Дафна Дю Морье. Голодная Гора
страница №18
...шь быть уверен,все эти полгода он внимательно следил за малайскими делами и падением цен.
Он один из первых шахтовладельцев, которые пятнадцать лет назад
переключились с меди на олово. Тогда его примеру последовали корнуольские
дельцы, по крайней мере, те, которым повезло и которые располагали
достаточными капиталами, чтобы это сделать.
Пастор нерешительно замолчал, поскольку в комнату в этот момент вошла
Джинни, чтобы забрать Джона-Генри и уложить его спать. Дождавшись, пока она
выйдет, он посмотрел на своего зятя.
- Ты, значит, ничего не слышал, никаких слухов?
- Нет, дядя Том, я никогда не слушаю сплетен. А что это за слухи?
- Говорят, что твой отец собирается в скором времени продать шахты.
Хэл покачал головой.
- Первый раз об этом слышу, - сказал он, - но, может быть, Гриффитс
нарочно мне ничего не сказал из деликатности? Что до рабочих, то они каждый
день изобретают новые слухи. На прошлой неделе я слышал, как Джим Донован
рассказывал своему приятелю, будто в подножье Голодной Горы нашли золото, и
что все оно принадлежит ему.
- У Джима Донована "folie de grandeur"*, так же, как и у всего их
семейства. Нет, Хэл, то, что я говорю, это не пустая болтовня. В воскресенье
после службы я разговаривал с Гриффитсом, и он говорит, что идет оживленная
переписка - ты, надо полагать, не видел этих писем, - пишет директор одной
лондонской компании, пишут твой отец и его поверенные, словом, переговоры
идут полным ходом.
[* Мания величия (фр.).]
Хэл раскурил трубку и пошевелил ногой огонь в камине.
- После того, что я сегодня прочитал, я не могу его обвинять, - сказал
он. - Я имею в виду отца. Если цены на олово и дальше будут падать, шахта
перестанет себя окупать. Но что это за дураки, которые соглашаются ее
купить?
- Спекулянты, - сказал дядя Том, - люди, которые думать не думают о
земле и о наших краях. Они станут эксплуатировать шахту в хвост и в гриву,
чтобы выбрать из земли все до последней унции, а там - будь что будет, хоть
полное разорение. Я не пророк, но именно так это и произойдет, можешь мне
поверить.
- Как странно думать, что шахты больше не будут принадлежать нашей
семье, - задумчиво проговорил Хэл. - Мой прадед перевернулся бы в своем
гробу.
- Судя по тому, что я о нем знаю, ничего подобного не случилось бы, -
заметил пастор. - Медный Джон не отличался сентиментальностью. Он стал бы
довольно потирать руки, узнав, что его внук Генри вовремя отделался от шахт,
сохранив в неприкосновенности свое состояние. В отличие от некоторых других
семей, которые обанкротились. Нет, Хэл, не все Бродрики - сентиментальные
мечтатели. Среди них есть достаточно крепкие головы.
- Жаль, что я к ним не принадлежу, - сказал Хэл, - было бы гораздо
полезнее и для меня, и для Джинни.
Несколько дней спустя по всему Дунхейвену прокатилась весть о том, что
Генри Бродрик продал шахты Лондонской компании. Мистер Гриффитс отвел Хэла в
сторону и показал ему копию документа о продаже.
- Семьдесят четыре года, - проговорил Хэл, - а теперь все кончено. Пот
и слезы, счастливое провидение и тяжелый труд. Странно, что я никогда
особенно не любил шахты, мистер Гриффитс. Я рассматривал их как пятно,
которое уродует скалистое великолепие Голодной Горы, а вот теперь, когда они
должны перейти в другие руки, мне обидно. Я всей душой желал бы, чтобы этого
не случилось.
- На вас это не отразится, мистер Бродрик. Новая компания берет к себе
весь штат служащих.
- Да-а... Но это совсем не то, что я имел в виду.
- Ну что же, ваш батюшка очень умный человек, ничего не скажешь, -
проговорил управляющий. - Подумать только, заключил такую выгодную сделку! А
вы напрасно беспокоитесь. В один прекрасный день вы этой выгодой
воспользуетесь.
Он ничего не понимает, думал Хэл, не понимает, что шахта - это
неотъемлемая принадлежность семьи, такая же, как Клонмиэр. А теперь одна
продана, а другой закрыт и заколочен. Как странно. Все полетело к чертям.
Две недели спустя появился новый директор, чтобы познакомиться со своим
приобретением. Это был человек с суровым лицом, который говорил громким
повелительным голосом с акцентом северных краев. Он повсюду таскал за собой
мистера Гриффитса, засыпая его вопросами, которые сбивали старика с толку. В
конторе он промелькнул так быстро, что Хэл не успел его рассмотреть. За этим
визитом последовали другие; приезжали люди, которых он посылал, чтобы они
составили квалифицированное мнение о том, как ведутся работы; это были новые
инженеры, техники и прорабы. Чужие люди, не знакомые никому из местных. Тут
впервые в жизни Хэл почувствовал себя заодно с шахтерами, и, как это ни
странно, люди это поняли. Они стали держаться с ним более открыто,
по-дружески, ругали пришельцев, обзывали их "надутыми рожами", "ублюдками" и
смеялись, когда Хэл добавлял еще более крепкие выражения. Он хорошо понимал,
что означает работать на чужака, слушаться приказаний чужака, зная при этом,
что из всего богатства шахты на его долю достанется всего-навсего жалкое
недельное жалованье.
- Теперь ты видишь, - говорил он Джинни, - каким я был лицемером. Все
эти годы, отправляясь каждый день на шахту, я в глубине души все время
думал, что она принадлежит мне и со временем станет совсем моей. И хотя
из-за этого я немного стеснялся рабочих, эта мысль приносила мне
удовлетворение. А теперь шахта не имеет ко мне никакого отношения. Все
равно, как если бы я работал на лесопильном заводе в Слейне или на кирпичном
в Мэнди. И мне все осточертело, стало так же противно, как Джиму Доновану и
всем остальным.
- Я тебя понимаю, - отозвалась Джинни. - Это грустно. Сколько я себя
помню, я всегда видела, как от гавани в гору поднимаются вагонетки, на
которых написано: "Бродрик". Как ты думаешь, теперь они напишут другую
фамилию?
- Я не знаю, мне это безразлично, - сказал Хэл. - Но я все равно не
могу простить этого отцу.
Пастор был прав, назвав новых владельцев спекулянтами. Метод
эксплуатации шахт, установленный в свое время Медным Джоном и продолженный
Генри, пока тот находился в Клонмиэре, заключался в том, чтобы разрабатывать
месторождение неторопливо и равномерно, не соблазняясь попадающимися на пути
основной проходки богатыми залежами, находящимися на слишком большой
глубине, когда это было сопряжено с риском потревожить глубинные воды,
представляющие определенную опасность для шахты. Планы разрабатывались на
годы вперед, а не на сиюминутное настоящее. Руда, до которой можно было
добраться, проявляя осторожность и рациональные методы разработки только
через несколько лет, оставалась на своем месте именно до этого времени, а в
первую очередь разрабатывались залежи, находящиеся близко к поверхности.
Новая компания начисто отвергла эту методику. Они желали получить
немедленные прибыли на вложенные в шахту деньги, таким образом, в течение
полугода были выработаны все богатейшие участки, руда была доставлена на
поверхность и вывезена. Цены на олово падали непрерывно, и если новые
хозяева не смогут получить прибыль немедленно, они понесут огромные потери.
От дунхейвенских шахтеров, привыкших к неторопливому, спокойному темпу
работы- старый Гриффитс не был особо жестоким надсмотрщиком и не заставлял
их надрываться - теперь требовалось, чтобы они работали дольше и выдавали за
это время на гора вдвое большее количество руды. Единственным способом
добиться этого результата было увеличение заработков рабочих.
Новые владельцы пошли на это и, объявив значительное повышение расценок
всем поголовно, добились от рабочих необходимой отдачи на те немногие
месяцы, которые они себе наметили в качестве предела.
Новость о прибавках радостно приветствовали все рабочие как наверху,
так и под землей. Новых владельцев уже больше на незывали "надутыми рожами"
и "ублюдками", теперь это были "башковитые ребята, которые знают свое дело".
Все шахтерское население охватила лихорадочная активность. Печи полыхали всю
ночь, между Голодной Горой и Дунхейвеном непрерывно сновали вагонетки. Хэл,
сидя над своими книгами, с удивлением почесывал в затылке, а, возвратившись
домой, признавался, что ничего не может понять в этом резком изменении
темпов. Его тесть только озабоченно покачивал головой.
- Это ложный бум, - говорил он. - Рабочие ничего не понимают. Посмотри
в сегодняшней газете, какие цены на олово - семьдесят пять фунтов за тонну.
За два месяца цена упала на десять фунтов. Пройдет три-четыре месяца, и эти
спекулянты выгребут все, что только можно, а потом закроют шахту.
- Но ведь там, в недрах, остается еще сколько угодно олова, - возразил
Хэл, - да и меди тоже, только берись и разрабатывай. Я слышал, как об этом
недавно говорил один из шахтеров.
- Добыча будет вестись только до тех пор, пока компании это будет
выгодно, - сказал пастор, - а все, что останется, все остальные богатства
будут лежать на месте, там, где Богу угодно было изначально их поместить.
Апрель... май... июнь... июль... Прошло почти пять месяцев, с тех пор
как у шахт сменились владельцы. На третьей неделе июля новый старший
механик, который работал по кнтракту в Лондонской компании, сообщил мистеру
Гриффитсу, что он получил распоряжение явиться к директору с докладом.
- Если они хотят, чтобы я работал летом, - сказал он управляющему, - я
смогу это сделать только при том условии, что будут заменены все основные
узлы головного насоса, но, между нами говоря, я не думаю, что они пойдут на
такие расходы. Сильно подозреваю, что мне больше не придется возвращаться в
Дунхейвен.
Он отбыл три дня спустя, забрав с собой свой штат, состоявший из трех
человек. По руднику пошли новые слухи, говорили, что старое оборудование
будет демонтировано, и на его место привезут с той стороны, из Бронси, новые
машины. Потом стали говорить о том, что плата шахтерам снова будет повышена.
Кое-кто из них обратился к Хэлу, надеясь, что у него можно что-нибудь
узнать.
- Мне очень жаль, - сказал он, - но я знаю не больше вашего, однако я
сомневаюсь, чтобы компания повысила вам плату при нынешних ценах на олово.
Вы видели сегодня газету? Олово снова упало в цене, теперь тонна стоит всего
шестьдесят четыре фунта.
Он собирался сесть в двуколку, чтобы ехать домой. Один из шахтеров,
Джим Донован, стоял рядом с лошадью, держась рукой за вожжи.
- Поэтому, значит, Генри Бродрик и продал шахты? - спросил он.
- Я не получаю писем от отца, - сказал Хэл. - Но мне кажется вполне
вероятным, что он продал их по этой причине.
- Могу ручаться, что он получил за них немалые деньги, - сказал
Донован, подтолкнув стоявшего рядом приятеля, - уж он-то не пострадает от
снижения цен, это пусть другие расплачиваются.
- В финансовых кругах, Джим, это называется здравым смыслом и чутьем, -
заметил Хэл, отъезжая.
Шахтеры смотрели ему вслед, мрачно переговариваясь между собой. Конечно
же, они не поверили ни единому моему слову, думал Хэл. Они считают, что
поскольку я сын прежнего владельца, я знаю гораздо больше того, что счел
нужным им сказать. Старик Гриффитс начинает тревожиться, у него неспокойный
вид.
Двадцать четвертого того же месяца управляющий поехал в Слейн и прислал
назад мальчика, отвозившего его, с сообщением, что ему придется задержаться
в городе по делам на два-три дня. В Дунхейвенской гавани стоял один из
пароходов компании, который должен был везти груз в Бронси. У Хэла было дело
к капитану, ему нужно было передать ему кое-какие инструкции, и он
отправился к нему на судно. Капитан был хорошим знакомым Хэла, он плавал на
этом пароходе еще во времена его деда.
- Скажите, сэр, правда ли то, что мне говорили в Бронси, перед тем, как
судно пришло сюда? - спросил капитан.
- Что именно, капитан Дейвис? - в свою очередь спросил Хэл.
- Да то, что "Люси Энн" - это последнее судно, которое повезет олово в
Бронси.
Хэл отставил стакан с ромом, который предложил ему капитан.
- Мне кажется, что над вами просто подшутили, - спокойно сказал он.
- Не знаю, сэр. Это не похоже на очередную праздную болтовню. Я слышал
это от одного из служащих плавильного завода. "Ваш следующий рейс будет
последним, Дейвис, - сказал он мне. - Дунхейвенские шахты закрываются".
Здесь, на этой стороне, я, однако, ничего не слышал. Говорят только о том,
что шахты снова переходят в другие руки, и что это, дескать, сулит
благополучие всем и каждому.
- Я думаю, что истина лежит где-то посередине, - сказал Хэл.
- Я уже пятьдесят лет работаю в этом деле, - сказал капитан, - мне было
всего двадцать, совсем был сосунком, когда ступил на борт отцовского судна.
Это была "Генриэтта". Помню еще, как ваш прадед, Медный Джон, как его
называли, в своей шляпе совком, как у пастора, и с тростью-дубиной приходил
сюда в гавань, чтобы проверить груз. Официальная проверка ничего для него не
значила. Сам, бывало, все обнюхает до последней горсти руды, как что лежит -
и в люках, и на открытой палубе, а как подоспеет прилив - в Бронси, будь там
шторм или штиль - все едино. Да, давненько это было. Очень будет странно,
если не придется больше ходить в Дунхейвен, входить в Мэнди-Бей вечерней
порой, видеть, как мигают через воду огоньки гарнизона на острове Дун.
- Налейте-ка мне еще капельку вашего превосходного рома, - с улыбкой
сказал Хэл, - и давайте выпьем за прошлое. Не стоит думать о будущем.
На следующее утро, подъезжая к шахте, Хэл увидел, что вся дорога
запружена шахтерами; все они стояли, возбужденно переговариваясь, причем
среди них были и женщины, и дети. Некоторые ухмылялись, перебрасываясь
шутками, у других же был недоуменный растерянный вид; они переходили от
группы к группе, жестикулировали, задавали вопросы.
Двери обогатительной фабрики были широко распахнуты, и там никто не
работал. Из котельной высунулся один из кочегаров, держа в зубах свою
трубку. Самая большая толпа собралась вокруг самой шахты, где как раз
поднималась на поверхность смена шахтеров, которых тут же окружили
собравшиеся наверху.
- Ну, как насчет прибавки в три шиллинга? - закричал кто-то, и в ответ
раздался оглушительный рев толпы.
- В чем дело? Что случилось? - спросил Хэл, обратившись к группе людей,
столпившихся возле двери в контору.
- Работы остановлены, - ответили ему. - Вон, смотрите, на дверях
объявление. Нас всех собираются рассчитать... Мы ничего не можем понять. В
чем дело, мистер Бродрик? Ведь там, внизу, еще сколько угодно этого добра.
Хэл ничего не ответил и прошел в контору. Мистер Гриффитс стоял посреди
комнаты. Он не раздевался, был в пальто и в шляпе. Его окружала небольшая
группа квалифицированных рабочих, которые засыпали его вопросами. Старик
осунулся и побледнел.
- Бесполезно спрашивать меня, - говорил он. - Я ничего не могу
поделать. Я получил распоряжение, так же как и все остальные. Сегодня я
получаю свое жалованье в последний раз. Я ни в чем не виноват, и вообще
никто не виноват. Распоряжение пришло через контору в Слейне, это они мне
его передали. Те машины, что у нас работают, купила одна фирма в Слейне, я
думаю, что их продадут на слом. Повторяю вам, я ничего не знаю.
- А что будет с рудой, которая осталась в забоях? - спросил один из
шахтеров. - Там, где мы работали. Ее там навалом, что, она так и будет
лежать без толку?
- Так и будет, - ответил управляющий. - Компания больше не платит ни за
какую работу. Так мне сказали в Слейне. Все рабочие до одного получат расчет
по сегодняшний день. Если фирма, купившая машины, захочет использовать
кого-нибудь из вас для того, чтобы их демонтировать, она, разумеется, это
сделает. Согласно приказу, который я получил, у меня больше нет никакой
власти. Повторяю вам, тут никто не виноват.
Он удалился во внутренние помещения. Хэл пошел за ним следом и нашел
его у стола. Старик разбирал разные бумаги и документы с видом безнадежной
покорности.
- Что я могу сделать? - сказал он Хэлу. - Для меня это явилось почти
таким же шоком, как и для всех остальных. Правда, я кое-что отложил, моя
жена - бережливая хозяйка, и у нас есть небольшое именьице на Севере, где мы
можем поселиться на покое. Но я никак не ожидал, что это будет так внезапно.
Вы только посмотрите, сколько здесь работы - книги и документы за семьдесят
пять лет, и все это нужно проверить и разобрать, ведь кое-что сгорело,
что-то передали в Слейн. Но вот шахтеры, конечно, пострадают, мистер
Бродрик, вместе с женами и детишками. Они-то ведь ничего не отложили на
черный день. А в последнее время, с тех пор как получили прибавку, тем более
стали свободнее тратить деньги. Если бы их хоть кто-нибудь предупредил
заранее, они бы знали, что их ожидает, а так им придется очень туго.
Следующие несколько часов были особенно тяжелы: Хэл сидел в конторе с
Гриффитсом и выдавал рабочим получку. Никогда еще их шаги не звучали так
гулко, так зловеще, и буквально каждый из них, подходя к столу за деньгами,
задавал одни и те же вопросы: "Почему это случилось? Почему они закрывают
шахты, ведь руды в забоях ничуть не меньше, чем раньше?". Некоторые из них
были растеряны, другие агрессивны и угрюмы, кое-кто держался угрожающе.
- Нас обманули, - заявил один, - заманили уговорами остаться, и мы
потеряли возможность попытать счастья в других местах. У меня сын в Южной
Африке, два месяца тому назад он звал меня к себе, там у них такие же шахты,
да я отказался. А теперь слишком поздно. Что я буду делать? Сидеть здесь и
голодать?
- Мне очень жаль, - устало повторял управляющий в сотый уже раз. - Я
ничего не могу поделать. Виноваты цены на олово.
Тяжелые шаги, сердитые усталые лица мужчин и женщин - они все шли и
шли, один за другим, через дверь конторы.
- Хозяева, небось, не останутся в накладе, - заметил один шахтер. -
Получили свое, а теперь уходят себе на покой. А расплачиваться за все
приходится нам.
- Верно говоришь, - поддержал товарища Джим Донован, стоявший сзади, и
посмотрел на Хэла, который выдавал ему деньги. - Вот вам мистер Бродрик, сын
прежнего владельца, ему-то не придется снимать с себя последнюю рубашку,
правда ведь, мистер Бродрик? Вы, конечно, просто уедете отсюда и будете жить
по ту сторону воды, если придет охота.
Он протопал мимо, мрачный и недовольный. Его лицо, обычно дерзкое и
всеселое, прорезали глубокие морщины гнева и разочарования.
Они никак не могли понять, получив свои деньги, что это конец, что
больше ничего не будет. Они продолжали стоять вокруг шахты, возле
обогатительной, возле котельной, бессмысленно глядя на наполовину
нагруженные вагонетки и повозки.
- Это же все пропадет, - слышалось в разных местах. - Как неразумно!
Здесь есть что-то неправильное. Кто-то совершает ошибку.
Но никакой ошибки не было. Шахты на Голодной Горе прекратили работу.
Огни в котельной погасли, и холодные трубы, из которых больше не шел дым,
мрачно поднимали к небу свои черные лица. Смолк лязг и грохот механизмов. На
руднике воцарилось странное молчание, нарушаемое только беспокойными шагами
растерянных людей, которые не хотели расходиться. В конторе все бумаги были
уложены в мешки или ящики и увезены. Хэл вот уже пятый день работал до
десяти часов вечера, и у него рябило в глазах так, что он почти ничего не
видел. Куда бы он ни пошел, куда бы ни поехал, ему непременно встречался
кто-нибудь из шахтеров, стоящих без дела на дороге с тем же растерянным и
озлобленным выражением, что было у Джима Донована. Женщины, стоя у дверей
своих коттеджей, переговаривались между собой резкими голосами. Дети,
свободные и возбужденные, бегали, гоняясь друг за другом, в опустевшем
сарае, где помещалась обогатительная фабрика, или строили дворцы на кучах
шлака, который еще не успели убрать. Никто их не останавливал. Они могли
делать, что хотят. Не стало никакого порядка, никто за ними не смотрел.
Четыре дня, пять дней, шесть дней, и работа по приведению в порядок книг и
документов была почти закончена. Люди начали расходиться, отправлялись,
собравшись группами, в деревню, возвращались оттуда пьяными, вваливались в
пабы и распевали там песни. Шахта мало-помалу приобретала покинутый вид.
Дверь в механический цех была распахнута и раскачивалась на сломанных
петлях.
- Всюду царит полное запустение, - говорил Хэл своей жене. - Не хочу
больше видеть эту шахту, глаза бы мои на нее не глядели. Почему я, идиот, не
уехал пять месяцев тому назад, когда отец ее продал?
Пастор, его жена и Джинни делали все, что было в их силах, чтобы помочь
шахтерам и их семьям, тем, кто ничего не отложил на такой вот непредвиденный
случай. Тому Калагену приходилось нелегко, потому что самые бедные семьи не
ходили в его церковь, они находились в ведении католического священника.
- Сейчас не время для религиозных разногласий, - сказал Том, когда
патер пришел к нему посоветоваться. Это был молодой неопытный человек,
совсем еще мальчик, назначенный в Дунхейвен всего полгода назад. - Мы должны
действовать вместе, попытаться хоть чем-нибудь помочь людям. Слава Богу, что
это несчастье обрушилось на нас летом, а не среди зимы.
Молодой священник был только счастлив работать вместе, пользуясь
советами более опытного человека. Было решено, что в одной из комнат
пасторского дома будет устроен склад продуктов и одежды, с тем чтобы каждый
нуждающийся мог обратиться туда и попросить то, что ему нужно. Заведовали
этим складом Джинни и ее мать. Пастор же вместе с мистером Гриффитсом
непрерывно ездили в Слейн к властям, ведающим эмиграционными делами,
поскольку больше половины всех шахтеров требовали, чтобы им предоставили
возможность выехать еще до наступления осени, с тем чтобы попытать счастья в
Африке, Австралии или в Америке. Легче было тем, кому удалось скопить
немного денег, а также квалифицированным шахтерам. Они скоро снова встанут
на ноги, и отправить их будет нетрудно. Те же, у кого не было определенной
специальности - наземные подсобные рабочие, кочегары и другие - обычно
тратили свою получку сразу же, ничего не откладывая, и поэтому они
представляли серьезную проблему для Дунхейвена. Многие из них были местные,
здесь родились или приехали из соседнего графства и работали на шахтах чуть
ли не с самого детства. У них не было никакой другой профессии. Пожилые
шахтеры, философски-спокойные и покладистые, возвращались на свой клочок
земли. В конце концов, почему бы не посидеть для разнообразия на солнышке,
ничего не делая? К зиме что-нибудь да подвернется. А молодые, возбужденные и
недовольные, слонялись, собравшись группами, по всей округе, готовые на
любое буйство, считая, что имеют право на всякие безобразия, поскольку их к
этому вынудили. Они ломали заборы, воровали кур и свиней, грабили сады - дух
терроризма стал распространяться все шире и шире, так что теперь сами
пострадавшие шахтеры уже не вызывали сочувствия, а местные власти грозили,
что вызовут солдат из гарнизона на острове Дун.
- Все это рассосется, - говорил Саймон Флауэр, муж Кити, который
обладал таким же легким и терпимым характером, как его дед и тезка. - Через
пару месяцев эти ребята начнут копать картофель, заведут свиней и
превратятся в таких же мирных обывателей, как мы с тобой. А пока пусть себе
порезвятся.
- Верно, - поддержал его пастор. - Я согласен с вами. Все это пройдет.
Они перебесятся и вернутся на землю. Но до тех пор, пока это не произойдет,
эти бедолаги могут доставить вполне достаточно неприятностей и себе и другим
людям.
- Все это очень серьезно, - сказала Джинни. - Некоторые наши соседи
просто боятся Джима Донована и его шайки. Его люди забросали камнями миссис
Гриффитс, когда она ехала в Мэнди, повредили ногу пони так, что он захромал.
И вы знаете, я уверена, что именно они разбили окна на почте.
Никто из них по-настоящему не понимает, думал Хэл, кроме, возможно, его
тестя, каким ударом было для молодых людей Дунхейвена закрытие шахт, да еще
такое скоропалительное. Шахты на Голодной Горе, закомые им с самого детства,
а до них - их отцам; шахты, на которые они смотрели, даже не отдавая себе в
этом отчета, как на источник существования, теперь опустели, из них ушла
жизнь. Больше всего людей раздражало то, что в недрах горы было еще сколько
угодно руды, которую можно было добывать и добывать. Они не могли понять,
как это получилось, что такой ценный минерал вдруг лишился всякой цены.
- Разве миру больше не нужна медь? - спрашивал Джим Донован.
Как было ему объяснить, что виной всему дешевая рабочая сила в Малайе.
Нет, думал Хэл, гораздо проще поставить Джиму Доновану хорошую порцию виски
и посоветовать ему не думать о неприятностях. Что же до него самого, то он
был счастлив снова оказаться свободным. Он радовался тому, что шестичасовой
гудок больше не нарушает его сна, что он, если хочет, может нежиться в
постели до десяти часов, а потом, высунувшись из окна своей спальни и
глотнув летнего воздуха, принять решение: взять этюдник и, запасшись
бутербродами, отправиться в Клонмиэр. И там, в полном одиночестве, рисовать
тихие воды бухты перед домом, невысокий горб острова Дун и зеленую громаду
Голодной Горы.
- Это лучшее, что ты когда-либо написал, - сказала Джинни, когда через
три дня он принес домой картину, на которой еще не высохла краска. - Ты
знаешь, я уверена, что если ты отвезешь ее в Лондон и пошлешь в Академию,
они ее примут, и ты сможешь ее продать. Получишь, наверное, сотню гиней.
- Скорее, сотню отказов, - улыбнулся Хэл. - Нет, дорогая, лучше уж не
буду рисковать, не хочется подвергаться унижениям. Это подарок Джону-Генри к
рождению, ведь ему как раз исполняется два года. Он сможет смотреть на нее,
когда вырастет, будет видеть солнце над Голодной Горой, как я его написал, и
думать о том, сколько счастья и богатства эта гора принесла нашей семье. К
тому времени, когда ему исполнится двадцать один год, из труб уже будет
расти трава.
Они стояли рядом, глядя на картину, и в это время дверь в гостиную
отворилась, и в комнату вошел пастор. В руках у него было письмо, и он
улыбался.
- У меня для тебя новость, Хэл, - сказал он. - Но ты ни за что не
догадаешься, какая.
- Если вы нашли мне работу, - сказал Хэл, - предупреждаю вас, мне она
не нужна.
- Ничего подобного, - сказал Том. - Это письмо от твоего отца. Он едет
в Слейн и послезавтра будет в Дунхейвене.
7
Солнце садилось над заливом Мэнди-Бей. Легкие барашки облаков
наподвижно стояли в бледном небе - ветер, принесший их, затих с приближением
вечера.
Хэл стоял у озера на Голодной Горе, глядя вниз на Дунхейвен и Клонмиэр.
Деревня - неровная линия, повторяющая очертания берега, все еще освещалась
солнцем, тогда как Клонмиэр был уже в тени. Ветви деревьев, растущих вокруг
замка, переплелись между собой, образуя причудливый гобеленный узор, а за
ними простирались вересковые пустоши, которые прорезала белая дорога,
ведущая к реке Дунмар и Килингу. Мир, лежащий внизу, казался нереальным и
далеким, словно призрачный мир утренних сновидений. Одна лишь Гололная Гора
вырисовывалась отчетливо и ярко, выступая во всем своем блеске. Воздух был
напоен ароматом, а зеленая трава у него под ногами приятно пружинила. Даже
гранитные скалы хранили до сих пор тепло в тех местах, где их днем нагревало
солнце.
"Вот что мне следовало написать, - думал Хэл, - не скалы со стороны
Дунхейвена и Клонмиэра, а то, как мы сами выглядим там, внизу, если смотреть
с Голодной Горы... Мелкие ничтожные муравьишки, снующие взад-вперед по своим
делам. Бродрики приходят и уходят, мужчины и женщины в Дунхейвене женятся,
рождают детей и умирают; семьдесят пять лет подряд поет свои песни шахта,
гремит и грохочет, а потом все снова стихает. Когда-нибудь я напишу об этом
картину, если же мне помешает моя обычная лень, то это, возможно, сделает
Джон-Генри. Но что бы ни случилось, что бы ни происходило здесь, в наших
краях, Гора остается непобежденной. Она стоит и смеется над всеми нами".
Он зашагал прочь от озера, на восток по склону горы, в направлении
шахт. Он рано поел, и всю вторую половину дня бродил один; им владело
непонятное беспокойство и какое-то нервное напряжение, причину которого он
не мог объяснить даже Джинни.
Завтра в Дунхейвен приедет его отец. Он его увидит, прикоснется к его
руке, будет с ним говорить. Отец, которого он не видел вот уже пятнадцать
лет, с того самого дня, когда ушел из его дома двадцатилетним юношей.
Столько писем осталось ненаписанными, когда он был в Канаде, он сочинял их в
самые свои одинокие моменты, они так никогда и не дошли до адресата. А также
письма из Дунхейвена, которые толпились у него в мозгу, но так и не вышли
из-под пера. Описание шахт, рассказы о Джинни и мальчике. Но все по-прежнему
сводилось к молчанию, абсолютному молчанию и невозможности открыться. И вот,
наконец, оно должно нарушиться, и он боялся, что их встреча ничего хорошего
не принесет. Они будут стоять друг перед другом, смущенно и неловко, такие
похожие и такие разные, а потом отец заговорит в своей обычной
неестественной шутливой манере, которую он усвоил много лет назад в
разговорах со своим школьником-сыном: "Ну, Хэл... как поживаешь, как твое
рисование?"
И ответ он получит тот же самый, робкий, неловкий и неохотный: "Хорошо,
спасибо", а потом отец, подождав более подробного и вразумительного ответа и
не дождавшись, с облегчением обернется к Тому Калагену, потому что его
присутствие всегда разряжало напряженную обстановку.
Его отец... На Джинни он, наверное, будет смотреть с сожалением, а она
от робости станет суетиться, стараясь ему угодить. Отцу покажут Джона-Генри,
но это будет не тот обычно спокойный прелестный ребенок - ведь его
непременно переоденут в новый нарядный костюмчик, ему это не понравится, он
будет дуться и дичиться. Отвернется от дедушки и спрячет голову в подушки.
Встреча принесет разочарование во всех отношениях. Продолжая шагать, Хэл
внезапно рассердился.
Зачем отцу понадобилось приезжать после стольких лет, с тем чтобы
нарушить спокойное течение его жизни? В своем письме к дяде Тому он писал,
что у него есть дела в Слейне - нужно что-то продать в городе и уладить
кое-какие вопросы с горнодобывающей и транспортной компаниями.
Шахты... Пусть-ка приедет и посмотрит на эти шахты, пусть увидит трубы,
из которых больше не идет дым, сломанные машины, кучи мусора - одним словом,
полное разорение. Пусть поговорит с миссис Коннор, у которой родился пятый
ребенок как раз после того, как закрылись шахты, и у которой не было ни
копейки денег, и с беднягой Коннором, который напился и валяется на улице в
Дунхейвене, потому что ему и его семье не дали возможности уехать в Америку.
Папенька много чего может увидеть. Но о чем ему, собственно,
беспокоиться? Чего ради он будет тратить свои деньги? Он ведь ни в чем не
виноват. Он просто вовремя отделался от предприятия, прежде чем оно
окончательно пошло ко дну, как и подобает умному и ловкому бизнесмену. Он
может спокойно смотреть на семьи шахтеров, на разрушенные шахты, на
хулиганов вроде Джима Донована, которые рыскают по округе, готовые на
убийство, а потом вернется к Аделине в свой дом в Брайтоне и будет жить в
довольстве и покое. Арендаторы будут по-прежнему платить ренту хозяину,
которого они никогда не видели, а стены Клонмиэра будут покрываться плесенью
и разрушаться от сырости. Генри Бродрику все это безразлично. Хэл перевалил
через вершину холма и теперь стоял на дороге над покинутой шахтой. Внизу
находились сараи обогатительного отделения и высокая труба котельной. Перед
ней горел костер - кто-то поджег сваленный там мусор. В воздух поднимались
клубы дыма, черного и вонючего, а спустившись пониже, Хэл разглядел кучку
парней, которые смеялись и разговаривали между собой, бросая в костер щепки
и обломки дерева, чтобы ярче горело пламя. Один из них притащил не плече
здоровенную доску, оторванную от скамьи в конторе, и бросил ее в костер.
Это был Джим Донован. Хэл спустился вниз по куче мелкого угля,
сваленного возле печи, и подошел к парням.
- Эти дрова пригодятся вам зимой, если вы их сбережете, - сказал он. -
Мне кажется, лучше было бы их сложить и оставить до зимы, вместо того чтобы
жеть сейчас. А когда наступят холода, вы сможете их наколоть и принести
домой семье.
Два-три человека отступили, глядя на Джима Донована и ожидая, что тот
скажет. Джим злобно посмотрел на Хэла; шапка, надетая набекрень, придавала
его лицу хитрое самоуверенное выражение.
- Доброго вам вечера, мистер Бродрик, - сказал он. - Вышли, верно,
прогуляться, а заодно проведать владения своего батюшки, посмотреть, не
причинил ли кто ущерба его брошенному руднику. А если что обнаружится, так
тут же побежите жаловаться по начальству, чтобы нас, бедных, посадили в
тюрьму.
- Ничего подобного я делать не собираюсь, - улыбнулся Хэл. - Ты же меня
знаешь, Джим. Вы можете уничтожить все, что осталось от этого рудника, мне
это совершенно безразлично. Только мне кажется, что зимой вы сами были бы
рады использовать эти доски в качестве топлива.
Джим ничего ему не ответил. Лицо его приняло злобное вызывающее
выражение, и он пинком отправил в огонь принесенную деревягу.
- Я слышал, что мистер Гриффитс уезжает отсюда на север и собирается
там обосноваться. Говорят, он уже и домик себе приготовил по ту сторону
границы. А после этого имеет наглость уверять, что ничего не знал о том, что
шахты закрываются. Он просто лжец.
- Как только не совестно, - добавил кто-то другой, - все эти четыре
месяца он спокойненько там устраивался, покупал мебель и все такое, а мы
ничего не подозревали, словно малые дети. Право слово, нет в мире
справедливости.
- Верно, что нет, - с яростью отозвался Джим Донован. - И не будет,
если мы сами о себе не позаботимся. Что до Гриффитса, пусть себе сидит в
своем новом доме, мне наплевать. А вот ему самому я бы с удовольствием
свернул шею, так же как и всем остальным, кто нас обманывал.
Он перешел на крик и стал наступать на Хэла, сжав кулаки. Его дружки
одобрительно загалдели и стали их окружать.
Бедняга, подумал Хэл, он, наверное, хлебнул лишнего в дунхейвенском
пабе, вот и хорохорится, вместо того чтобы пойти домой и проспаться.
- Ладно, Джим, - сказал он, - можешь ругать старика Гриффитса, сколько
тебе угодно, только уверяю тебя, он не имеет никакого отношения к этому
делу. Старик знал об этом не больше моего, это факт.
Кто-то презрительно свистнул, другие рассмеялись.
- Смейтесь, смейтесь, - сказал Джим Донован. - Мистер Бродрик такой же,
как и все прочие джентльмены - что хочешь, соврет, никогда правды не скажет.
Он просто над нами издевается. Так, значит, вы не знали, что шахты
закрываются? И когда ваш папаша продал их Лондонской компании, вы тоже
ничего не знали? А вот нам, между прочим, кое-что известно. Все это время вы
были посредником между мистером Гриффитсом и вашим папашей, а потом
Лондонской компанией. Разве не через вас шли письма из Слейна, Лондона и
Бронси, не считая тех, которые вы получали дома? Я, может быть, родился в
бедной семье, у нас всего-навсего пара свиней и коров, и пасутся они на
клочке земли размером с ладонь, в то время как в былые времена мы владели
всеми землями, принадлежащими ныне вашему отцу, однако, клянусь всеми
святыми, я не такой дурак, как вам кажется.
Он повернулся кругом на одной ноге, чтобы посмотреть, какое впечатление
произвели его слова на приятелей.
- Правильно, Джим, - сказал один из них, - у тебя в груди сердце льва,
я всегда это говорил.
Хэл пожал плечами. Ему вдруг стало скучно, надоело, что они умышленно
не желают понять, как на самом деле обстоят дела. Бесполезно пытаться
доказать что-нибудь такому человеку как Джим Донован. Хэл вдруг почувствовал
усталость после долгой прогулки по Голодной Горе, и его потянуло домой, где
его ждали Джинни, ужин и постель, столь необходимые ему для того, чтобы
встретиться на следующее утро с отцом.
- Спокойной ночи, - коротко бросил он и повернулся, направляясь к
мощеной шлаком тропинке, ведущей к главной дороге. Однако Джим Донован и его
приятели двинулись за ним следом.
- Куда это вы так торопитесь, мистер Бродрик? - сказал Джим Донован. -
Может, мы с ребятами еще не закончили с вами разговор. Между нашими семьями
есть кое-какие старые счеты, которые неплохо бы свести. Вы не забыли о моем
близком родственнике, которого ваши папаша с мамашей убили, когда
возвращались домой из гостей после веселого обеда? Кучер нарочно хлестнул
лошадей, чтобы его задавить. У бедняги мозги так и брызнули во все стороны
из разбитой головы, а они поехали дальше, не обращая на него внимания. Всем
известно, они были рады его смерти из-за того старого скандала - ведь это
ваш дядюшка совратил и опозорил его сестру.
Хэл посмотрел через плечо на разозленного мужика.
- Ради всего святого, Джим, - сказал он, - пойди домой и проспись,
может, тогда перестанешь злиться. Пусть кто-нибудь его отведет, если он сам
не может идти. У меня нет ни малейшего желания ссориться из-за моего дяди,
из-за отца да и вообще из-за кого бы то ни было.
Джим и его друзья смотрели на него, ничего не говоря, и он пошел прочь
от них вниз по дорожке. Не успел он отойти и на несколько ярдов, как в его
голову полетел камень. Острый край рассек ему кожу. Хэл обернулся, чтобы
посмотреть, кто это сделал, и тут же второй камень угодил ему в лоб над
самым глазом.
- Что ты делаешь, дурак ты эдакий? - закричал он. - Если хочешь
драться, выходи, будем драться честно.
Он побежал по дорожке по направлению к Джиму в совершенной ярости,
обливаясь кровью, которая текла из раны на лбу. Его встретил град камней,
заставивший его упасть на колени, и в тот же момент они с криками
набросились на него - один заломил ему руки за спину, чтобы он не мог
защищаться, другие же навалились на него, придавив к земле.
- Тащи его на дорогу и брось там, пусть валяется, как твой родич, -
предложил кто-то.
- Давайте кинем его в огонь, - кричал Джим, - а то костер гаснет.
Кто-то крепко завязал ему платком глаза, и через повязку стала сочиться
кровь, теплая и липкая, так что он ничего больше не видел.
Парни орали и смеялись, его схватили за руки и за ноги, и с криками и
смехом потащили вверх по дорожке к костру возле обогатительного сарая.
- Несчастные идиоты! - бормотал Хэл, который едва мог говорить, ослабев
от побоев. - Вы что, хотите, чтобы вас притянули к суду? Ведь вся округа
будет против вас, каждый из вас получит лет по двадцать.
Кто-то ударил его по зубам, несомненно, это был Джим Донован, а потом
ему связали руки за спиной и бросили на кучу жердей лицом вниз, так что ему
было нечем дышать.
- Ладно, оставь его здесь, пусть подыхает, - сказал один из парней, - и
пойдемте-ка отсюда, Джимми. Мы и так хорошо повеселились, на сегодня хватит,
верно?
При виде Хэла, лежащего на жердях, почти потерявшего сознание, они
испытывали некоторое беспокойство. Джим втянул их в эту историю, и теперь
неплохо было бы убраться отсюда подальше, так, чтобы между ними и
Дунхейвеном оказалось не меньше двадцати миль. Их голоса постепенно
затихали, Хэл слышал, как хрустел у них под ногами шлак, когда они уходили.
Кровь продолжала сочиться из раны, поадая в глаза и даже затекая в рот. Он
испытывал невероятную слабость и тошноту. Костер возле него погас, и по
наступившей в природе тишине он понял, что начинает быстро темнеть.
"Джинни будет беспокоиться, - подумал он. - Она пойдет к родителям,
позовет на помощь дядю Тома".
Как глупо было с его стороны заговорить с Джимом Донованом и его
приятелями. Надо было повернуться и уйти, как только он их увидел. Много
вышло толку от того, что он посочувствовал этим идиотам. Он перекатился на
бок и ослабил веревки, которыми были связаны его руки. Затем сорвал платок,
закрывавший ему глаза. К ужасу своему он обнаружил, что ничего не видит.
Один глаз совсем закрылся из-за ушиба на лбу, другой был залеплен запекшейся
кровью. Надо будет поискать воды и промыть глаз, иначе он не сможет
добраться до дома - это по крайней мере пять миль в наступающей темноте. Он
с трудом поднялся на ноги и повертел головой, пытаясь сориентироваться.
Где-то рядом должна быть вода, конечно же, у самой обогатительной, где
промывали олово, но с закрытыми глазами, да еще при тусклом вечернем свете
он не мог определить, где находится эта обогатительная: справа или слева от
кучи жердей, на которую его бросили. Хэл медленно двинулся вперед, вытянув
перед собой руки, шаг за шагом, неуверенно и беспомощно, как слепой, и в
этот момент вспомнил об отце, о том, что завтра утром он прибудет пароходом
из Слейна. Он приедет в Дунхейвен и увидит, что его сын лежит в постели с
забинтованной головой и синяками по всему телу. И, разумеется, не поверит
рассказу о драке на Голодной Горе, ведь за те двадцать пять лет, что он
прожил по другую сторону воды, он, конечно же, забыл дикие нравы своего
родного края, невероятные истории, которые там приключаются, когда два
человека мирно беседуют за кружкой пива в баре, а через минуту затевают
смертельную драку по поводу того, что произошло в стародавние времена, когда
их еще не было на свете. Джинни, робкая и взволнованная, проводит отца в
спальню, он увидит лицо Хэла, покрытое синяками, и скажет про себя: "Пьяная
драка, это ясно. А жена старается покрыть, защитить мужа". При этой мысли,
такой знакомой и типичной, которая непременно должна возникнуть у отца, Хэл
невольно рассмеялся про себя и подумал о том, как невозможно будет объяснить
отцу, что произошло на самом деле. Гораздо проще оставить
все, как есть - пусть отец думает, какой он никчемный, как он
пьянствует, как возвращается по субботам домой, еле передвигая ноги, так же
как добрая половина всех мужчин в Дунхейвене.
Его рука натолкнулась на твердую шершавую поверхность, похожую на
кирпичную стену, и он споткнулся о какую-то доску.
Черт побери, устало подумал он, где же, наконец, эта проклятая
обогатительная фабрика? Эта стена, похоже, принадлежит котельной. И он
двинулся вперед, шаг за шагом, нащупывая дорогу в темноте. В голове
появилось ощущение какой-то легкости, и ему внезапно стало грустно оттого,
что испорчен день, и его прогулка по Голодной Горе, которая должна была
внести в его душу мир и спокойствие, оканчивается самым глупым образом, так
же, как и многое другое в его жизни.
Джинни будет беспокоиться, дядя Том тоже, им будет плохо из-за него.
Все вокруг темно, он ничего не видит из-за этой проклятой опухоли и крови,
попавшей в глаза, и конечно же, он сейчас находится совсем не возле шахт, не
на Голодной Горе, а в Клонмиэре. Он, маленький мальчик, крадется вдоль стены
нового крыла, пробираясь в мамину спальню. Дверь в будуар здесь, в двух
шагах, и если он откроет ее и войдет, то сразу же направится к ставням и
откроет их - они так давно не открывались, что заржавели от сырости - а мама
будет ждать его на балконе, где ей так и не пришлось посидеть. Над гребнем
Голодной Горы поднялась луна, сквозь слепоту он почувствовал ее свет и
подумал, что это лампа, которую мама зажгла для него. Он повернулся,
направляясь к ней, и черная пропасть шахты разверзлась у него под ногами.
8
Джинни очень старательно одевала сына, и он не противился; несмотря на
то, что ему было всего два года, он понимал, что в дом пришла беда, и что
если он будет капризничать, не позволять себя одевать, мама очень огорчится.
Он сидел у нне на коленях, а она нятягивала ему белые носочки и черные
башмачки с пряжками. Потом достала его новый костюмчик, завернутый в бумагу.
Он был из зеленого бархата с кружевным воротником и манжетами. Она причесала
его на косой пробор, в первый раз убрав со лба густую челку. В уголке глаза
у нее дрожала слезинка, и мальчик расстроился. Он ничего не мог поделать.
Посмотрев через ее плечо, он заметил касторовую шляпу, которую ему купили в
лавке. Он знал, что ему будет в ней неудобно и не хотел ее надевать. Она
была черная, такая же, как его башмаки и мамино платье. А красивое голубое
платье висело в шкафу. Закончив одевать сына, Джинни поставила его на стул и
окинула взглядом. Мальчику показалось, что ей хотелось бы, чтобы он был
побольше. Потом она ему улыбнулась, несмотря на эту слезинку в уголке глаза.
- Я горжусь тобой, родной мой мальчик, - сказала она, - и хочу, чтобы
ты вел себя очень хорошо, потому что мы с тобой поедем сейчас к дедушке.
Он немного подумал. Слово было слишком длинное, но все-таки что-то ему
напоминало.
- К диде? - медленно переспросил он, обрадовавшись.
- Нет, не к диде, а к другому дедушке, которого ты еще не видел. Мы
поедем к нему в Клонмиэр.
Это было понятно. Клонмиэр это там, где балконы и большие окна, они
часто ходили туда гулять, и, спустившись со стула, он позволил надеть на
себя эту шляпу и даже пропустить под подбородком резинку, чтобы она крепче
держалась на голове.
Они спустились вниз - мама держала его за руку - в переднюю, а потом
вышли на улицу, где их поджидал Пэтси с коляской и пони. Джон-Генри заглянул
в коляску, чтобы посмотреть, положили ли туда корзинку с едой для пикника,
однако никаких признаков еды не обнаружил.
- Разве мы не на пикник? - спросил он, посмотрев на маму, но она
покачала головой.
- Нет, сынок, сегодня пикника не будет.
Он примирился с тем, что ему сказали, но все-таки было странно, зачем
тогда коляска и Пэтси, если не берут с собой еду и не выходит дидя с
одеялами, тростями и зонтиками. Возможно, коляска как-то связана с бархатным
костюмчиком и черной касторовой шляпой.
Проходя мимо кабинета, Джинни заглянула в дверь и увидела, что пастор
сидит за письменным столом.
- Мы поехали, - сказала она спокойным твердым голосом.
Том Калаген обернулся. Лицо его было мрачно, однако его глубоко
посаженные глаза смотрели на дочь и внука ласково и нежно.
- Помни, что я тебе говорил, - сказал он. - Не жди от него ничего. Это
суровый холодный человек, Джинни, совсем не похожий на дядю Генри, которого
ты помнишь по своему детству, который улыбался, смеялся и веселился, совсем
как наш дорогой Хэл. Годы не пощадили его.
- Мне ничего от него не надо, - сказала Джинни. - Я только считаю, что
он должен увидеть Джона-Генри.
- Да, - согласился пастор. - Да, я понимаю.
Потом она вышла из комнаты вместе с сыном, они сели в коляску и поехали
по деревенской улице, которая вела в гору, мимо оукмаунтских коттеджей, и,
наконец, оказались перед длинной стеной и домом привратника.
У въезда стояла молодая миссис Сюлливан, и когда коляска проезжала в
ворота, она сделала Джинни книксен, в ответ на который та церемонно
поклонилась. Джон-Генри сидел рядом с мамой, напряженно выпрямившись. Обычно
люди не делали ей реверансов. Тоже, наверное, в честь бархатного костюмчика.
Он посмотрел на мамины руки. На ней были перчатки, а ведь она надевала
перчатки только зимой и в воскресенье, когда шля с дидей в церковь. Коляска
катилась по аллее среди деревьев парка, и вот слева показалась бухта, а над
ней, на высоком поросшем травой берегу высился замок. Из одной трубы
поднимался дым, и окна в старой части замка были широко распахнуты. Перед
подъездом стоял экипаж. На сиденьче возле кучера был сложен багаж. Парадная
дверь, ведущая в громадный холл, была открыта, чего Джинни раньше никогда не
видела.
Она секунду поколебалась, однако долголетняя привычка взяла свое, и
она, понизив голос, велела Пэтси подъехать к боковому входу в старой части
дома. Теперь она стала волноваться: одернула кружевной воротничок на сыне,
поправила ему шляпу. Ее волнение каким-то образом передалось мальчику, он
оробел и почувствовал неловкость - ему захотелось остаться в коляске вместе
с Пэтси.
- Нет, - твердо сказала мама. - Ты должен пойти со мной. И, пожалуйста,
когда увидишь дедушку, поздоровайся с ним вежливо, подай ему руку.
Боковая дверь была открыта, однако Джинни позвонила. Резкий звонок
прокатился по коридору, отозвавшись эхом в глубине дома.
К двери вышел слуга. Джинни решила, что это камердинер, который приехал
из Лондона вместе со своим господином.
- Миссис Бродрик? - спросил он, и Джон-Генри снова увидел, как мать
поклонилась.
Этот поклон ему очень понравился, в нем было столько важности. Мальчик
тоже решил поклониться и несколько раз нагнул голову, но Джинни нахмурилась,
и он понял, что это позволяется только взрослым.
Слуга открыл одну из дверей, выходящих в коридор, и проводил их в
большую комнату, которая оказалась столовой. Однако скатерти на столе не
было, только на его середине лежала длинная дорожка из зеленого сукна.
Вот здесь мы обедали в то Рождество, подумала Джинни, когда мне было
шестнадцать лет, а Хэлу двадцать... Слуга разжег в камине огонь, потому что
погода была прохладная, несмотря на август месяц. Перед камином стояли два
кресла. Джинни не знала, следует ли ей сесть или лучше остаться стоять. Она
ожидала, что отец Хэла будет находиться в столовой, ожидая их прихода.
Дверь в конце комнаты была открыта. Джинни помнила, что она выходит в
коридор, ведущий в новое крыло, и подумала, не пошел ли он туда, в другую
часть дома. Она продолжала стоять, держа Джона-Генри за руку, а мальчик с
интересом озирался по сторонам. Он показал пальчиком на портрет, висящий на
стене. На нем была изображена молодая девушка с ласковыми карими глазами и
темными локонами. На шее у нее было жемчужное ожерелье.
- Да, - прошептала Джинни, - она очень красива.
Она перевела взгляд на стену по другую сторону камина, где висел
портрет матери Хэла. Как она, должно быть, походила на него! Та же
сдержанность, та же внезапная задумчивость без всякой причины. В этот момент
мальчик потянул ее за рукав, и, обернувшись, Джинни увидела, что в комнату
вошел отец Хэла. Человек, шед
