Сергей Прокопьев. Швейцария на полкровати
страница №2
...ать?Не только к пиву пристрастился Фаня. Курить начал. Даже по трезвянке.
Леха за сигарету - Фаня тут как тут. На плечо хозяина приземлится и, как
только Леха выпустит струю дыма, торопливо начинает клевать никотиновый
воздух.
- Ёксель-моксель, - однажды удивился Леха, - дак тебе че - и баба
нужна?
- Ёксель, - согласился Фаня, - без базару!
Леха принял пернатое заявление за чистую монету и, решив, что на Фаню
клятва в отношении женского пола в данной квартире не распространяется,
принес дружку самочку.
Реакция на "бабу" была - не удержать. Но не в эротическом смысле. Фаня
принялся гонять невесту по всей квартире, только перья сыпались. А ведь был
абсолютно трезвый. Долбал бедняжку в хвост и в гриву, пока Леха не унес ее.
- Ну ты, ексель-моксель, даешь! - ругался Леха. - Не знал, что такой
отморозок!
- Пивко поцыркаем, - хитро передернул разговор на другую тему Фаня.
- Кто поцыркает, а кто и пролетает, - ворчал недовольный Леха, - ему
как путному купил...
- Отцвела любовь-сирень, вот такая хренотень! - издевался из-под
потолка Фаня.
- Сверну башку - узнаешь!
Но вскоре они уже целовались.
Если Леха приходил домой в настроении, Фаня тут же подлетал к нему и
начинал тыкаться клювом в усы, губы. Когда Леха садился перед телевизором,
Фаня цеплялся ему за чуб, как за ветку, и повисал вниз головой, мешая
зрительскому процессу. Дескать, куда уставился, вот же я...
И никогда не вязался к Лехе, когда тот возвращался хмурым.
В такие вечера Фаня засовывал голову в ракушку, доставшуюся Лехе от
жены при разделе ею имущества, и ворчал туда на свою жизнь. Звук получался
эхообразный. От чего Фане казалось - в ракушке сидит сочувствующий ему
собеседник.
Однажды среди зимы из аула заявилась с повинной бывшая хозяйка. Но Леха
сделал ей резкий от ворот поворот. Дескать, отцвела любовь-сирень, лейте
слезы по другим адресам.
Но потом Фаня недели две не высовывал голову из ракушки...
А весной Леха влюбился. Да так, что не балуй. Зашел в магазин за пивом,
а там Катя за прилавком. И... "попалась, птичка, стой, не уйдешь из сети".
Леха и не рвался на выход.
- Ну, ексель-моксель, женщина! - делился с Фаней переполнявшим сердце
чувством. - Класс! Бывают же такие!
Попугай телячьих восторгов не разделял.
- Хренотень! - говорил он.
- Сам ты воробей общипанный! - обижался Леха.
Если он начинал ворковать с Катей по телефону, Фаня или в ракушку
голову засовывал жаловаться на жизнь, или того хуже - с возмущением летел
обои драть под потолком. Будто всю жизнь не с воробьями, а с дятлами имел
дело. Как начнет клювом долбать - летят во все стороны клочки недавно
наклеенных обоев.
- Перестань, паразит! - крикнет Леха. - Прибью!
Попугай - ноль реакции. Как об стенку горохом угроза смерти. Все края
обоев обмахрил.
Чем дальше в лес заходил роман хозяина с Катей, тем отвязаннее
становился Фаня.
- Падла! - кричал Лехе. - Пошел в пим!
- Фильтруй базар! - шутливо успокаивал друга Леха и задабривал,
подсыпая в кормушку корм. - Ешь свою хренотень!
Фаня отказывался. Изредка поклюет самую малость...
Даже на сигареты не реагировал и на пиво не падал коршуном с небес.
Лехе, что там говорить, некогда было вокруг Фани скакать-угождать, Катю
обхаживал все свободное время. А когда, без ума счастливый, на руках внес ее
в фате в свое жилище, Фаня сказал: "Ёксель", - и упал замертво на пол.
Вот такая была, ексель-моксель, любовь-сирень.
ТЕМНЕЧЕНЬКО
- Ой, темнеченько! - стенала Антоновна соседке. - Тимофей кончается.
Семый день капелюшечки не ест, пластом лежит. Ой, темнеченько, люблю ведь
его как смерть.
Тимофей был Антоновне не сват, не брат, даже не зять с мужем. Тимофей
был котом. Но каким! Такого днем с огнем по всему свету ищи - только
батарейки в фонарике садить. Как будто из лауреатов кошачьей красоты
свалился однажды на крыльцо. Шерсть исключительной пушистости и до голубизны
дымчатая, на шее белый галстучек, глаза зеленые...
- Ну, и околеет, - бросил муж на причитания Антоновны, - невелика
персона. Возьмем нового. У Протасовых кошка через день с пузом. Убивался бы
я по каждому шкоднику. По мне бы кто так убивался...
- Тебя-то бульдозером не сковырнешь...
- Ага, по весне вона как скрутило.
- Дак горло дырявое, то и загибалси!
- Че горло, когда желудок прихватило.
- Выжрал какой-нибудь порнографики из киоска...
- Тебя переговорить - надо язык наварить! - махнул рукой муж.
- А нечего спориться...
Антоновна пошла в закуток, где лежал кот.
- Тишенька! Тиша! - склонилась над умирающим любимцем.
У того не было силушки даже глаза приоткрыть. Всегда подвижный хвост
лежал мертвой палкой. Ухо безжизненно завернулось. Шерсть свалялась, как у
помоечной собаки. Нос горячий.
Антоновна пошаркала с горем к ветеринару, который не выразил ни
малейшей радости, завидев бабку.
- Я по кошачьим не специализируюсь, - прервал просительницу на
полуслове.
- Как это? - удивилась Антоновна. - Все одно скотина.
- Ты ведь не идешь к зубному, если возник гинекологический вопрос?
- Слава Богу, этот вопрос отвозникался. И во рту протезы. Ты мне,
родненький, Тимофея полечи.
- Сам оклемается. Кошки живучие.
- Дак ведь это кот. Пойдем осмотришь, я заплачу, не сумлевайся.
Летом ветеринар поклялся с Антоновной дел не иметь. Она ухитрялась
никогда деньгами не рассчитываться. Скажем, такса опростать поросенка от
мужской нужды - 50 рублей. Жадная бабка вместо наличности то кусок сала
старого всучит, то бутылку некачественной самогонки. У ветеринара своего
сала - хоть через забор кидай, и что бы он сивухой при его должности
давился? А язык деревенеет категорически отрубить: деньги давай! Будто
гипноз анестезирующий подпускала Антоновна. Потом, возвращаясь домой,
ветеринар плюется в свой адрес: зачем брал?
- Ты к Степаниде сходи, - отфутболивая настырную бабку, посоветовал
поросячье-коровий доктор.
Степанида жила знахарством. Шептала, заговаривала, травничала.
- Кота тащить не надо, - отказалась от осмотра слабоживого пациента
Степанида. - Еще оцарапает. Фотография есть?
- Моя?
- На кой мне твоя? Кота!
- Я сама-то лет двадцать не фоткалась.
- Нашла чем хвастаться, - строго сказала Степанида. - Тогда клок шерсти
с живота начеши.
- Чьей?
- Да не твоей же!
Степанида дула на Тимофееву шерсть, шептала над ней, подбрасывала под
потолок и внимательно следила за падением. В завершении колдовских процедур
завернула клок в бумажку и швырнула в печь. Антоновне вручила пузырек с
желтой жидкостью - капать Тимофею в пасть.
- Сколько должна? - спросила Антоновна, не удовлетворенная курсом
лечения.
- Десятку.
- С собой нет, - сказал Антоновна, - вечером занесу.
Хотя "с собой" было.
Дома Антоновна набрала в пипетку жидкости из Степанидиного пузырька,
пошла вливать целительную влагу в болезного Тимофея. Того в закутке не
оказалось.
Сердце Антоновны оборвалось в нехорошем предчувствии.
- Где Тиша? - трагически спросила мужа.
- Где-где, - грубо прозвучало в ответ, - в гнезде! Околевать, поди,
уполз. Они, как сдыхать, завсегда уходят из жилища.
- Ой, темнеченько! - заголосила Антоновна и принялась жалостливо звать.
- Тишенька, Тиша, погоди умирать, полечимся.
Антоновна ходила по дому, заглядывала во все углы. Тимофея нигде не
было.
- Ой, темнеченько! - вышла в сени.
Через минуту оттуда раздался истошный крик:
- Ах ты, тварь! Ах ты, скот! Убью-ю-ю!!!
В поисках околевающего любимца Антоновна заглянула в кладовку. Где
страшно зачесалось схватить дрын потяжелее. Под потолком висело полтуши
неделю назад забитого бычка. На ней, намертво вцепившись когтями,
распластался Тимофей. Он хищно рвал мясо зубами. Добрая часть бычка
отсутствовала.
- Заболеешь так жрать-то, - прибежал на крик муж.
- Убью! - кричала на любимца Антоновна.
Тимофей не стал дожидаться смертельного дрына, камнем упал с объеденной
туши и резво, несмотря на болезнь, юркнул на улицу.
Антоновна ругала кота, мужа, который низко повесил бычка, оплакивала
уничтоженное мясо и думала: платить Степаниде или обойдется?
Платить, по-хорошему, было не за что. Но ведь порчу может навести.
Ладно, если на кота-вредителя, а вдруг - на саму Антоновну...
ШВЕЙЦАРИЯ НА ПОЛКРОВАТИ
- Не буду шмутье твое драное стирать! Хватит! - кричала Клавдия. -
Жадишься денег давать!
- Нету, - бубнил Витя Фокин, мужчина средних лет.
- И на кормежку не ходи! Нашел дурочку с переулочка!
- Твоей фигуре вредно много есть, плывет.
- Как лапать, так пойдет! А тут сразу не топмоделистая! Че тогда
квартирантом на полкровати пристроился?..
- Нету денег.
- Не надо было клад сдавать?! - плюнула солью в старую рану Клавдия. -
И вообще - побаловались и буде, сделай тете ручкой!
- Не возьму тебя в Швейцарию! - обиженно бросил с порога Витя.
- Ой-ей-ей! Напугал козу морковкой! На носу боком ты в нее поедешь!
Витя подхватил узелок с бельем и поднялся к себе, двумя этажами выше.
Последние семь месяцев он частенько квартировал у Клавдии "на полкровати". И
вот получил от ворот поворот. Или облом, по-современному.
Жил Витя берложно. Однокомнатная квартира была обставлена односпальной
кроватью. Выпущенная ширпотребовским конвейером лет тридцать назад, она
давно обезножела, горизонт спальной поверхности держали куски шпал.
- Паровозы не снятся? - вышучивала кровать Клавдия.
- Проводницы и стрелочницы, - отвечал Витя. - Вот с такими стрелками.
Проблему постельного белья Витя решал с завидной изобретательностью.
Чистая простыня складывалась вдвое. Сначала эксплуатировалась одна половина
конструкции, через пару недель - вторая. Затем простыня перегибалась на
другую сторону, что обеспечивало еще две смены. С наволочкой такой номер
экономии не проходил, посему Витя спал на плюшевой подушке.
Из мебели имелись также гвозди по стенам, исполняющие функции платяного
шкафа.
Окна украшали музейных времен занавески с ретро-выбивкой 60-х годов.
Вместо ковра над транссибирской кроватью был прибит флаг. Но не
персидский, то бишь - иранский, а швейцарский. Красное полотно с белым
крестом.
Вернувшись от Клавдии, Витя лег на железнодорожное ложе. "Зря ей про
клад болтанул", - подумал с закрытыми глазами.
Клад был печальной промашкой давних лет. Витя нашел его на кладбище
мамонтов. Как эти вагоны с хоботом в доисторически древнем году оказались на
кладбище, Витя не знает. Может, стадо ловило дремотный кайф после водопоя.
Стояло на высоком, с которого сдувало комаров, берегу, а тут ледник снегом
на голову. Не успели толстокожие сообразить, что в природе катаклизм, как
перешли в свежемороженую фазу. И мех не спас.
А может, кладбище возникло по другой причине - первобытная скотобойня
на данном участке располагалась? Местные, не менее чем мамонты ископаемые,
люди с дрекольем, камнями и шестоперами заманивали пропитание с бивнями в
ловушки - оврагов кругом немерено, - ломая ноги, срывались простодырные
травоеды с кручи вниз, а там уже плотоядно раскочегаривали костер двуногие
мясоеды. И вскоре обглоданные кости весело разлетались от первобытной
трапезы в разные стороны, создавая это без памятников кладбище. На коем Витя
наткнулся на клад, хотя искал вместе с классом доисторический скелетный
материал.
Весной, когда бивни и другие останки вешние воды вымывают на обозрение,
школьники пошли пополнять свой музей. Поисковый день у Вити складывался из
рук вон. Всего одну кость обнаружил, и та из более позднего периода
захоронения - собачья. Уже под вечер спустился в овраг и глядь - торчит
экспонат. Не собачьего происхождения, без экспертизы видно, от мамонта. Витя
хвать-похвать, а кость не вытаскивается из доисторического кладбища в музей.
Заметался юный археолог, чем бы подковырнуть находку? Туда-сюда дергается, а
под ногами поисков пенек березовый путается. Пнул с досады, чтоб не мешался.
На что пенек зазвенел от обиды.
- Ах, ты, пень-забубень! - рассердился Витя и еще раз пыром приголубил
помеху на тропе археолога.
Пень вылетел из земли, сея на лету ложки, вилки, деньги, кольца, кулоны
и цепочки.
- Ничего себе пенек! - раскрыл рот Витя, разглядывая березовый туес и
его содержимое.
А потом заорал на все кладбище, наверно, так мамонты ревели, когда
летели вниз бивнями в ловушку:
- Клад! Клад!!
Класс, конечно, сбежался на чужое добро...
- Я клад нашел! - примчался домой Витька.
- Где он? - мелко завибрировал отец.
- Отдал! - сиял Витька.
- Кому? - крупно завибрировал отец.
- Учительнице, она сдаст куда надо!
Отец заходил ходуном.
- Пенек! - закричал он. - Зачем орал на всю округу?! Зачем?! Сунь клад
в рюкзак, и концы в воду!
- Это достояние государства! - возмущался дремучести родителя
комсомолец Витя.
- Государство его закапывало? Ты кошелек на улице обронил - тоже
достояние государства?
- Мне по закону полагается 25 процентов.
- Всыпать тебе полагается 225 процентов по заднице! - хватался за
ремень отец.
Ременных процентов Витя не получил, мать отстояла. Как, впрочем, и
законных. Клад, согласно полученным из Москвы бумагам, в разряде лома пошел
на переплавку.
- Золотые цепи, кресты, "десятки", "пятерки", броши, кулоны в
переплавку! - снова крупно вибрировал отец. - Пенек! Ой, пенек! Наделают из
них разъемов и проволоки!
Отец и через десять лет не успокоился.
- Пенек стоеросовый! - обзывался время от времени. - На миллион человек
одному-разъединственному в 100 лет такая жар-птица!.. А ты? Пять килограммов
золота и серебра своими руками в прорву! Ой! пенек!
- Куда бы я их дел?
- Я бы реализовал! А деньги на книжку! Они бы уже страшными процентами
обросли!
- Ты и так засолил их навалом!
- Не твоего, пенек, ума дело!
Отца всю жизнь разрывали две огненные страсти. Деньги и водка. Страсть
как любил пополнять вклады на сберкнижке и был чересчур склонен к питию.
Взаимно-уничтожающие чувства. Первое трупом ложилось на пути второго в
водочный магазин. Если на свои покупал. И в то же время на дармовой выпивон
никаких шлагбаумов. Тут и возникала заковыка - стоило отцу помазать губы,
как душа щедро начинала выворачивать карманы, деньги радостными голубями
летели в водочный отдел... На следующий день не так с похмелья страдал, как
жаба давила - столько угрохал. До сберкассы не донес.
Трезвый тащил туда все что можно. К 1991 году имел вклады в объеме
трехкомнатной квартиры. Когда ее коровьим языком слизала либерализация цен,
чуть инфаркт не шандарахнул старика.
- Ой, пенек! - истязал себя. - Ой, пенек!
Отвлекла от инфаркта вторая страсть. Попил водки, снял стресс, а
вскорости начал играть в "Русский дом Селенга". Закладывал туда всю пенсию и
что с сада-огорода выручал. Гараж продал. Жил по-вегетариански: без мяса, с
черно-белым телевизором.
- Нет, не пеньки мы, - во множественном числе навеличивал себя, ведя
подсчеты бешено накручивающихся процентов, - все вернем! Эх, Витек, зачем ты
клад в рюкзак не сунул. Сейчас бы на нем такие деньги наварили. Золотые
цепочки метровых размеров, платиновый перстень в форме кошачьей головы,
кольцо с изумрудом...
Отец знал наизусть весь перечень клада
От удара с крахом "Селенги" и водка не помогла.
"Я пойду другим путем", - хороня отца, решил Витя.
...А сейчас, лежа на транссибирской кровати, с удовлетворением думал:
"Верным путем иду".
Зазвонил телефон.
- Выезжаю, - коротко бросил в трубку Витя. Надел джинсовый костюм, взял
самый приличный во всей квартире предмет - кожаный дипломат...
Не подумайте, что "другой путь" у Вити - это антисанитарная дорожка
деклассированного элемента. Витя располагал актуальным рукомеслом. Вскрывал
сейфы. Как консервы. И не воровским, среди ночи с пистолетом за пазухой,
способом, а официально - по вызову в бессилии плачущих перед ящиком с
деньгами хозяев. Когда близок рублик, а не достанешь.
При всеобщей банкотизации страны сейфов на душу народонаселения стало
больше, чем денег у большей части народа, которой сколько кредит в очной
ставке с дебитом не своди - сальдо карман не тянет. А у кого "тянет", те
норовят его в сейфы упрятать от посторонних глаз и карманов. Но раз в год и
палка - гранатомет. То есть ляжка размечталась, чтобы ее деньги жгли, а в
закрома их хранения доступа нет. И хоть ты мозоль на языке набей: "Сим-сим,
открой!" - Сима бессильна. Надо за Витей бежать. А он такой мастер, что
дунет, плюнет, перекрестит заартачившийся замок и... берите ваши сбережения,
отслюните специалисту...
Не всегда в деньгах запертое под заевшим замком счастье заключалось.
Был случай. Новый год на носу. Совсем на кончике, а Витю от телевизора
срывают. Господин с толстой мошной из Европы шампанское привез. И не
простое, что на рупь ведро, а из королевских погребов. Легче иной автомобиль
купить, чем бутылку такого алкоголя. В гараже его держать не будешь. В сейф
поставил. В Новый год захотелось выдрючиться. Назвал гостей, закуски
накупил. Побежал к сейфу, дескать, не бормотье в честь праздничка под елкой
употреблять будем! Готовьте бокалы под эксклюзив.
Гости всегда давай. А близок сосуд, да не нальешь. Хоть автогеном сейф
режь. Взбрыкнул тот по причине, что вместо буфета используют, и обрезал
хозяину кайф. Гости подначивают: "Нагнал про супершампань!"
И стрелки на часах блохами скачут на встречу друг с другом в высшей
точке. Срам, позор и стыдоба.
Хозяин за Витей послал.
Шепчет мастеру по прибытию: "Откроешь до двенадцати - хорошие бабки
получишь и напою". За две минуты до курантов Витя обеспечил доступ к
королевским пузырькам. Чести отведать напиток земных богов удостоен не был,
зато 200 долларов отхватил.
Ему больше ничего и не надо. Пить-то Витя давно ни-ни.
В тот раз, когда вызвали после размолвки с Клавдией, тоже не из-за
денег сыр-бор вокруг замка с секретом разгорелся. Босс водочной фирмы в
Нью-Йорк собрался, билет на берега Гудзона в сейф засунул. Из расчета:
подальше от ревнивой жены положишь - ближе возьмешь. Эта истеричка может и
порвать, если узнает, что с переводчицей летит.
Целее целого лежит билет в сейфе, и хоть вместе с ящиком тащи его в
аэропорт, чтобы на рентгеновский просвет зарегистрировали. Иначе никак.
Бьется путешественник с замком, матершинными выражениями на нет исходит, а
проездной документ с каждой минутой все ближе к ценности фантика от
съеденных конфет приближается. Можно выкинуть, а можно в семейный архив
сдать.
Витя на то и мастер, чтобы остановить процесс девальвации. Поковырялся
с зауросившим замком, не дал улететь самолету за океан без билета из сейфа.
100 долларов за оперативность отхватил.
Сунул их в тайник под транссибирской кроватью. Но не все. Один понес к
Клавдии с узелком белья.
- Клав, постирай, а! Хотя бы рубашки.
- А в Швейцарию возьмешь? - сунула доллар в карман фартука Клавдия.
- Конечно! - с готовностью сказал Витя. - Цюрих, Берн, Женевское озеро.
Кстати, о девочках, Швейцария была не для запудривания женских мозгов.
И не пустопорожними грезами с флагом над кроватью. Без инвестиций в виде
манны небесной видел себя Витя на улочках Цюриха. Без розовых слюней изучал
карту Берна. Открывая заклинившие сейфы, он прорубал лаз в Европу. Расширяя
его с каждым покоренным замком. Чалдон Витя с круглой, как блин, нос кривой
картошкой, физиономией, имел счет в Швейцарском банке. И жесткий план -
увеличивать сумму вклада на семь тысяч долларов в год. План героически
выполнялся.
- Почему Швейцария? - спросила, разводя порошок в тазу, Клавдия.
- Чем я хуже Ленина?
- Тогда я не хужее Крупской! - хохотнув, провела историческую аналогию
Клавдия.
- А то! - поддакнул Витя. - Конечно, не хужее!
Сам подумал: "Нужна ты мне там, как ежик за пазухой! Неужто в Швейцарии
не устроюсь к какой-нибудь бабенке квартирантом на полкровати?.."
ПЕРЕПОЛЮСОВКА
В один момент Петр Егорович Замиралов запаниковал: зачем с баней
затеялся, если переполюсовка ожидается? Не сегодня-завтра все прахом пойдет.
Идею этого катаклизма встретил с энтузиазмом. У брата в Красноярске
гостил, тот и посвятил в теорию, согласно коей Земля вот-вот перевернется с
ног на голову по причине смены полюсов.
- Ты думаешь, - рассказывал брат, - земную ось воткнули в галактику,
крутнули планету-матушку, как глобус для пятого класса, и она миллионы лет
пилит по заданному маршруту? Ничего подобного. Угол наклона оси постоянно
меняется в одну сторону. А это значит что?
- Что? - открыл рот Петр Егорович.
- Ничего хорошего кой для кого. Примерно каждые 13 тысяч лет Земля с
ног на голову перекувыркивается. Мы как раз находимся в той части прецессии,
когда вот-вот переполюсовки жди. Катаклизмы как грянут на головы грешников -
только держись. Старые материки уйдут под воду, новые вынырнут. Атлантида, к
примеру, выскочит наверх, Аляска, наоборот, на дно провалится. Там, где
бананы росли - тундра образуется, а где пингвины бегали - попугаи
зачирикают.
- Это че, конец света? - спросил Петр Егорович.
- Конец не конец, да лишь достойные выживут. Как говорится, много
званых, да мало избранных. Кто правильно живет - вознесутся... А Земля может
перекувыркнуться за каких-то двадцать часов. Вчера ты в трусах огурчики
собирал, а вот уже ледник на твои грядки заполз.
Не все Петр Егорович понял, лекцию по переполюсовке обильно водкой
сдабривали. Прецессию не уразумел до конца, хотя сама теория легла на душу.
- Нужна переполюсовка, - горячо поддерживал брата, - чтобы избавиться
от этих хапуг на чужом горбу. Миллионеров и другую мафию. Добром кровопийцы
никогда не изменятся. Придавить ледником всех паразитов! И с нуля начать...
Брат учил специальным образом дышать, чтобы наверняка вознестись. Не
накроет переполюсовкой, во-первых, тех, кто праведно живет. Не грешит почем
зря. Хотя им тоже не след сложа руки потопа дожидаться.
- На халявку в избранные не попадешь, - говорил брат, - надо готовить
сознание.
Дышать учил так. Семь секунд в нос воздух сосредоточенно затягивай.
Потом семь секунд плавно выпускай, причем не просто сопи, стравливая
углекислоту, а представляй внутри себя тетраэдрон - этакую объемную звезду
многоконечную. Выдохнул и замри впускать воздух.
В бездыхательный период из вершин тетраэдронной звезды свет пойдет, а у
тебя в этот момент электричество должно начать туда-сюда бегать по
позвоночнику.
Как Петр Егорович ни пыжился - не пробегало. Может, что за бутылкой
этот самый тетраэдрон медитировал?
И все же Петр Егорович считал: если не он, то кто тогда вознесется?
Конечно, имелись грешки на счету. В молодости на разнообразие тянуло -
шкодил с разбитными бабенками тайком от жены. На заводе работая, не раз
миновал проходную отягощенный за поясом или в других укромных местах
посторонними предметами. Особенно в последние годы, когда зарплату стали
месяцами задерживать. Тридцать килограммов меди мог на себе зараз вынести.
Но это какой грех, когда другие составами воруют? Свое беру, считал, сдавая
цветмет в пункт приема.
Вернувшись домой из Красноярска, на трезвую голову завибрировал: на кой
с баней горбатиться, если труды могут на днях, а то и раньше под воду или
новый ледник уйти?
Побежал брату звонить. Тот - ни раньше, ни позже - в тайгу за кедровым
орехом ушел.
Пришлось ждать...
Детство Петр Егорович провел в бараке, где десять дверей по одну
сторону коридора и столько же по другую. В одном конце кашлянут, в другом за
бутылкой бегут - от гриппа профилактироваться. Удачно женившись в отношении
жилплощади, Петр Егорович покончил с барачной судьбой, но все время,
несмотря на проживание в хорошей квартире, мечтал о своем доме... Чтобы
выйти босиком, а крыльцо от солнца горячее, в небе самолет по своим делам
жужжит, в палисаднике ветерок колобродит, птичка какая-нибудь цвенькает...
К пятидесяти годам купил в пригороде домик в дачных целях. Справный. С
палисадником, крыльцом и огородом, но без бани.
"Должен в жизни хоть что-то капитальное своими руками построить!" -
подумал Петр Егорович.
И наметил возвести баню. Да не в мышиный глаз площадью, как у свояка. У
того, конечно, жаркая - ничего не скажешь. В любой мороз с двух охапок дров
раскочегаривается, аж волосы трещат. Только париться в ней без асбестовых
трусов и бронежилета - это как на минном поле танцевать. Куда ни
повернешься, задница в печку упирается. Из железа сваренную.
У Петра Егоровича на всю оставшуюся жизнь красота правой полужопицы
шрамом обезображена. "Скорую" в предбанник вызывали. Конечно, бдительность у
нашего парильщика в момент жаркого соприкосновения с раскаленным боком печки
была на 200 граммов водки понижена, но что это за баня, если нельзя
стакан-другой дернуть в охотку?
Врач "скорой" женщина попалась.
- Че ты заробел, как девица? - Петру Егоровичу говорит, который
застеснялся сразу обнародовать ожог из штанов. Дескать, дайте, доктор,
лекарство, сам намажу. - У меня, - хихикает врачиха, - по субботам обычное
дело диагноз: банное поджаривание филейного агрегата. Сегодня второй случай.
Все жду, - съехидничала, - когда кто-нибудь из вас переднюю часть задницы
подпалит.
Поэтому Петр Егорович строил баню "пять на шесть" по внешнему
периметру. В парной предусматривал стопроцентную технику безопасности для
передней и задней части. В предбаннике планировалось пару кроватей
полнометражных и стол поставить. Парься, ешь-пей, горизонтально отдыхай в
усладу.
У брата под Красноярском такая баня. Они с женой могут всю субботу в
ней провести. Как начнут часов с одиннадцати... В снегу валяются, пиво пьют,
спят, телевизор смотрят... А между этим парная... Для них часов восемь -
делать нечего посвятить жаркому процессу. Дровишек подкинут и опять на
полок. Оттягиваются на всю шкалу.
Петр Егорович хотел поставить баню по всем правилам - из осины. Свояк
свел с мужичком, который пообещал посодействовать со срубом. Причем по
сходной цене. Вскоре сруб был в разобранном виде доставлен. Петр Егорович
нарадоваться не мог: по дешевке такую важную проблему новостройки решил.
На крыльях банного вдохновения, по принципу - готовь сани летом,
сорвался за семьдесят километров на глухоманную речку булыжников набрать для
каменки. Загляденье, каких насобирал. Увесистых, перекатами со всех сторон
выглаженных. Такие будут паром стрелять, только успевай на уши шапку
натягивать!
Вернулся Петр Егорович с камнями, а у сруба милиция. Оказывается, его
украли в соседнем районе.
Накрылась баня медным тазиком.
Кипя злостью, Петр Егорович начал булыжники для каменки по всему
огороду расшвыривать. Один, несясь, как тунгусский метеорит, ворвался в
стройные - по ниточке - ряды помидоров и повалил широкую просеку, обильно
забрызгав ее красной мякотью. Другой попал в ранетку. Густо обсыпанные
урожаем ветви судорожно дернулись, плоды, как по команде, сыпанули на землю,
враз образовав под деревом желтый круг. Шарообразный, как ядро, коричневый
со светлыми прожилками каменюка, гневной рукой пущенный, угодил в туалет,
тот загудел обиженным колоколом на всю округу. Петр Егорович готов был
разорвать свояка. Из-за него красота мягкого места испорчена, еще и деньги
накрылись - ищи теперь ветра в поле от этих ворюг. Совсем для других целей
подобранный на осененном елями берегу камень круто вошел в парник и накрыл
всей тяжестью заматеревший под солнцем снарядообразный огурец-семенник.
Широким веером вылетел из-под толстой кожуры несостоявшийся урожай будущего
года.
Жена Петра Егоровича, приседая с каждым броском, наблюдала картину
разрушительного камнепада из окна.
- Сволочи! - жутко кричал Петр Егорович, запуская в любовно взращенную
огородину камни. - Ворье! Продажные твари!
Ругал и расхитителей, и милицию, которая ловит не тех, кто миллиарды
загребает, а всякую мелочевку.
Голодать бы Петру Егоровичу грядущей зимой: камней привез с запасом -
четыре ведра, но, схватив очередной, слишком рьяно размахнулся, в поясницу
ударила резкая остеохондрозная боль. Что и спасло огород от стихийного
бедствия.
...Через год Петр Егорович поднатужился и купил новый сруб. Уже подвел
баню под крышу, полы начал стелить, а тут переполюсовка как снег на голову.
Надо бы подналечь да закончить к зиме стройку, а кому хочется зря
напрягаться?
Погоды в тот сентябрь на загляденье были. Теплынь... Облака по небу...
В самом верху изогнутые перистые застыли, пониже кучевые проплывают...
Благодать... То и дело пили со свояком на крылечке недостроенной бани пиво,
о переполюсовке беседовали.
Две недели маялся неизвестностью Петр Егорович...
- Петюня, не беспохлебся! - выйдя из тайги, успокоил брат по телефону.
В цивилизацию он вернулся в прекрасном расположении духа. Лучше некуда
отшишковался и удачно оптом реализовал орех.
- Смело строй баньку, - учил. - С ней и вознесешься. Это ведь, если
говорить технически, не на небо улететь, а уйти в другое измерение. Все
нужное с тобой переходит. И заблаговременно определись, что брать. Вдруг
выбирать дадут.
- Жену не буду, - обрадовался Петр Егорович на возможность строить
баню.
- Молодых вдовушек найдем! - поддержал инициативу брат и серьезно
добавил. - Не забывай дышать. Я даже в тайге медитировал.
- На кедре? - съехидничал Петр Егорович.
- Не, нынче падалку собирали.
"Надо дышать, - настраивал себя Петр Егорович, настилая полы в парной,
- а то вдруг не дадут баню с собой взять".
Однако, как в перекурах ни рисовал в животе тетраэдрон, как ни сопел
строго по расписанию - электричество не хотело бегать по позвоночнику.
"Может, по причине радикулита электропроводность в спине слабая? -
беспокоился Петр Егорович. - К врачу что ли сходить?"
Но, подумав, решил врача в переполюсовку не посвящать. Тот был чересчур
жадный, как больничный давать.
РЕВЕЛА БУРЯ В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ
Завелся у Любаши Светличной жених на море-океяне. Не из пучка
водорослей. От брата Димки. Морячок торгового флота, он в ревущих широтах
показал дружку Мише фотоличико сестры: гля, какая сеструха!
"Ба!"- сказал Миша и побежал сочинять письмо в сторону берега.
Дошла океанская весточка по волнам и через тайгу с болотами в Сибирь.
Завязалась переписка. И вдруг, трах-бах, от моряка телеграмма: "ПРИЕДУ НА
НОВЫЙ ГОД ТЧК".
В доме у Светличных случился психоз. Любаша у родителей была последним
чадом. Когда хорошо за сорок обоим стукнуло, учудили младшую дочу. В момент
образования просоленного Любкиного жениха родители невесты имели прочный, не
отдерешь, статус деда Макара с бабой Мотей. С пенсией и внуками. Кроме
моряка-холостяка Димки и Любаши, имелась еще дочь Валентина и сын Геннадий.
Мишин причал в Кашире Московской области располагался. Как бабе Моте не
вдалбливали, что Кашира помене их Ачинска в длину и поперек, не
перетолкуешь, считала: жених из москвичей.
- Ой, Любка, - причитала, - опозоримси-и-и...
Миша сообщал, что он механик. Данное рукомесло баба Мотя оченно
уважала. Это не Димка-непутня, радист какой-то, а здесь - механизмы! Имя
заведовать - не ручки у радио туды-сюды вертеть.
Были у бабы Моти переживания по застольной программе: чем угодить
москвичу, что в их родову метит? Но главная тревога, терзавшая сердце
хозяйки, - компания. В ее мужицкой части. Ох, богата она была на подводные
камни. Самый опытный мореход может лоб расшибить и перехотеть жениться.
В отношении камня "врезать за Новый год" баба Мотя на оргкомитете
постановила: если кто переврежет, невзирая на принадлежность лица - муж, сын
или зять, - морду утюгом отрихтует.
Но мужики не только врезать были мастаки. У деда Макара после третьей
рюмки душа перла наружу так, что пуговицы не выдерживали. До пупа
расстегивались как сверху, так и с шириночной стороны. Свои с пониманием
относились к рвущейся сквозь застежки душе. А вот как москвич отреагирует?
Зять Никита по пуговицам был вне подозрения. Зато под хмельком петь
любил. Вокалировать начинал без палочки дирижера. Как мешком из-за угла.
Даже для самого певца. Вдруг в голове замыкалось реле, и всегда на "Ревела
буря, дождь шумел!.." А ревел, как та буря во мраке. Штормовую стихию в
масштабе один к одному рисовал. Сидит компания, выпивает-закусывает, на небе
ни облачка, вдруг Никита как рявкнет подвальным басом: "Ревела!.." Не зная
певца, можно с инфарктом в салат окочуриться.
Дочери Валентине баба Мотя наказала ни на секунду не отвлекаться от
мужа Никиты, отвлекая его реле от бури. А на вырывающуюся от винных паров
душу деда Макара сама нашла управу: приказала надеть на нее вместо рубахи
водолазку сына Генки. Шириночную калитку хотела обойти спортивным трико. Дед
попытался вякнуть: "Я что - цирк приехал?" На что баба Мотя рявкнула: "Тут
хуже - москвич едет!"
Но посмотрела на обтянутый от лысины до пяток видок мужа и плюнула:
"Срамота!"
Дед даже с распахнутой настежь ширинкой смотрелся лучше.
Кстати, жених тоже переволновался, собираясь на смотрины. Писаным
красавцем себя не считал, но и не урод, чтоб глаз косой или нос набок. А все
одно - беспокойство имелось. Как никогда часто в зеркало гляделся. Но с
каждым автобиографическим отражением все больше убеждался - нормальный ход.
И вдруг красота, как в помойное ведро. Всю жизнь тридцать два зуба без пломб
и червоточины, а тут... За день до отлета к невесте жених в баню пошел,
после парной бес под руку толканул: открой пиво зубами...
Переступив порог Сибири, Миша старался левую половину рта не
раскрывать. Маскировал изъян красоты. В результате даже улыбка кособокая
получалась. Отчего вся физиономия имела вид: "Что вы тут, лапти сибирские,
волокете в жизни? Вот мы - москвичи!.." Он-то улыбался от души, даже
застенчиво. А получалось сквозь зубы. Окружающие думали: "За каким
хреном-овощем вообще было ехать?"
Невесту посадили как раз со стороны зубной недостачи. Любаша, глядя на
поджатые губешки суженого: изводилась, ну что ему не по душе?
Потенциальная теща тоже не знала, как быть? Она, сияя личиком, гостю
рыжики отведать предлагает: "Кушайте, сами собирали". Тот всю тарелку
полуведерную подчистую навернул, а все равно морду кривит. Бабе Моте как нож
под сердце. Да что за люди москвичи эти?! Ведь видно - нравятся грибочки.
Нет, косорылится, как, прости, Господи, навозом накормили.
Мужикам и совсем бы плевать на кривизну гостя, кабы им граммов по
двести на каждый глаз. От закусок стол проседал, а пить разрешалось по
предпраздничной инструкции только сухое вино. Под страхом смерти.
"Портвейна" хотя бы взяла, - ворчал про себя дед Макар на бабку, - а то мочу
эту..."
- По коньячку? - предлагал Миша мужикам.
- Ага, - дружным хором звучало в ответ.
- Они не пьют! - сверкала глазами на хор баба Мотя.
- Не пьем, - вздыхали мужики.
Дочь Валентина, помня материнский наказ, отвлекала Никиту от "Ревела
буря" пинками. Хотя с чего петь-то? С кисляка впору волком выть. Но жена
пинала: "Не пой!" И ведь не в войлочных тапочках сидела. Как же - московский
гость! В туфлях. Еще бы лодочки, тогда куда ни шло. А тут подошва, как из
БелАЗовской резины. После третьего пинка налился синяк. Вскоре конечность
можно было ампутировать.
Никита запросился поменяться местами.
- Че у тебя, гвоздь в стуле?
- Ногу отсидел.
Через полчаса к ампутации созрела вторая конечность. Баба Мотя тоже
периодически толкала деда в бок:
- Застегнись!
Дед судорожно хватался за насмерть застегнутую на замок и две булавки
ширинку. А москвич с кривой физиономией недоумевающе смотрел на дергающегося
с частотой отбойного молотка Никиту, на деда, то и дело хватающегося за
причинное место. Только Гена сидел тихо, со смертной тоской в глазах. Он
вспоминал, как славно гуляли без москвича раньше.
В прошлом году в три часа ночи давай в фанты играть. Деду Макару
досталось с балкона овцу изобразить. Взбрыкивая, зарысил дед на четвереньках
на балкон, откуда на всю округу заголосил:
- Бе-е-е-е!..
Жалостно так. Глупая овечка от отары отбилась, боится, что на шашлык
наденут. Отблеял дед Макар и только за рюмку - сольный номер отметить, -
звонок в дверь. Лейтенант милиции.
- У вас, - строго спрашивает, - на балконе сельхозскотина?
- Ага, - дед Макар цветет.
- В частном секторе, - говорит милиционер, - похищена овца. Надо
провести опознание.
- Запростака, - хохотнул дед Макар, упал на четвереньки и, бекая,
пробежался по комнате.
- Косим под психклиента? - не улыбнулся милиционер. - Так и занесем в
протокол.
- Мил человек! - пришла в себя баба Мотя. - Какой протокол? Старый
дурак напился. Но ничего мы не воровали. Смотрите сами...
- Успели перепрятать! - заглянул милиционер на балкон. - Придется
пройти в отделение.
От волнения дед Макар в секунду расстегнул все пуговицы на ширинке.
- Вы че?- отпрыгнул от него милиционер и достал наручники. - Гомик?
- Точно, - сказала баба Мотя. - Убила бы, какой комик. Продыху от его
надсмешек нет. Доблеялся, старый козел!
- Я имел в виду, что он гомосексуалист!
- Какой там сексуалист! Давно уже, слава Богу, с этим не пристает.
- А че тогда на меня ширинку нацелил? Я же при исполнении.
И забрал деда.
Не успела баба Мотя утереть слезу и снарядить дочек выручать папу
родимого, как грохот в дверь:
- Откройте! Милиция!
Дед Макар в милицейской фуражке и в обнимку с недавно арестовавшим его
лейтенантом, у которого в руках бутыль самогонки.
Оказывается, милиционер - это племянник соседа снизу, приехал к дядьке
в гости из Абакана. Ну, и решил подшутить.
Славно всегда гуляли. Нынешний праздник летел, как говорил в таких
случаях дед Макар, корове в подхвостицу...
Баба Мотя всю жизнь угощения делала тазами. Таз пельменей, таз колдунов
- вареники с капустой, - таз винегрета... На этот раз тазы были практически
нетронутыми. Мужикам на сухую в горло не лезли ни пельмени, ни колдуны...
- Хватит! - в один момент хлопнул по столу дед. - Спать!
На часах еще и двух не было. И это сказал дед Макар, который, как
правило, в Новый год куролесил до следующего вечера. Приткнется где-нибудь
на полчаса, проснувшись, пуговицы застегнет и опять гулять. Тут отрезал:
"Спать!" И все согласились.
Гуляли они в однокомнатной квартире сына Генки. В своем добротном
частном доме привечать гостя баба Мотя наотрез отказалась - не с деревни,
чать, он приехал. У Генки имелся дефицит спальных мест. Женщины выбрали
диван-кровать и покатом поперек лежбища разместились. Мужикам постелили на
полу, гостю - на кухне, на раскладушке.
Мужики суровым строем лежали под елкой. Не спалось. Червь недовольства
точил их. Один всех троих. Большой и злой. Двенадцать месяцев ждешь
праздник, и вот он бездарно летит в подхвостицу. За окном смех, песни,
визг...
И попробуй, усни, когда ни в одном глазу.
- Сейчас бы снотворных капель! - зашептал дед Макар.
- Пару кружек, - согласился Никита. - Пойду погляжу.
- А? - спросонья услышала его голос супруга.
- Бэ! - недовольно продолжил алфавит муж. - В туалет хочу. До утра что
ли терпеть?!
Заурчала вода. Вернувшись, Никита доложил командному пункту под елкой:
"Спит". Начался совет в Филях под одеялом, что делать? Но и враг не дремал.
- Вы что там вошкаетесь?- спросила Валентина.
"Кто вошкается?" - хотел возразить Генка, но дед Макар вовремя зажал
ему рот. Надо было усыпить бдительность противника. "Храпите!" - приказал
дед. Мужики начали свистяще-храпящими руладами изображать спящих. И женщины
сомлели под эту музыку.
- Все! - зашептал Генка. - Я на разведку. Вы храпом прикройте.
На четвереньках он добрался до порога и растворился во мгле. Оставшиеся
извлекли уши из-под одеяла, вперили их в темноту. Заскрипела дверь,
взвизгнула раскладушка.
- Укоренился, - сказал минут через десять Никита. - Я пошел.
- Стой! - остановил дед Макар. - Старших положено вперед... А ты храпи
за троих!
Женщины спали беспокойно. Любаша во сне плакала на пирсе. В море уходил
жених на корабле с желтыми, как детские пеленки после неожиданностей,
парусами. Валентина то и дело взбрыкивала - она все еще противопесенно
пинала Никиту. Баба Мотя плакала над прокисающими в тазах пельменями и
колдунами...
Однако в семь утра женщин сорвало с дивана. Из кухни громом грянуло:
"Ревела буря, дождь шумел!.."
Буря ревела на всю пятиэтажку. Женщины бросились на голос.
Мужики сидели на кухне в трусах. Хорошо сидели.
- Любка, - вышаривал на майке пуговицы дед Макар, - выходи за Михаила.
Наш человек! Сибиряк!
- Во мраке молнии блистали! - подтвердил сказанное Никита.
- Че так-то, без пельменей, - засуетилась с разогреванием баба Мотя, -
без колдунов...
Она была счастлива, увидев пьяно, но не криво, улыбающегося во все свои
тридцать один с пеньком зубы Михаила.
Такой зять был в самый раз.
ЕГОЗА
В двенадцать ночи дед Егор достал муку и завелся с блинами. Он был
крепко не в духе. Пока у соседа в "дурачка" резался, внучка Галинка
усвистала на дискотеку.
"Это ведь по три-четыре раза на неделе скачет, - ворчал, просеивая
муку, дед. - Ну, в субботу поплясала, ну, в воскресенье добавила, нет, через
день да каждый день дрыгалки подавай. Ох, задам перцу сегодня!.. Не дай Бог
в Нюрку пойдет..."
Нюрка была сестрой деда Егора. Давно была. Дед Егор еще при царе
родился, Нюрка на пять лет раньше.
Жили они, с одной стороны, в медвежьем углу, а с другой - деревень
вокруг было столько, что медведь себя квартирантом в тайге чувствовал.
Свадьбы в деревнях часто играли. А Нюрка на них первой плясуньей и певуньей
была. Из нее такой концерт шел: самую захудалую гулянку растормошит.
Замшелый дед не улежит на печке, кулем с костями свалится пошаркать
напоследок "Барыню" или "Подгорную". Но переплясать Нюрку - дохлый номер.
Пытались... Одного прямо на круге родимчик ударил... Другой ухитрился жилу
какую-то повредить, охромел после пляски. Нюрке хоть бы хны. Как сейчас, у
деда Егора перед глазами она: верхняя часть туловища - что бюст вождю в
камне, бровью не поведет, будто фотограф с фотоаппаратом перед ней, а не на
гулянке. Зато внизу что творится! Не передать! Танцевальный пулемет!
Кажется, вот-вот ноги из суставов выскочат. Упляшет, бывало, всех в умат и
давай песни петь. Немерено их знала.
Бывало, из-за Нюрки дрались. Она пляшет на одной свадьбе, за ней с
другой едут, тоже хотят повеселиться с таким мотором. Первые не отдают,
дескать, наша, вторые напирают: дайте другим повеселиться...
Без устали Нюрка в девках пела, плясала, а и замужество не остановило.
Хозяйство уже свое, дети, а она как удерет на свадьбу... Муж бегает, ищет.
Поди, знай, где она? В Самарке, Ивановке, Петрушах, Еловке... А свадьбы
неделями играли. Вот Нюрка и живет там. Да и не отпускали. Любили Нюрку, где
она, там скучно не бывает. А муж с ног собьется, пока найдет...
"Запляшется Галинка, - беспокоился за внучку дед, - как Нюрка! Это ведь
такая зараза". Дочь деда, Галинкина мать, Наталья, смеялась: "Не борозди ты,
папа, ерунду".
Вот и сейчас уже двенадцать подходит, Галинки нет, а Наташка с мужем
спят без задних ног. По-хорошему - взять бы ремень да на ту дискотеку. Дед
Егор намазал сковородку жиром и начал печь блины. От того, что был сердитый,
первый вышел комом.
А вот первый муж у Нюрки был золотой парень. Только не выдержал
перепляса. Год прожили, Нюрка никак не успокоится, одно на уме - скорей бы
где-нибудь свадьба. Два прожили, та же картина... Дети пошли - ей один черт.
Лишь прознает, где-то сватанье прошло: все, как подменили Нюрку, сама не
своя делается, бес изнутри точит. Муж и юбки топором рубил, и обутку прятал,
а все одно - убегала. Выскочит, будто на минутку за дровами или в сенцы, и
ищи ветра в поле. В один из Нюркиных убегов муж смастерил петлю из вожжей
и... Пляши, дескать, дальше...
Зато второй супруг был два сапога пара - гармонист. С ним вместе Нюрка
совсем под откос пошла. Он еще и закладывал. Не просто так, зараза, с
выкрутасами пил. Тоже артист. Играет, и чтобы обязательно на гармони стакан
полный стоял. И какой бы пьяный ни был, все равно капли не разольет. Пальцы
по пуговкам за мелодиями шныряют, меха музыку на сжатие-разжатие выдувают, а
стакан как прибитый к гармони. Волнишка не пробежит по хмельной жидкости.
Играет, играет, хлобыстнет до дна, ему тут же снова до краев на инструмент
поставят...
Недолго они, два сапога пара, дуэтом свадьбы обслуживали. Как-то на
одной зимней... Что уж вынесло муженька ночью за порог? Нужда естественная
забурлила или черти на свою свадьбу поманили? Когда утром хватились плясать,
гармонист уже окоченел за амбаром. Сбацал, что называется, отходную на
свежем воздухе.
Ничего Нюрку не брало. Дети, хозяйство, мужья живые и покойные - все до
дверцы. И ведь не пила вина-то зеленого. Ни боже мой! Так, пригубит слегка,
на язык плеснет капелюшку... Не вино на свадьбы тащило...
"Надо Галинке вопрос на ребро поставить, - накачивал себя дед Егор, -
хватит по дискотекам заполаскивать, так можно все проплясать. И институт, и
жизнь дальнейшую! Раз матери с отцом наплевать - я займусь! Нюрку тоже
вовремя не тормознули. Отец рукой махал: пусть погуляет, еще впряжется...
Впряглась, да не в ту телегу... И у Галинки целый день магнитофон орет. Еще
и днем пляшет".
Коротко брякнул звонок в прихожей. Галинка заявилась - не запылилась,
только вся шубейка и шапка в снегу. Щечки румяные.
- Ух, егоза! - насупил брови дед Егор. - Опять чуть не до утра!
- Дедуль, ну че ты?
- Че-че! Через плечо и за голяшку! Блины будешь?
- Ты блинов напек?!
Галинка в блестящем платье, да не платье, а лоскуток, едва спереди и
сзади исподнее прикрывающий, голова в завитушках, села за стол.
- Ух, егоза!.. - дед Егор погрозил пальцем. - Ремешком бы тебя по
заднему хозяйству.
- Брось ты, дедуль. А блинчики у тебя, как всегда, качественные.
- Не первый год на свете живу.
- Дедуль, мне опять лазерный диск вручили, никто лучше меня не танцует.
Когда ты мне музыкальный центр купишь?
- Ох, точно по Нюркиным генам пойдешь! Что с тобой делать?
- Еще блинчиков дай...
За окном ветер гонял густо сыплющийся с небес снег, у окна на батарее
спал кот, а дед Егор, глядя на внучку, думал, как бы ей генное выправление
провести и... музыкальный центр купить.
С ГОЛОВОЙ НЕ ДОГОВОРИВШИСЬ...
Егор Куколяшев, сосед Николая Целуйко по гаражу, шесть жен сменил.
"Шесть ходок сделал", - смеется.
Он бы и на седьмую пошел в поисках идеала, уже начал поговаривать о
перемене слагаемых в семейной сумме, как инфаркт приласкал. В объятиях у
потенциально седьмой не выдержало сердце любовной истомы.
Слава Богу, не до смерти. А все одно - стал Егор как та бодливая
корова, которая сызмальства комолая. На языке инфаркт рубцов не оставил. В
обществе женщин молотил им - только успевай комплименты с ушей смахивать. В
остальном наблюдались последствия.
Например, с передвижением в пространстве. Стоило Егору разогнаться
нормально ориентированным способом - носом вперед, - в грудь как гвоздь
вбивали. Впору волком выть. Хоть ложись и помирай. Но живи, сколько влезет,
если передвигаться пятками вперед. Никаких тебе гвоздей.
Будто компас какой-то внутри Егора перевернулся с ног на голову. Когда
в магазин за хлебом сходить - терпел, не пятился, в гаражном кооперативе,
после "соточки", и на даче, в любом состоянии, включал заднюю скорость. И
вполне сносно приноровился гонять коленками назад. Шею бы еще не клинило от
выворачивания за спину.
Тем не менее с пятками в авангарде ты уже не хахаль. Актуально
перекроив непечатно забористую женскую частушку, можно сказать: "С задним
ходом на фига, когда с передним до фига?" Так намеченная на седьмую ходку
невеста и сказала Егору.
Однако к тому времени он хронически заразил многоженством Николая
Целуйко. До гвоздей в грудь частенько антисанитарно из одного стакана водку
пили. И допились. Через это Николай в разряд рецидивистов по статье
супружества попал.
Первая жена загляденье досталась. Взял бы и съел, ладненькая да
миниатюрная. Николай любил цирковой фокус. Берет супругу из положения стоя
за щиколотки и поднимает свечкой под потолок. Та верещит от страха и
удовольствия. Ух, была кошечка-крохотулечка. Но Лев по гороскопу. Всю жизнь
бы строила всех в шеренги и колонны. Не дай Бог, кто не под козырек... На
третий год остоелозило Николаю в казарме жить.
Вторую супружницу выбирал, чтобы не из джунглей, а мирное животное.
Нацелился на Рыбу.
Егор Куколяшев отговорил:
- Четвертая ходка у меня с Рыбой происходила. Красавица... Но холодная
по ночному делу, как колода. И в домашнем хозяйстве ни рыба ни мясо. Года
два мучился, ждал перевоспитания... Дождался. Устроилась на хладокомбинат...
Вокруг морозильник, а она разгорячилась - не удержать: и рыба, и мясо, и
остальное пошло... Хвостом закрутила во все стороны... Направо-налево икру
метала. Терпел я, терпел, а потом говорю: таскай назад такую простипому,
хватит с меня второй жены, на всю округу стерлядь была...
Николай послушался опытного товарища. Выбрал Овна. Овечку по-русски. До
свадьбы точно агнцем Божьим вела себя. Потом оказалась волчицей в овечьей
дубленке. Утром не успеешь глаза продрать, у нее уже кричальник на
полквартиры разинут. Агнцем лишь во сне носом к стенке была.
"Да что у меня, две жизни?" - возмутился Николай и задал стрекача под
покровом ночи.
- Стрелец без закидонов знак, - делился познаниями гороскопов Егор. -
Надо попробовать на собственной шкур...
