которой он не испытвает никаких чувств, считает себя с ним
связанной из-за того, что между ними было. Он снова услышал шаги Кэтрин
наверху, ее тихий голос, когда она сказала что-то горничной, и вспомнил свой
визит в Ист-Гроув прошлым летом, когда Генри, гордый и счастливый, сообщил
ему, что Кэтрин ожидает ребенка к Рождеству. Как нежен был его брат, как
заботлив, как он беспокоился, уговаривая жену, чтобы она ни в коем случае не
уставала, настаивал на том, чтобы она прилегла на кушетку и отдохнула. Как
больно его тогда кольнуло в сердце, когда он увидел, как они близки между
собою. Джонни завидовал брату, завидовал его спокойной жизни, мирному
течению месяцев, предшествовавших Рождеству и рождению ребенка; тому, как
гордился и искренне радовался Генри, когда его дочь, наконец, появилась на
свет. И вот теперь, в доме при воротах находится женщина точно в таком же
положении, в котором около года тому назад была Кэтрин, и виной тому он,
Джонни. При этой мысли его охватывала дрожь, ему становилось тошно. Он не
желал больше видеть эту женщину.
Подобные истории, наверное, много раз случались в его семье, среди его
предков; он вспоминал рассказы о своем прадеде, о том, скольких сыновей он
рассеял по округе. Возможно, он над этим не задумывался, и когда, проезжая
через Дунхейвен, видел какого-нибудь чернявого мальчишку, который ковырялся
в земле у дороги, он, зная, что это, может быть, его собственный сын, бросал
ему монетку и тут же об этом забывал. Но Джонни не таков. Он не может так
жить. Он не может жить в Клонмиэре, зная, что в деревне, в домике своего
брата скрывается Кейт, такая непривлекательная, вечно растрепанная, а потом
появится ребенок, в жилах которого течет его кровь и который будет называть
Джека Донована "дядей".
Боже мой, какую жалкую жизнь он ведет, насколько она лишена красоты!
Неужели нет никакого выхода, неужели никак нельзя покончить с этим делом? Он
посмотрел на ружье, которое он, войдя в комнату, приставил к стене. Да,
конечно, этот выход у него всегда есть. Но что, если он не сработает? Что,
если его постигнет неудача, как во всем, что бы он ни делал, и ему снесет
полголовы, а он все-таки останется жить? Джонни потрогал ружье, провел
пальцем по стволу. Впрочем, может быть, он все-таки не промахнется. Но у
него не хватит мужества, вот в чем дело. Ему придется оглушить себя виски,
прежде чем приступить к делу. Он открыл длинный ящик дедовой конторки и
достал оттуда бутылку виски, где оставалось еще около четверти. Нет, этого
недостаточно, подумал он, для задуманного дела не хватит. И в этот момент,
едва он открыл бутылку, дверь отворилась, и в комнату вошла Кэтрин. Она
стояла на пороге, глядя на него, и он устаивлся на нее, как дурак, держа
бутылку в руках.
- Простите меня, Джонни, - сказала она, - я пришла, чтобы взять книгу.
Я думала, что вы тоже ушли на охоту вместе с Генри и другими.
Она отвернулась, спокойно и учтиво, так, как если бы наткнулась на него
в ванной. Он поставил бутылку обратно в ящик, слегка прикрыв его.
- Пожалуйста, не уходите, - сказал он. - Я... я хочу с вами поговорить.
Она сразу же обернулась снова, обратив на него серьезный ласковый
взгляд. Хотел бы я знать, что она обо мне думает, спрашивал он себя.
- День начался неудачно, - сказал он, - и, как всегда, по моей вине.
Все ушли на охоту, кроме меня.
Она подошла к нему и положила руку ему на плечо.
- Что случилось, Джонни? - спросила она. - Не могу ли я чем-нибудь
помочь?
- Чем-нибудь помочь... Она стояла возле него. Ему достаточно было
сделать одно движение, и она окажется в его объятиях. Кэтрин, сдержанная
далекая Кэтрин, с ее лицом мадонны, с ласковыми нежными руками.
Джонни резко отвернулся.
- Нет, - хрипло выговорил он, - вы не можете помочь. А почему,
собственно, только вы? Никто не может. Лучше пойдите туда, где все
остальные, - ваш муж и брат.
Она не шевельнулась. Продолжала спокойно стоять на месте, глядя на
него.
- Вы несчастливы, - сказала она наконец. - Когда человек несчастлив, он
совершает неразумные поступки.
Он заметил взгляд, который она бросила на приоткрытый ящик, из которого
он доставал бутылку, а потом на ружье, прислоненное к стене.
- Ну и что? - спросил он вызывающим тоном. - Что тут такого? Разве
будет не проще, если я сам положу конец своей жизни? Никто об этом не
пожалеет.
- В этом вы ошибаетесь, - возразила она ему. - Многие пожалеют - ваша
матушка, Генри, другие ваши братья, Фанни. И все ваши друзья.
- У меня нет друзей, - сказал он.
- А мне казалось, что я ваш друг.
С минуту он молчал, не произнося ни слова. Кэтрин - его друг...
- У вас есть Генри, ваш ребенок, ваш дом, - сказал он. - К чему вам
беспокоиться обо мне? Да я и не достоин этого.
- Людей любят независимо от того, достойны они этого или нет, - мягко
проговорила она. - Человека любят ради него самого.
Что она хочет этим сказать? Что имеет в виду, произнося слово "любовь"?
Жалость? Может быть, они обсуждали его дела с Генри и говорили: "Надо что-то
предпринять в отношении Джонни, так больше продолжаться не может"?
- Если вы думаете, что меня еще можно исправить, вы ошибаетесь. Вы
только зря потратите время, - сказал он.
Она отошла к окну и стала смотреть в сад.
- Каким счастливым и мирным мог бы стать этот дом, - задумчиво сказала
она. - Вы не даете ему этой возможности. Наполняете его печальными гневными
мыслями.
- Он был бы счастливым и мирным, если бы здесь жили вы, - сказал он, -
всегда, а не приезжая в гости на один-два дня.
- Вы хотите сказать, - с улыбкой проговорила она, - что мои веселые
мысли разогнали бы ваши грустные? Сомневаюсь, чтобы у них хватило на это
силы.
Она снова обернулась к окну, так что ему был виден ее профиль. Если бы
она была моей, я бы непременно заказал ее портрет, велел бы написать ее
именно так, как сейчас: стоит у окна, набросив на плечи шаль, а волосы вот
так же собраны в узел на затылке.
- Вы так или иначе будете здесь жить, - сказал он, - вместе с Генри,
когда я умру. И ваш портрет будет висеть на стене в столовой рядом с
портретом тети Джейн и картиной, где мы все изображены детьми. Может быть,
здесь тогда снова восстановится мир, который разрушил я.
Она серьезно посмотрела на него, и ему захотелось встать перед ней на
колени и спрятать лицо в складках ее платья, как это сделал бы ребенок,
которому стыдно.
- Вы ведь можете жениться, Джонни, - сказала она, - у вас могут быть
дети.
Эти слова причинили ему невыносимую боль, вернув к реальности
настоящего. Джонни снова увидел дом при воротах, священника, рыдающую Кейт.
- Никогда! - с яростью воскликнул он. - Никогда, клянусь всеми святыми!
Он с новой силой почувствовал весь ужас своего положения и начал ходить
взад-вперед по комнате, ероша волосы.
- Мне придется уехать их Клонмиэра, - сказал он, - придется отсюда
убраться. Я не могу здесь находиться, после того, что произошло.
- А что произошло, Джонни? - спросила она.
Эти слова вырвались помимо его воли, и он внезапно замолчал, покраснев
от стыда и сконфузившись. Боже мой, что бы она стала о нем дуумать, если бы
только узнала о том, чем он все это время занимался, о том, что происходило
в доме при воротах и завершилось этим позором. Она была бы в ужасе,
почувствовала бы отвращение...
- Если вы совершили какой-нибудь поступок, которого стыдитесь, -
спокойно проговорила она, - почему вы не обратитесь к Богу, не попросите у
него помощи?
Он безнадежно посмотрел на нее.
- Всевышнему некогда заниматься такими, как я, Кэтрин, - сказал он. -
Если бы у него нашлось для меня время, я бы не оказался в таком положении,
как теперь.
И вдруг он осознал, окончательно и бесповоротно, какая пропасть их
разделяет, пропасть, которую целые годы пьянства, разврата и потакания своим
порокам сделали непреодолимой. Он увидел нежный изящный узор ее жизни, такой
спокойной, лишенной волнений, - она верит в Бога, потому что она - само
добро, ей чужды соблазны и искушения. Она сказала ему в своей простоте, что
он когда-нибудь женится, не зная того, что единственная женщина, которую он
хотел бы иметь своей женой, это она, а единственных детей, которых он хотел
бы признать своими, могла бы дать ему только она. Хочет ли он просить помощи
у Бога? О да, но только при одном условии: если бы Кэтрин научила его
молиться, если бы она стояла на коленях рядом с ним. О, если бы она была
хозяйкой Клонмиэра, его женой, его возлюбленной, тогда действительно в этом
доме царил бы мир, мир был бы и в его душе, мир, благочестие и радость.
Можно ли сказать об этом ей? Можно ли рискнуть и признаться ей во всем -
сказать о своей любви, о том, как он несчастен, признаться в самом
постыдном?
- Кэтрин, - медленно проговорил он и пошел к ней, протянув руки, глядя
на нее умоляющим взором, и вдруг увидел в ее глазах понимание, поймал
ослепительную искру интуитивного прозрения - она побледнела и прислонилась к
стене.
- Боже мой, Джонни! - изумленно воскликнула она. - Боже мой, Джонни...
В этот момент внизу по окном захрустел гравий, послышался голос Генри,
веселый и уверенный; он звал свою жену. Она повернулась и вышла из
библиотеки, оставив его одного. А он стоял и смотрел на то место, где только
что была она.
6
Джонни сидел в каюте "Принцессы Виктории" в Слейнской гавани, ожидая,
пока пароход поднимет якорь. Его камердинер поставил чемоданы под койку и
удалился в свою каюту. Пароход слегка покачивало, и из открытых
иллюминаторов слышались печальные гудки еще одного судна, которое
пробиралось на место своей стоянки в гавани. Наверху на палубе раздавались
топот ног и время от времени свистки. Вдали мерцали огоньки Слейна,
пробиваясь сквозь тьму. Ил иллюминатора тянуло ветерком, и длинное пальто
Джонни, висевшее на двери, раскачивалось взяд и вперед. Легкий саквояж,
который камердинер положил на стул, мягко соскользнул на пол; в глаза
бросился прикрепленный к мену ярлык: "Капитан Бродрик. Назначение - Лондон".
А что потом? Джонни пожал плечами. В Лондон, а потом еще дальше, совсем
далеко...
Он едва помнил, как прошли эти последние недели, и совсем плохо себе
представлял, как наконец очутился на борту "Принцессы Виктории". Он написал
множество писем. Это главное, что сохранилось в его памяти. Сидел за
конторкой деда в библиотеке в Клонмиэре и писал письма всем, кого знал,
письма, в которых просил прощения у родных и друзей. Для чего он это делал?
Он и сам не знал. Не мог вспомнить. Но то, что письма были написаны и
отправлены, было таким же очевидным фактом, как и то, что теперь он
находился на борту "Принцессы Виктории", потому что ответы на некоторые из
них лежали возле него на койке. Пароход, направлявшийся вниз по течению,
снова загудел, печально и настойчиво. Джонни встал, закрыл иллюминатор и
потянулся к фляжке, лежащей в кармане пальто. До полуночи оставалось еще
пять часов... А потом - прощай, Слейн, прощайте, родные края - страна
туманов и слез, - вперед, к тому окончательному месту назначения, которое
ведомо одному лишь Всевышнему.
Джонни взял наугад одно из писем. Оно было написано его зятем Биллом
Эйром из Ист-Ферри.
Мой дорогой Джон,
благодарю тебя от всего сердца за твое милое письмо, за твою доброту и
внимание. Я глубоко сознаю свою вину, я грешен перед тобой в том, что не
сочувствовал тебе, не молился за тебя, человека, который подвержен стольким
соблазнам. Не проходит и дня, чтобы я не молил Всевышнего о помощи, дабы я
мог наставить тебя на путь истинный. Молюсь о тебе неустанно. Упаси меня Бог
от того, чтобы я перестал это делать. Теперь, дорогой мой Джонни, не сочти
меня бесцеремонным, если я буду умолять тебя, во имя Господа Бога нашего, во
имя спасения твоей души, во имя будущего, во имя всего, что тебе дорого,
воздержаться от разрушителя тела твоего и души - спиртного. О, мой дорогой
Джонни, меня охватывает дрожь при мысли о том, что с тобой может случиться
страшное несчастье, которое приведет тебя к бесславному и безвременному
концу. У меня нет слов, способных передать, какие страдания я испытывал во
время моего последнего визита в Клонмиэр, думая о твоих родных и видя, как
стремительно ты движешься к концу, о котором страшно и подумать; когда я
наблюдал ужасное возбуждение, владевшее тобой в те дни. Я уверен, что ты не
обидишься на то, что я здесь написал. Мой дорогой Джонни, вручаю тебя
попечению нашего Небесного Отца, моля Его о милости к тебе, остаюсь твоим
любящим шурином,
Билл Эйр.
Джонни отбросил письмо в сторону и сделал еще один глоток из фляжки.
Затем взял из кучи следующее письмо. Оно было от Генри.
Милый мой, дорогой Джонни,
у меня был долгий разговор с дядей Вилли Армстронгом о тебе и вообще о
делах в Дунхейвене. Эта особа может уехать отсюда в Америку, если только
Джек Донован и отец Хили ей позволят. Однако я серьезно опасаюсь, что эти
два человека затеяли серьезную игру. Они хотят, чтобы ты женился и стал
католиком, а сами, тем временем, приберут к рукам имение. Ты можешь на меня
сердиться за то, что я это пишу, можешь сердиться также и за то, что я
умоляю тебя, как твой брат и друг: попроси Джека Донована и его сестру
освободить Лодж. Я хочу, чтобы он уехал отсюда, если же нет - пусть держится
от тебя как можно дальше. Прошу тебя и умоляю: перестань пить. Все будет
хорошо, если ты это сделаешь. Нельзя зарывать в землю те многочисленные
таланты, которыми наградил тебя Господь. Возьмись за дело, старина, и сделай
счастливыми себя и всех твоих друзей - а их у тебя немало...
Там было еще много в этом же духе, но Джон отложил письмо в сторону и
взялся за третье.
Я виделся с Кейт Донован, и она согласилась уехать через несколько
месяцев. Я не заметил никаких признаков того, что она находится в положении.
Донован заявил, что согласен на любое предложение, которое тебе угодно было
бы сделать в отношении его сестры, и я предлагаю, что в первую очередь их
необходимо удалить из Дунхейвена, и нужно, чтобы ты уполномочил меня или
своего брата оплатить их расходы на проезд в любое место, которое им угодно
будет выбрать в качестве своего местопребывания, и когда я услышу, что они
туда прибыли, Генри или я сообщим им от твоего имени, какое содержание ты
готов им назначить. Нет нужды объяснять тебе те соображения, которые
вынудили меня поступить таким образом - наилучший способ избежать скандала -
это отослать заинтересованное лицо прочь из того места, где оно может этот
скандал учинить. Твое собственное отсутствие будет, однако, более всего
способствовать предлагаемому разрешению вопроса. Я все больше убеждаюсь в
том, что тебе следует побыть некоторое время вдали от дома. Поверь мне,
дорогой Джонни, что я
всегда твой
Вилльям Армстронг.
Как они, должно быть, счастливы в глубине души, думал Джонни, что
избавились от него, и как прекрасно и благородно поступил он сам, убежав от
ответственности, словно крыса, и предоставив другим расхлебывать то, что он
натворил. Он попросту герой, этот капитан Бродрик, еще недавно из
Клонмиэрского замка, что в Дунхейвене. И вот, наконец, жемчужина всей этой
корреспонденции - письмецо от тетушки Элизы.
Дорогой Джонни,
не огорчай меня разговорами о том, что между нами что-либо нуждается в
прощении, уверяю тебя, я с радостью сделаю все, что угодно, только бы ты был
счастлив. Подозреваю, что ты сейчас встревожен в связи с какими-то
романтическими делами, что и заставляет тебя писать в таком стиле, и я
только желаю, чтобы дама, которую ты почтил своей привязанностью, разделила
твои чувства ради всех нас. Я просто не знаю, как тебя благодарить за
подарок, за сто фунтов, которые ты прислал мне, и за то, что ты простил мне
долг в триста фунтов, которые ссудил мне раньше. Я всегда считала, что ты
самый добрый и благородный из всех моих племянников, и чем дальше, тем
больше укрепляюсь в этом мнении. Да пребудет с тобой моя любовь, и еще раз
благодарю тебя за твою доброту.
Твоя любящая
тетя Элиза.
Джонни засмеялся. Самый добрый и благородный из всех ее племянников...
Он собрал все письма в кучу и швырнул их в угол каюты. Кто-то постучал в
дверь.
- Если вы хотите размяться и съехать на берег, последняя шлюпка сейчас
отходит, - сказал из-за двери стюард. - Она привезет лоцмана около
одиннадцати, так что с ней вы сможете вернуться.
Джонни оглядел унылую мрачную каюту, в которой ему предстояло провести
сорок восемь часов.
- Благодарю вас, - сказал он, - я воспользуюсь этой возможностью.
Огоньки Слейна приветливо мелькали вдали, и Джонни, глубоко засунув
руки в карманы, думал об одном письме, которое он не написал, и на которое,
соответственно, не получил ответа.
Что он мог ей сказать? Разве молчание это не лучший способ выразить
свои чувства? С того утра, когда он посмотрел на нее в библиотеке, и она
поняла его, и вышла из комнаты, они больше ни разу не ...
