Ричард Ф.Фейнман. Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!
страница №14
....Потом она вспомнила о профессоре Отто Нойгебауэре из Брауновского
университета, величайшем специалисте по математике Вавилона <Когда я был
молодым профессором в Корнеллском университете, профессор Нойгебауэр приехал
туда на один год, чтобы прочитать цикл лекций, которые назывались
мессенджеровскими лекциями, по математике Вавилона. Лекции были
превосходными. На следующий год лекции читал Оппенгеймер. Помню, что я
подумал: "Здорово было бы, если бы однажды я тоже смог приехать и прочитать
подобные лекции!" Несколько лет спустя, когда я отказывался от приглашений
прочитать лекции в разных местах, мне предложили прочесть мессенджеровские
лекции в Корнелле. Конечно, я не смог отказаться, поскольку уже давно вбил
себе это в голову, а потому принял предложение отправится на выходные к Бобу
Вильсону, где мы обсудили различные идеи. В результате родился цикл лекций
под названием "Характер физического закона".>. Она позвонила ему в
Род-Айленд и спросила, не знает ли он кого-нибудь на Западном побережье, кто
мог бы прочитать лекцию по математике и астрономии Майя.
- Конечно, - сказал он. - Знаю. Он не профессиональный антрополог и не
историк; он любитель. Тем не менее, он очень много знает об этом. Его зовут
Ричард Фейнман.
Она чуть не умерла! Она пытается познакомить физиков с культурой, и
единственный способ сделать это - найти физика!
Единственная причина, по которой я кое-что знал о математике майя,
состояла в том, что меня жутко утомил медовый месяц, который я провел в
Мексике со своей второй женой, Мэри Лу. Ее ужасно интересовала история
искусства, в особенности искусства Мексики. Поэтому на медовый месяц мы
оправились в Мексику, где ползали по пирамидам вверх-вниз, и она повсюду
таскала меня за собой. Она показала мне много интересных вещей, например,
определенную связь между изображениями различных цифр, но через несколько
дней (и ночей) ползания по горячим дымящимся джунглям, я был истощен.
В каком-то маленьком городишке в Гватемале, в самом центре ничего, мы
отправились в музей, где был выставлен манускрипт, заполненный странными
символами, картинками, штрихами и точками. Это была копия (которую сделал
человек по имени Бальякорта) Дрезденского Кодекса, оригинала, созданного
майя, который находится в Дрезденском музее. Я знал, что штрихи и точки
означают цифры. Когда я был маленьким, отец брал меня на Всемирную ярмарку в
Нью-Йорке, где был реконструирован храм майя. Я помню, что он рассказывал
мне, как майя изобрели нуль и сделали еще много интересного.
В музее продавались копии этого кодекса, и я купил себе одну. На каждой
странице слева была копия кодекса, а справа - описание и частичный перевод
на испанский язык.
Я люблю разные головоломки и шифры, поэтому, увидев штрихи и точки, я
подумал: "Это будет забавно!" Я накрыл испанский вариант листочком желтой
бумаги и занялся расшифровкой штрихов и точек майя, сидя в комнате отеля,
пока моя жена целый день ползала по пирамидам.
Я быстро сообразил, что один штрих равен пяти точкам, определил, каким
символом обозначен ноль, и т.п. Немного больше времени ушло на то, чтобы
догадаться, что штрихи и точки должны умножаться на 20, когда они
встречаются в выражении в первый раз, и на восемнадцать - во второй (что
дает циклы по 360). Я также определил все, что связано с разными лицами:
они, несомненно, обозначали определенные дни и недели.
После возвращения домой я продолжил это занятие. В общем-то, пытаться
расшифровать нечто подобное очень забавно, потому что в самом начале ничего
не знаешь - не имеешь никакого ключа, за который можно было бы ухватиться.
Но потом замечаешь, что некоторые числа появляются чаще других и добавляются
к другим числам и т.д.
В кодексе было одно место, где очень бросалось в глаза число 584. Это
число было поделено на периоды 236, 90, 250 и 8. Другим выдающимся числом
было 2920, или 584x5 (также 365x8). Была также таблица кратных числа 2920 до
13x2920, затем несколько кратных 13x2920, а потом - смешные числа! Они были
ошибочными, насколько я понимал тогда. И только через много лет я понял, чем
же они были на самом деле.
Поскольку цифры, обозначающие дни, были связаны с числом 584, которое
делилось столь исключительным образом, я подумал, что если оно не является
своего рода мистическим периодом, то может быть каким-то образом связано с
астрономией. В конце концов я отправился в библиотеку, чтобы посмотреть
книги по астрономии, и обнаружил, что 583, 92 дня - это период вращения
Венеры, если наблюдать с Земли. Тогда числа 236, 90, 250 и 8 становятся
совершенно ясными: должно быть, это фазы, через которые проходит Венера. Это
утренняя звезда; потом ее не видно (она на светлой стороне Солнца); потом
это вечерняя звезда, и наконец она снова исчезает (находясь между Землей и
Солнцем). Числа 90 и 8 отличаются потому, что Венера, находясь на светлой
стороне Солнца, движется по небу медленнее, чем тогда, когда она находится
между Землей и Солнцем. Разность между числами 236 и 250 может означать
разницу между восточным и западным горизонтами в земле Майя.
Поблизости я обнаружил еще одну таблицу с периодами в 11, 959 дней.
Оказалось, что эта таблица предсказывала лунные затмения. Еще одна таблица
содержала кратные 91 в нисходящем порядке. Я так и не понял, для чего она
нужна (никто другой этого тоже не знает).
Когда я сделал все, что смог, я наконец решил взглянуть на комментарий,
написанный на испанском языке, чтобы проверить, сколько же мне удалось
понять. Вышла полная ерунда. Оказывается, что этот символ обозначал Сатурн,
тот - бога, и все это не имело ни малейшего смысла. Так что комментарий я
мог бы и не закрывать: он все равно ни в коей мере не помог бы мне.
После этого я начал читать о племени майя и обнаружил, что в том, что
касается этого вопроса, великим человеком был Эрик Томпсон, несколько книг
которого я приобрел.
Когда мне позвонила Нина Байерс, я понял, что потерял свою копию
Дрезденского Кодекса. (Я одолжил ее миссис Робертсон, которая нашла кодекс
майя в старом чемодане одного парижского антиквара. Она привезла его в
Пасадену, чтобы я на него взглянул, - я до сих пор помню, как ехал домой с
кодексом, который лежал на переднем сиденье моей машины, и думал: "Нужно
ехать аккуратно: у меня новый кодекс", - но, как только я посмотрел на него
более внимательно, я тут же увидел, что это абсолютная подделка. Немного
потрудившись, я смог определить, из какого места Дрезденского Кодекса
появилась каждая картинка нового кодекса. Тогда я одолжил ей свою книгу,
чтобы она смогла на это посмотреть и, в конечном итоге, забыл, что у нее моя
книга.) Библиотекари из Калифорнийского университета потрудились на славу,
чтобы найти другую копию изображения Дрезденского Кодекса, выполненного
Бальякортой, и одолжили ее мне.
Я снова выполнил все вычисления и даже дошел немного дальше, чем
прежде: я понял, что те "смешные числа", которые я прежде считал ошибками, в
действительности были целыми кратными чего-то более близкого к правильному
периоду (583, 923) - майя понимали, что число 584 не совсем точное
<Изучая эту таблицу поправок для периода Венеры, я обнаружил редкое
преувеличение, которое сделал мистер Томпсон. Он написал, что, глядя на
таблицу, можно определить, как майя вычисляли правильный период Венеры:
возьмем такое-то число четыре раза, добавим такую-то разность, и получится,
что точность предсказания один день в 4000 лет, что действительно
замечательно, особенно если учесть, что майя проводили свои наблюдения в
течение всего нескольких сотен лет.
Так случилось, что Томпсон выбрал комбинацию, которая соответствовала
тому числу, которое он считал правильным периодом Венеры: 583, 92. Но при
подстановке более точного числа, например, 583, 923, находишь, что майя
ошибались гораздо сильнее. Безусловно, если выбрать другую комбинацию, можно
с помощью чисел таблицы получить 583, 923 с той же удивительной
точностью!>!
После коллоквиума в Калифорнийском университете профессор Байерс
подарила мне несколько прекрасных цветных репродукций Дрезденского Кодекса.
Через несколько месяцев Калифорнийский технологический институт выразил
желание, чтобы я прочитал ту же самую лекцию публике в Пасадене. Для этой
лекции Роберт Роуэн, риэлтер, одолжил мне несколько очень ценных статуэток
богов майя, вырезанных из камня, и несколько керамических фигурок. Вероятно,
вывозить из Мексики подобные вещи было в высшей степени незаконно, кроме
того, статуэтки были настолько ценными, что нам пришлось нанять охрану.
За несколько дней до лекции в Калтехе "Нью-Йорк Таймс" опубликовала
сенсационное сообщение о том, что был обнаружен новый кодекс. В то время
было известно о существовании всего трех кодексов (два из которых совершенно
не поддавались расшифровке): сотни тысяч этих кодексов испанские священники
сожгли как "труды Дьявола". Моя двоюродная сестра работала в агентстве
"Ассошиэйтед Пресс", поэтому она смогла достать для меня глянцевую
фотографию того, что опубликовала "Нью-Йорк Таймс", и я сделал из нее слайд,
чтобы включить его в свою лекцию.
Новый кодекс оказался подделкой. В своей лекции я отметил, что числа
были в стиле Мадридского Кодекса, но там были и 236, 90, 250, 8 - интересное
совпадение! Из сотни тысяч книг, которые были созданы первоначально, мы
берем новый фрагмент, и на нем написано то же самое, что и на других
фрагментах! Таким образом, очевидно, что это было нечто, сложенное вместе из
разных кусочков, и в нем не было ничего оригинального.
У этих людей, которые копируют подлинники, никогда не хватает смелости
создать что-то действительно другое. Если ты найдешь что-то, что будет
действительно новым, то оно должно содержать в себе что-то другое. Настоящим
обманом было бы взять что-то вроде периода Марса, придумать сопутствующую
этому мифологию, нарисовать картинки, связанные с этой мифологией и числами,
которые подходят к Марсу, - но так, чтобы это не было очевидным; скорее,
составить таблицы чисел, кратных этому периоду с какими-нибудь таинственными
"ошибками", и т.д. Числа нужно немного продумать. Тогда люди скажут: "Ух ты!
Да это связано с Марсом!" Кроме того, там должно присутствовать что-то, что
невозможно понять и что не похоже на все виденное раньше. Вот из этого вышла
бы хорошая подделка.
Моя лекция по "Расшифровке иероглифов майя" доставила мне огромное
удовольствие. Я опять-таки выступил в роли кого-то, кем я на самом деле не
был. Люди гуськом входили в аудиторию мимо этих стеклянных шкафов, любуясь
цветными репродукциями Дрезденского Кодекса и подлинными памятниками
культуры майя, которые охраняли военные в униформе; они прослушали
двухчасовую лекцию по математике и астрономии майя, прочитанную
любителем-специалистом в этой области (который даже рассказал им, как
определить, является ли кодекс подделкой), потом вышли, вновь любуясь этими
шкафами. Мюррей Гелл-Манн парировал тем, что в течение следующих нескольких
недель прочитал блестящий цикл из шести лекций по лингвистической связи всех
языков мира.
Разоблаченный в Париже
Я прочитал цикл лекций по физике, которые компания "Аддисон-Уэсли"
объединила в книгу, и однажды за обедом мы обсуждали, как должна выглядеть
обложка. Я подумал, что, раз эти лекции представляют собой некое сочетание
реального мира и математики, было бы замечательно поместить фотографии
барабана, а на кожаной мембране, которая собственно и издает звук,
нарисовать математические диаграммы: круги и линии, показывающие узлы.
Книга вышла с простой обложкой красной цвета, но в предисловии, по
какой-то причине, появилась фотография, которая изображала меня, играющего
на барабане. Я полагаю, что они вставили эту фотографию, чтобы удовлетворить
идее, которую они уловили, - "автор хочет, чтобы где-нибудь был барабан".
Как бы то ни было, все удивляются, почему в предисловии к "Фейнмановским
лекциям" помещена фотография, на которой я играю на барабанах, ибо на
барабанах нет никаких диаграмм или чего-то еще, что прояснило бы ситуацию.
(Мне действительно нравится играть на барабанах, но это совсем другая
история.)
Ситуация в Лос-Аламосе была довольно напряженной, и, плюс ко всему,
совершенно не было возможности для развлечений: не было ни фильмов, ни
чего-то еще. Однако я обнаружил несколько барабанов, собранных еще в то
время, когда здесь была школа для мальчиков: Лос-Аламос находился в самом
центре Нью-Мексико, где было множество индейских деревень. Итак, я нашел для
себя развлечение, - порой один, а порой еще с одним парнем, - я просто
создавал шум, играя на этих барабанах. Я не знал никаких конкретных ритмов,
однако индейские ритмы были достаточно простыми, барабаны хорошими, и я
забавлялся.
Иногда я забирал барабаны с собой в лес, чтобы никого не беспокоить, и
тогда я бил по ним палкой и пел. Помню, как однажды ночью я ходил вокруг
дерева, глядя на луну, и бил по барабану, пытаясь изобразить из себя
индейца.
Однажды ко мне подошел один парень и спросил: "Где-то около Дня
Благодарения ты ходил в лес и бил там в барабан, да?"
- Было дело, - сказал я.
- О! Тогда моя жена была права! - И он рассказал мне следующую историю.
Однажды ночью он услышал, что из леса доносятся барабанные ритмы, и
поднялся к другому парню, который жил в этом же доме, и оказалось, что тот
тоже слышал музыку. Не забывайте, что все они были из восточных штатов. Они
ничего не знали об индейцах, а потому им было очень интересно: должно быть,
индейцы проводят какие-то обряды или что-то интересное, - и эти парни решили
сходить и посмотреть, что же там происходит.
По мере их приближения музыка становилась все громче, и они
занервничали. Они подумали, что индейцы, наверняка, выставили стражу, чтобы
никто не помешал их обрядам. Поэтому они легли на землю и поползли по
следам, пока звук не стал доноситься из-за следующего холма. Они ползком
поднялись на холм и, к своему удивлению, обнаружили лишь одного индейца,
который сам по себе проводит обряд - танцует вокруг дерева, палкой бьет в
барабан и распевает гимны. Парни, медленно пятясь, отошли от него, не желая
его беспокоить: может быть, он произносит заклинание или что-нибудь в этом
роде.
Они рассказали своим женам о том, что увидели, на что жены им ответили:
"Да это, наверное, Фейнман - он же любит играть на барабанах".
- Не смешите народ! - сказали мужчины. - Даже Фейнман до такого не
дойдет!
На следующей неделе они начали выяснять, что это был за индеец. В
Лос-Аламосе работало несколько индейцев из соседних резерваций, поэтому они
спросили одного из индейцев, который работал в техническом отделе, кто бы
это мог быть. Этот индеец поспрашивал своих товарищей, но никто из них не
мог даже предположить, кто это мог быть, кроме разве что одного индейца, с
которым никто не мог разговаривать. Это был индеец, который знал свой народ:
по его спине спускались две огромные косы, он ходил с высоко поднятой
головой; куда бы он ни отправился, он шел с достоинством, один; и никто не
смел заговорить с ним. Было страшно даже просто подойти к нему и спросить
его о чем-нибудь; он был слишком гордым. Он работал у печи. Ни у кого так и
не хватило смелости спросить у этого индейца, поэтому все решили, что,
должно быть, там был именно он. (Мне было приятно узнать, что они обнаружили
столь типичного индейца, такого замечательного индейца, которым мог
оказаться я. Быть принятым за такого человека - большая честь.)
Таким образом, парень, который рассказал мне все это, просто проверял
напоследок - мужья любят доказывать женам, что те не правы - и обнаружил,
как это часто случается с мужьями, что его жена права.
Я довольно хорошо научился играть на барабанах и играл на них во время
вечеринок. Я толком не знал, что делаю; я просто играл ритмы - и заработал
определенную репутацию: каждый в Лос-Аламосе знал, что я люблю играть на
барабанах.
Когда война закончилась, и мы начали возвращаться к "цивилизации",
люди, жившие в Лос-Аламосе, дразнили меня тем, что я больше не смогу играть
на барабанах, так как они создают слишком много шума. И поскольку я пытался
изобразить из себя почтенного профессора в Итаке, я продал барабан, который
купил во время своего пребывания в Лос-Аламосе.
Следующим летом я вновь вернулся в Нью-Мексико, чтобы поработать над
каким-то докладом, и, снова увидев барабаны, не смог себя сдержать. Я купил
себе другой барабан и подумал: "На этот раз я просто заберу его с собой,
чтобы иметь возможность хотя бы смотреть на него".
В тот год в Корнелле я снимал небольшую квартиру в многоквартирном
доме. Я привез туда барабан, просто, чтобы смотреть на него, но однажды
просто не смог устоять и сказал: "Ну, я поиграю совсем тихонечко..."
Я сел на стул, поставил барабан между ног и начал тихонько выбивать
ритм пальцами: бап, бап, бап, баддл, бап. Потом немного громче: этот барабан
просто искушал меня! Я заиграл еще немного громче, и ДЗИНЬ! - зазвонил
телефон.
- Алло?
- Эта ваша квартирная хозяйка. Вы что, играете на барабане?
- Да, изви...
- Он так здорово звучит. Можно я спущусь к Вам послушать?
С того раза моя квартирная хозяйка всегда спускалась ко мне, когда я
начинал играть на барабанах. Это была настоящая свобода. С тех самых пор я
прекрасно проводил время, играя на барабанах.
Примерно в то же время я познакомился с одной дамой из Бельгийского
Конго, которая дала мне несколько этнологических записей. В то время такие
записи были большой редкостью: это была барабанная музыка Ватуси и других
африканских племен. Мне очень, очень понравились барабанщики Ватуси, и я
старался подражать им - не слишком точно, но чтобы музыка звучала похоже, -
в результате этого я придумал еще больше ритмов.
Однажды поздно ночью я сидел в комнате отдыха, людей там было немного,
я поднял корзину для мусора и начал выбивать ритм на ее донышке. Тут ко мне
подбежал какой-то парень и сказал: "Эй! Ты играешь на барабанах!" Оказалось,
что он действительно умеет играть на барабанах; он научил меня играть на
бонго.
На факультете музыки был один парень, который коллекционировал
африканскую музыку, а я приходил к нему домой и играл на барабанах. Он
записывал меня, а потом во время вечеринок устраивал игру, которую называл
"Африка или Итака?": он ставил несколько записей барабанной музыки и нужно
было угадать, сыграна ли эта музыка на Африканском континенте или здесь, у
нас. Видимо, к тому времени я довольно хорошо научился подражать африканской
музыке.
Когда я перешел работать в Калтех, я частенько ездил в Сансет-Стрип.
Однажды в одном из ночных клубов выступала группа барабанщиков под
руководством огромного парня из Нигерии, которого звали Юкони. Они играли на
барабанах замечательную музыку - просто выбивали ритмы. Заместитель лидера
группы, который особенно хорошо обошелся со мной, пригласил меня выйти к ним
на сцену и немного поиграть с ними. Я поднялся на сцену с несколькими
другими ребятами и немного поиграл на барабанах вместе с ними.
Я спросил у этого парня, не дает ли Юкони уроков, и тот ответил
утвердительно. Таким образом, я начал ходить к Юкони домой, он жил возле
бульвара Сенчери в Уоттсе (где позднее были расовые волнения), брать уроки
игры на барабанах. Уроки были не слишком эффективными: он ходил туда-сюда,
разговаривал с другими людьми и отвлекался абсолютно на все. Но когда группа
работала, их музыка приводила в восторг, и я многому у него научился.
На танцах, которые проводились неподалеку от дома Юкони, было всего
несколько белых, но обстановка была гораздо свободнее, чем сейчас. Однажды
они устроили состязание по игре на барабанах, где я выступил не слишком
хорошо. Они сказали, что в моей игре "слишком много интеллекта"; в их же
игре было гораздо больше чувства.
Однажды, когда я был в Калтехе, я получил очень серьезный телефонный
звонок.
- Алло?
- Это мистер Траубридж, директор Политехнической школы. -
Политехнической школой был маленькая частная школа, которая располагалась по
другую сторону улицы по диагонали от Калтеха. Мистер Траубридж продолжил
очень официальным тоном: "У меня тут Ваш друг, который очень хочет с Вами
побеседовать".
- Хорошо.
- Привет, Дик! - Это был Юкони! Оказалось, что директор Политехнической
школы был не таким официальным, каким притворялся, а просто обладал огромным
чувством юмора. Юкони пришел в школу, чтобы поиграть для детей, и пригласил
меня прийти и выступить вместе с ним. Мы вместе поиграли на сцене: я играл
на бонго (которые были у меня в кабинете), а он - на своем огромном
барабане.
У Юкони было одно постоянное занятие: он ходил по разным школам и
рассказывал об африканских барабанах, их значении и музыке. Это был
совершенно потрясающий человек с великолепной улыбкой и прекрасным
характером. Его игра на барабанах была просто сенсационной - он даже
выпустил свои записи - здесь же он изучал медицину. Он вернулся в Нигерию,
когда там началась война, - а, может быть, и до войны - и я не знаю, что с
ним произошло потом.
После отъезда Юкони я не слишком много играл на барабанах, разве что
иногда на вечеринках, чтобы немного развлечься. Однажды я был на обеде в
доме Лейтонов, и сын Боба, Ральф, и еще один его друг спросили меня, не хочу
ли я сыграть на барабане. Думая, что они просят меня сыграть соло, я
отказался. Но тогда они начали выбивать ритм на каких-то маленьких
деревянных столиках, и я не смог устоять: я тоже схватил столик, и все мы
втроем играли на этих маленьких столиках, которые издавали много интересных
звуков.
Ральф и его друг, Том Рутисхаузер, любили играть на барабанах, и мы
начали встречаться каждую неделю, чтобы просто импровизировать, придумывать
новые ритмы и репетировать. Эти парни были настоящими музыкантами: Ральф
играл на пианино, а Том - на виолончели. Я же играл только ритмы и ничего не
знал о музыке, которая, насколько я понимал, заключалась в том, чтобы
барабанить по нотам. Но мы придумали много хороших ритмов и несколько раз
выступили в местных школах, чтобы развлечь ребятишек. Мы также играли ритмы
для танцевального класса в местном колледже - очень забавная штука, как я
понял еще тогда, когда в течение некоторого времени работал в Брукхейвене, -
и называли себя "Три Кварка", так что можете подсчитать, когда это было.
Однажды я поехал в Ванкувер, чтобы пообщаться со студентами, и они
устроили вечеринку с настоящим сильным рок-оркестром, который играл в
подвале. Оркестр был очень хорошим: рядом с музыкантами лежал лишний
раструб, и мне предложили сыграть на нем. Я начал немного подыгрывать, и,
поскольку музыка у них была очень ритмичная (а раструб - это лишь
аккомпанемент, с его помощью ничего нельзя испортить), я действительно
справился.
По окончании вечеринки парень, который ее организовал, рассказал мне,
что руководитель оркестра сказал: "Классно! Что это за парень играл на
раструбе! Он сумел сыграть ритм на этой штуковине! А кстати, та большая
шишка, для которой предназначалась эта вечеринка, так и не появилась; я так
и не увидел этого умника!"
Как бы то ни было, в Калтехе есть труппа, которая ставит пьесы.
Некоторые из актеров - студенты Калтеха; другие - нет. Когда в пьесе есть
небольшая роль, к примеру, роль полицейского, который должен кого-то
арестовать, то сыграть ее приглашают какого-нибудь профессора. Это всегда
проходит как классная шутка: появляется профессор, кого-нибудь арестовывает
и снова исчезает.
Несколько лет назад эта труппа ставила пьесу "Парни и куклы", в которой
была сцена, когда главный герой везет девушку в Гавану, и они приходят в
ночной клуб. Режиссер подумала, что будет здорово, если на сцене в ночном
клубе на бонго сыграю я.
Я отправился на первую репетицию, где режиссер, которая ставила
спектакль, показала мне дирижера и сказала: "Джек покажет Вам ноты".
Я остолбенел. Я не знаю нот; я думал, что все, что от меня потребуется,
- подняться на сцену и изобразить какой-нибудь шум.
Джек сидел у пианино; он показал на ноты и сказал: "О'кей, ты вступаешь
вот здесь и играешь это. Потом я играю плон, плон, плон", - он сыграл на
пианино несколько нот и перевернул страницу. "Потом ты играешь это, потом мы
оба делаем паузу, во время которой актеры будут разговаривать, видишь, вот
здесь, - потом он перелистнул еще несколько страниц и сказал, - и, наконец,
ты сыграешь это".
Он показал мне эту "музыку", которая была написана маленькими x-ми в
штрихах и линиях, которые образовывали то, что для меня выглядело как
безумный узор. Он продолжал рассказывать мне все это, считая меня
музыкантом, а я понимал, что совершенно ничего не могу запомнить.
К счастью, на следующий день я заболел и не смог прийти на следующую
репетицию. Я попросил, чтобы вместо меня сходил мой друг Ральф, и, поскольку
он музыкант, он поймет, что к чему. Ральф вернулся и сказал: "Все не так уж
плохо. Сперва, в самом начале, ты должен сыграть что-то абсолютно точно,
потому что ты задаешь ритм для остального оркестра, который будет вступать
согласно твоей игре. Но после вступления оркестра, остается лишь дело
импровизации, кроме того, несколько раз нужно остановиться для разговора
актеров, но, я думаю, мы поймем это по сигналам дирижера".
Тем временем я уговорил режиссера принять и Ральфа, чтобы мы были на
сцене вместе. Он играл на барабане, а я - на бонго: так мне было намного
проще.
Итак, Ральф показал мне ритм. Должно быть, он состоял всего из двадцати
или тридцати ударов, но сыграть его нужно было совершенно точно. Мне никогда
не приходилось играть совершенно точно, поэтому мне трудно было научиться
играть правильно. Ральф терпеливо объяснял: "Левая рука, правая рука, два
раза левая рука, потом правая..." Я старался изо все сил и, наконец, очень
медленно, я начал выбивать ритм так, как нужно. Я потратил чертовски много
времени, - много дней, - чтобы добиться этого.
Неделю спустя мы отправились на репетицию и обнаружили, что в группе
новый барабанщик, прежнему пришлось уйти из группы, потому что у него
появилась какая-то новая работа. Мы представились ему:
- Привет. Мы те самые парни, которые должны быть на сцене, когда дело
будет происходить в Гаване.
- О, привет. Сейчас я найду эту сцену... - Он открыл страницу, где была
наша сцена, взял свою палочку, сказал: "Вы начинаете эту сцену с...", - и
тут он начинает бить палочкой по барабану бин, бон, бэн-а-бан, бин-а-бин,
бэн, бэн очень быстро, глядя на ноты! Это стало для меня настоящим шоком. Я
четыре дня трудился, пытаясь выучить этот чертов ритм, а он может отстучать
его сразу!
Как бы то ни было, после многочисленных репетиций я наконец выучил ритм
и сыграл его во время спектакля. Мы выступили довольно успешно: все
позабавились, глядя на профессора, который на сцене играет на бонго, да и
музыка была неплохая; но эта часть в самом начале, которую нужно было
сыграть точно, далась с трудом.
В сцене, которая происходила в ночном клубе Гаваны, студенты должны
были исполнить танец, для постановки которого требовался хореограф. Режиссер
пригласила жену одного из преподавателей Калтеха, которая была хореографом и
в то время работала в компании "Юниверсал Студиос", чтобы она научила
мальчиков танцу. Ей понравилось, как мы играем на барабанах, и, по окончании
спектакля, она спросила, не хотим ли мы сыграть для балета в Сан-Франциско.
- ЧТО?
Да. Она уезжала в Сан-Франциско, чтобы поставить балет в небольшой
балетной школе. Ей хотелось поставить балет, где в качестве музыки
используются ритмы ударных инструментов. Она пригласила нас с Ральфом к себе
домой, чтобы перед ее отъездом мы сыграли ей разные ритмы, которые знаем, а
она придумает подходящую историю.
У Ральфа были какие-то опасения, но я начал подстрекать его на это
приключение. Однако я настоял на том, чтобы она никому не говорила, что я -
профессор физики, лауреат Нобелевской премии и тому подобный вздор. Я не
хотел играть на барабанах; если уж я играл на них, только потому, что, как
сказал Самюэль Джонсон, если ты видишь собаку, которая идет на задних лапах,
дело не в том, хорошо ли она это делает, а в том, что она вообще это делает.
Я не хотел делать это, если бы все видели меня просто как профессора физики,
который делает это вообще; мы были всего лишь какими-то музыкантами, которых
она нашла в Лос-Анджелесе и которые приедут и сыграют музыку своего
собственного сочинения.
Итак, мы отправились к ней домой и сыграли разные ритмы, которые сами и
придумали. Она кое-что записала и совсем скоро, в тот же вечер, состряпала
историю и сказала: "Так, мне нужно, чтобы вы пятьдесят два раза повторили
это; сорок раз то; потом это, то, это, то..."
Мы пошли домой, и на следующий вечер записали в доме Ральфа кассету. Мы
в течение нескольких минут сыграли все ритмы, а потом Ральф сделал монтаж:
что-то разрезал, что-то вклеил и добился нужной длины звучания. Мы отдали
хореографу копию этой записи, и она уехала в Сан-Франциско, чтобы
репетировать с танцорами.
Тем временем, нам нужно было репетировать музыку, записанную на
кассете: пятьдесят два цикла этого, сорок циклов того, и т.д. То, что раньше
мы сделали спонтанно (и смонтировали), теперь мы должны были выучить точно.
Мы должны были подражать своей собственной чертовой кассете!
Большой проблемой был счет. Я думал, что Ральф будет знать, как это
сделать, раз он музыкант, но мы оба открыли кое-что забавное. "Играющий
отдел" нашего мозга был так же и "говорящим отделом", который должен считать
- мы не могли играть и считать одновременно!
Приехав на свою первую репетицию в Сан-Франциско, мы обнаружили, что
если смотреть на танцоров, то считать не нужно, потому что те выполняют
определенные движения.
С нами случилось много всего интересного, ибо все считали, что мы
профессиональные музыканты, я же таковым не был. Например, была одна сцена,
где нищая женщина ищет что-то в песке на Карибском пляже, где побывали дамы
из высшего общества, которые выходили в начале балета. Музыку, которую
хореограф использовала для этой сцены, нужно было играть на специальном
барабане, который Ральф с отцом довольно неумело сделали несколько лет назад
и из которого нам никак не удавалось извлечь хороший звук. Однако мы
обнаружили, что если мы сядем на стулья лицом друг к другу и поставим этот
"ненормальный барабан" на колени, между нами, то один из нас может быстро
бить по нему двумя пальцами бидда-бидда-бидда, тогда как второй двумя руками
может толкать барабан из стороны в сторону, чтобы изменять высоту звука.
Теперь это звучало как
бодда-бодда-бодда-бидда-биидда-биидда-бидда-бидда-бодда-бодда-бодда-бадда-бидда-бидда-бидда-бадда:
получалось много интересных звуков.
Ну так вот, танцовщица, которая исполняла роль нищенки, хотела, чтобы
повышения и понижения тона совпадали с ее танцем (запись этой сцены на нашей
кассете была произвольной), и она начала объяснять нам, что будет делать:
"Сначала я сделаю четыре движения в эту сторону; потом я нагнусь и буду
просеивать песок в эту сторону до счета восемь; потом я встану и повернусь в
эту сторону". Я, черт возьми, отлично знал, что все равно не смогу это
запомнить, а потому прервал ее:
- Просто идите и танцуйте, а я подыграю.
- Но разве Вы не хотите знать, как будет выглядеть танец? Дело в том,
что по окончании второй части, где я просеиваю песок, я иду на счет восемь в
эту сторону. - Это было бесполезно; я ничего не мог запомнить и опять хотел
ее перебить, но тогда возникала другая проблема: я буду выглядеть так,
словно я ненастоящий музыкант!
Как бы то ни было, Ральф нашел для меня оправдание и очень мягко
объяснил: "У мистера Фейнмана своя собственная методика для подобных
ситуаций: он предпочитает создавать динамику непосредственно во время танца,
следуя своей интуиции. Давайте попробуем один раз, и если Вам не понравится,
то мы всегда можем поправить что-то".
Она была первоклассной танцовщицей, так что предвосхитить ее движения
было несложно. Если она собиралась копаться в песке, то она готовилась к
этому; каждое движение было ровным, его можно было ожидать, так что было
совсем несложно руками создавать все эти бззз, и бшш, и боодда, и бидда в
соответствии с ее движениями, и она осталась очень довольна. Вот так мы и
проскочили тот момент, когда нас могли раскрыть.
Балет имел успех. Хотя аудитория была не слишком большой, зрителям,
которые пришли посмотреть представление, оно очень понравилось.
Пока мы не поехали на репетиции и выступления в Сан-Франциско, мы не
особо верили в эту идею. Я хочу сказать, что мы полагали, что хореограф не в
своем уме: во-первых, весь балет поставлен исключительно на музыке ударных
инструментов; во-вторых, то, что мы достаточно хороши, чтобы играть для
балета и получать за это деньги, - было полным сумасшествием! Для меня,
который никогда не связывался с "культурой", в конечном итоге, стать
профессиональным музыкантом, играющим для балета, было верхом всего, что я
мог достигнуть, что я и сделал.
Мы не верили, что она сможет найти балетных танцоров, которые захотят
танцевать под нашу барабанную музыку. (На самом деле, в труппе была одна
бразильская примадонна, жена португальского консула, которая решила, что
танцевать под такую музыку ниже ее достоинства.) Но всем остальным танцорам,
судя по всему, музыка понравилась, и у меня было легко на сердце, когда мы
играли для них на первой репетиции. Удовольствие, которое они испытали,
когда услышали, как звучат наши ритмы на самом деле (до этого они
использовали нашу кассету, которую проигрывали на маленьком кассетном
магнитофоне), было искренним, и я приобрел гораздо большую уверенность в
себе, когда увидел, как они отреагировали на нашу игру. Да и из комментариев
людей, которые пришли на представление, мы поняли, что выступили успешно.
Следующей весной хореограф захотела поставить еще один балет на нашу
барабанную музыку, так что мы еще раз прошли через ту же процедуру. Мы
записали кассету, которая содержала еще большее количество ритмов; она
придумала другую историю, которая на этот раз должна была происходить в
Африке. В Калтехе я поговорил с профессором Мунгером и узнал несколько
настоящих африканских фраз, которые можно было спеть в самом начале (ГАва
баНЬЮма ГАва ВО или что-то вроде этого), и репетировал их, пока не стало
получаться так, как нужно.
Позже мы поехали в Сан-Франциско на репетиции. Когда мы приехали туда
первый раз, то обнаружили, что у них возникла проблема. Они не знали, как
сделать бивни слона, которые хорошо выглядели бы на сцене. Те, которые они
сделали из папье-маше, были настолько плохи, что некоторые танцоры даже
стеснялись танцевать перед ними.
Мы не смогли предложить никакого выхода и решили посмотреть, что
произойдет в следующие выходные, когда должно было состояться представление.
Тем временем, я отправился в гости к Вернеру Эрхарду, которого я знал,
поскольку участвовал в нескольких организованных им конференциях. Я сидел в
его прекрасном доме, слушал какую-то философию или идею, которую он пытался
мне растолковать, когда внезапно замер,
- Что случилось? - спросил он.
У меня глаза полезли из орбит, когда я воскликнул: "Бивни"! За ним, на
полу, лежали огромные, массивные, прекрасные бивни из слоновой кости!
Он одолжил нам бивни. На сцене они выглядели просто потрясающе (к
великому облегчению танцоров): настоящие слоновьи бивни, огромного размера,
любезно одолженные Вернером Эрхардом.
Хореограф переехала на Восточное побережье и поставила там свой
Карибский балет. Позднее мы узнали, что она выдвинула этот балет на конкурс
хореографов, на который съехались хореографы со всех Соединенных Штатов, и
заняла первое или второе место. Воодушевленная этим успехом, она приняла
участие в другом конкурсе, на этот раз в Париже, куда съехались хореографы
со всего мира. Она привезла кассету высокого качества, которую мы записали в
Сан-Франциско, и обучила нескольких французских танцоров небольшому кусочку
балета - это позволило ей принять участие в конкурсе.
Она выступила очень успешно. Она дошла до финального тура, где осталось
всего двое - латвийская группа, которая танцевала стандартный балет с
обычными танцорами на великолепную классическую музыку, и бродяга из
Америки, у которой было лишь двое танцоров, которых она обучила во Франции и
которые танцевали балет под барабанную музыку.
Аудитория отдала свои симпатии ей, но конкурс основывался не на
популярности, и жюри решило, что победили латвийцы. Впоследствии она
обратилась к жюри, чтобы ей объяснили, в чем состоит слабое место ее балета.
- Как Вам сказать, мадам, музыка была не вполне удовлетворительной. Она
была недостаточно искусной. Отсутствовали ведомые крещендо...
Итак, наконец, нас разоблачили: когда мы представили свое творение на
суд нескольких действительно культурных людей в Париже, которые знали
барабанную музыку, мы вылетели.
Измененные состояния
Я читал лекции каждую среду в компании "Хьюз Эркрафт", и однажды я
приехал туда немного раньше назначенного времени и, как обычно, флиртовал со
служащей, которая сидела в приемной, когда туда вошли человек шесть -
несколько мужчин и женщин. Один из мужчин сказал: "Профессор Фейнман читает
лекции здесь?"
- Да, - ответила служащая.
Мужчина спрашивает, может ли его группа приходить на лекции.
- Не думаю, что они Вам понравятся, - сказал я. - Они слишком
технические.
Очень скоро одна из женщин, которая была довольно умной, сообразила:
"Клянусь, что Вы и есть профессор Фейнман!"
Говорившим мужчиной оказался Джон Лилли, который раньше работал с
дельфинами. Он вместе со своей женой исследовал отсутствие ощущений и
соорудил несколько специальных емкостей.
- При этих условиях ты должен видеть галлюцинации, правда? -
восторженно спросил я.
- Да, это действительно так.
Меня всегда очаровывали образы из снов и те образы, которые появляются
в мозге без непосредственного сенсорного источника, то есть то, как это
работает в голове, а потому мне очень хотелось увидеть галлюцинации. Однажды
я даже подумывал о том, чтобы принять наркотик, но испугался: я люблю думать
и не хочу портить машину, которая помогает мне в этом. Однако мне казалось,
что если я просто полежу в емкости, изолированной от внешних воздействий,
это не будет представлять для меня никакой психологической опасности, а
потому мне не терпелось это испробовать.
Я быстренько принял приглашение Лилли воспользоваться емкостью, что
было очень любезно с их стороны, а они пришли послушать мою лекцию со своей
группой.
Итак, на следующей неделе я отправился испытывать емкости. Мистер Лилли
познакомил меня с ними, как он, должно быть, поступал и со всеми другими
людьми. Там было много лампочек, напоминающих неоновые огни, с разными
газами. Он показал мне периодическую таблицу, проделал много мистических
фокусов со светом разного рода, который оказывает разное влияние. Он сказал
мне, как готовиться ко входу в емкость, глядя на себя в зеркало, прижавшись
к нему носом, - все мелочи, всю ерунду. Я не обратил на всю эту чушь
никакого внимания, но сделал все, потому что хотел попасть в емкость, да еще
подумал, что, возможно, эти приготовления облегчат получение галлюцинаций.
Итак, я прошел через все, что он мне рассказал. Единственная сложность
состояла в выборе цвета лампочки, влияние которого я хотел испытать,
особенно если учесть, что емкость должна быть темной изнутри.
Емкость, изолированная от внешних воздействий, похожа на большую
ванную, но с опускающейся крышкой. Внутри абсолютно темно, и поскольку
крышка толстая, звуков не слышно. В емкости есть небольшой насос, который
закачивает туда воздух, но оказывается, что о воздухе можно не беспокоиться,
потому что его объем достаточно велик, а ты находишься там в течение лишь
двух или трех часов, а когда дышишь нормально, то воздуха потребляется не
слишком много. Мистер Лилли сказал, что насосы нужны только для того, чтобы
успокоить людей, так что я понял, что это чисто психологическая
необходимость, и попросил его отключить насос, потому что тот немного шумел.
Вода в емкости содержала английскую соль, которая повышала ее плотность
по сравнению с обычной водой, так что держаться на ее поверхности не
составляло особого труда. Температура воды поддерживалась на уровне
температуры тела, или 34 градусов Цельсия, или около того - он все это
подсчитал. В емкости не должно было быть ни света, ни звука, ни
температурного ощущения, вообще ничего! Время от времени тебя могло принести
к стенке, о которую ты легко ударялся, или из-за конденсации с крышки
емкости могла упасть капля воды, но эти легкие волнения были очень редкими.
Должно быть, я ходил в эту емкость раз двенадцать, каждый раз проводя
там по два с половиной часа. В первый раз я не получил никаких галлюцинаций,
но после того как я вышел, Лилли познакомили меня с врачом, который
рассказал мне о наркотическом веществе, называемом кетамин, которое
используют для анестезии. Меня всегда интересовало, что происходит, когда
засыпаешь или теряешь сознание, поэтому они показали мне документы, которые
шли вместе с этим лекарством, и дали одну десятую нормальной дозы.
Я испытал это странное чувство, которое так и не смог понять
впоследствии, когда пытался охарактеризовать, каким было его действие.
Например, наркотик определенным образом воздействовал на мое зрение; я
чувствовал, что не могу видеть четко. Но если я к чему то присматривался, то
все было в порядке. Это вроде того, как если ты не обращаешь внимания на то,
что тебя окружает; когда небрежно делаешь то, се и чувствуешь себя как
пьяный, но как только посмотришь внимательно, сосредоточишься, все, по
крайней мере на какое-то мгновение, приходит в норму. Я взял у них книгу по
органической химии и посмотрел на таблицу, полную сложных веществ, и, к
своему удивлению, смог их прочитать.
Я проделал и все остальное, например, сводил руки с какого-то
расстояния, чтобы посмотреть, соприкоснутся ли пальцы друг с другом, и
несмотря на то, что я чувствовал полную неспособность ориентироваться или
сделать что-нибудь, я так и не нашел ничего конкретного, что мне не удалось
бы сделать.
Как я уже сказал, когда я попал в емкость, изолированную от внешних
воздействий, в первый раз, у меня не было никаких галлюцинаций, не было их и
во второй раз. Однако Лилли были очень интересными людьми; мне они очень и
очень нравились. Они часто приглашали меня на обед и т.п., и очень скоро мы
уже обсуждали некоторые вещи совсем другого уровня, если сравнивать их с той
ерундой про лампочки. Я понял, что другие люди находили емкость,
изолированную от внешних воздействий, несколько пугающей, мне же она
казалась довольно интересным изобретением. Я не боялся, потому что знал, что
это такое: всего лишь емкость с водой, которая содержит английскую соль.
Когда я пришел туда в третий раз, у них был гость, - я там встретил
много интересных людей, - который назвался именем Баба Рам Дас. Это был
парень из Гарварда, который ездил в Индию и написал популярную книгу "Будь
здесь сейчас". Он рассказал, как его гуру в Индии объяснил ему, как пережить
"опыт вне тела" (эти слова я часто видел на доске объявлений):
сконцентрируйся на своем дыхании, на том, как воздух входит в твой нос и
выходит из него, по мере того, как ты дышишь.
Я подумал, что испробовал бы все, что угодно, чтобы получить
галлюцинацию, и отправился в емкость. На каком-то этапе игры я внезапно
осознал - это сложно объяснить, - что я сдвинулся на дюйм в сторону. Другими
словами, мое дыхание, вдох и выдох, вдох и выдох, происходит не в центре:
мое эго слегка сдвинулось в одну сторону, примерно на дюйм.
Я подумал: "А где же на самом деле находится эго? Я знаю, что все
считают, что мышление происходит в мозге, но откуда они это знают?" Я уже
читал о том, что это не казалось людям столь очевидным, пока не было
проведено множество психологических исследований. Греки, например, считали,
что мышление происходит в печени. Тогда я подумал: "Возможно ли, что дети
узнают, где находится эго, видя, как взрослые прикасаются рукой к голове,
когда говорят: "Дайте мне подумать"? А потому мысль о том, что эго находится
именно там, может быть лишь традицией!" Я осознал, что если смог сдвинуть
свое эго на один дюйм в сторону, то смогу сдвинуть его и дальше. Вот это и
стало началом галлюцинаций.
Я попробовал и через некоторое время спустил свое эго через шею к
середине груди. Когда упала капля воды и ударила меня по плечу, я
почувствовал ее "прямо там", над "собой". Каждый раз, когда падала капля, я
немного пугался, и мое эго быстро возвращалось по шее на свое обычное место.
И тогда мне снова приходилось спускать его. Сначала у меня уходило много
времени на то, чтобы спустить эго вниз, но постепенно стало легче. Мне
удалось научиться спускать себя до самой поясницы, смещаясь в одну сторону,
но дальше я продвинуться не смог.
В другой раз, когда я находился в емкости, изолированной от внешних
воздействий, я решил, что если я могу сдвинуть себя к пояснице, то я, должно
быть, могу совсем покинуть свое тело. Так что мне удалось "отойти в
сторону". Это сложно объяснить - я двигал руками, разбрызгивал воду, и, хотя
я их не видел, я знал, что они там. Но, в отличие от реальной жизни, где
руки расположены с двух сторон и опущены вниз, здесь они обе были по одну
сторону! Ощущение в пальцах и все остальное было таким же, как и в
нормальной жизни, только мое эго сидело вне меня, "наблюдая" все это.
С того времени я видел галлюцинации почти каждый раз и научился все
дальше и дальше уходить от своего тела. Дошло до того, что, когда я двигал
руками, я видел их как своего рода механизмы, которые ходили вверх-вниз -
они не были плотью; это были механизмы. Но я по-прежнему мог чувствовать
все. Чувства полностью согласовывались с движением, но я также испытывал и
это ощущение "он - это то". В конце концов, "я" даже вышел из комнаты и
побродил вокруг, зайдя в разные места, где происходило то, что я видел
раньше в другой день.
Я испытал множество разновидностей опыта пребывания вне тела. Однажды,
например, мне удалось "увидеть" свой затылок, на котором лежали мои руки.
Когда я пошевелил пальцами, я увидел, что они шевелятся, но между большим
пальцем и остальными я увидел голубое небо. Это, конечно же, не было
реальностью; это была галлюцинация. Но суть в том, что, когда я двигал
пальцами, их движение полностью согласовывалось с тем, что, по моему
представлению, я вижу. Появлялась целая совокупность образов, она
соответствовала тому, что ты чувствуешь и делаешь; это было очень похоже на
то, когда медленно просыпаешься утром и прикасаешься к чему-то (не зная, что
это такое) и вдруг понимаешь, что это. Вот так внезапно появлялась и целая
совокупность образов, разница была лишь в ее необычности, в том смысле, что
обычно кажется, что эго расположено перед затылком, а здесь ты ощущаешь его
позади затылка.
Однако во время галлюцинации меня постоянно беспокоило, в
психологическом плане, что, быть может, я просто заснул и всего лишь вижу
сон. У меня уже был кое-какой опыт со снами, и мне хотелось получить новый.
Это было глупо, потому что когда видишь галлюцинацию или что-то вроде того,
то не можешь соображать нормально, а потому делаешь такие глупости, которые
заставляют работать твой разум, например, проверяешь, не заснул ли ты. Как
бы то ни было, я постоянно проверял, не заснул ли я, - поскольку мои руки
часто лежали под головой, - я тер большие пальцы друг от друга, чувствуя их.
Конечно, мне это могло сниться, но не снилось: я знал, что это было
реальным.
Когда прошло немного времени и волнение от увиденных галлюцинаций
перестало "отключать" или прерывать их, я научился расслабляться и видеть
длинные галлюцинации.
Неделю или две спустя я задумался о том, как работает мозг, если
сравнить его действие с работой компьютера - особенно когда дело касается
хранения информации. В этой области одна из самых интересных проблем
заключается в том, как хранятся воспоминания в мозге, К ним можно попасть из
столь огромного количества направлений, по сравнению с машиной - к памяти не
обязательно обращаться непосредственно с правильным адресом. Если я хочу
получить слово "рента", например, когда разгадываю кроссворд, я ищу слово из
пяти букв, которое начинается на "р" и заканчивается на "а"; я могу подумать
о видах дохода или займе и ссуде; это в свою очередь может привести к
всевозможным воспоминаниям или информации, связанной с этим. Я размышлял о
создании "имитирующей машины", которая изучала бы язык, как это делает
ребенок: ты бы разговаривал с этой машиной. Но я так и не придумал, как
хранить всю информацию организованным образом, чтобы машина могла извлекать
ее в своих собственных целях.
Когда на той неделе я отправился в емкость, изолированную от внешних
воздействий, и увидел галлюцинацию, то попытался подумать о самых ранних
воспоминаниях. Я беспрестанно говорил себе: "Должно быть еще раньше; должно
быть еще раньше", - мне все время казалось, что воспоминания недостаточно
ранние. Когда ко мне пришло очень раннее воспоминание, - скажем, про мой
родной город Фар-Рокуэй, - то мгновенно появилась целая цепочка
воспоминаний, и все они были связаны с этим городом. Потом, если я думал о
чем-то, связанном с...
