Ричард Ф.Фейнман. Вы, конечно, шутите, мистер Фейнман!
страница №12
...е значит сделать деньги, а убедиться, чтоон будет в доме того человека, которому он действительно нравится; человека,
которому будет плохо, если это рисунка у него не будет. Это было интересно.
Таким образом, я решил продавать свои рисунки. Однако я не хотел, чтобы
люди покупали мои рисунки, потому что профессор физики не должен уметь
рисовать, и разве не удивительно, что он умеет, поэтому я придумал себе
псевдоним. Мой друг Дадли Райт предложил французское "Au Fait", что означает
"Сделано". Я написал это как О-ф-е-й, и оказалось, что "черные" так называют
"белых". Но я как-никак был белым, так что псевдоним вполне подходил.
Одна из моих натурщиц очень хотела, чтобы я сделал рисунок для нее, но
денег у нее не было. (У натурщиц не бывает денег; если бы они у них были, то
они бы не позировали). Она предложила три раза позировать бесплатно, если я
подарю ей рисунок.
- Наоборот, сказал я. - Я подарю тебе три рисунка, если ты согласишься
один раз позировать бесплатно.
Она повесила один из подаренных мной рисунков на стену в своей
маленькой комнатке, и очень скоро ее друг обратил внимание на этот рисунок.
Рисунок так ему понравился, что он захотел заказать ее портрет. Он заплатил
мне шестьдесят долларов. (Суммы становились приличными.)
Потом у нее появилась идея стать моим агентом. Она могла заработать
дополнительные деньги, продавая мои рисунки со словами: "В Олтадене появился
новый художник..." Было забавно попасть в другой мир! Она договорилось о
том, чтобы мои рисунки выставили в "Баллоксе", самом элегантном универмаге
Пасадены. Она и еще одна дама из художественного отдела выбрали несколько
рисунков - рисунки растений, которые я сделал много раньше (и которые мне не
нравились) - и вставили их в рамки. Потом я получил из "Баллокса"
официальный документ с подписями, гласивший, что они получили такие-то
рисунки для продажи. Конечно же никто не купил ни один из них, но я достиг
успеха в другом: мои рисунки продавались в "Баллоксе"! Меня просто забавлял
сам факт их нахождения там, теперь я при случае мог рассказать, какой
вершины успеха я достиг в мире искусства.
Большинство натурщиц присылал ко мне Джерри, но я старался находить их
и сам. Всякий раз, когда я встречал молодую женщину, которую, судя по всему,
было бы интересно нарисовать, я просил ее позировать для меня. Однако все
заканчивалось тем, что я рисовал ее лицо, потому что не знал, как поднять
тему о позировании в обнаженном виде.
Однажды, когда я был у Джерри, я сказал его жене Дабни: "Девушки
никогда не позируют для меня обнаженными: я не знаю, как это удается
Джерри!"
- А ты их когда-нибудь просил об этом?
- О! Это мне и в голову не приходило.
Следующая девушка, которую мне захотелось нарисовать, оказалась
студенткой Калтеха. Я спросил ее, не согласится ли она позировать
обнаженной. "Конечно", - сказала она, и все! Это оказалось легко. Думаю, что
у меня было слишком много задних мыслей, поэтому мне казалось, что задать
такой вопрос неестественно.
К настоящему времени я нарисовал множество рисунков и полагаю, что
больше всего мне нравится рисовать обнаженную натуру. Насколько мне
известно, это не чистое искусство, а своего рода смесь. Но кто знает
процентное соотношение ее составляющих?
Одна натурщица, с которой я познакомился через Джерри, снималась для
журнала "Плейбой". Это была высокая роскошная девушка. Однако она считала
себя слишком высокой. Любая другая девушка, взглянув на нее, позавидовала бы
ей. Она же, входя в комнату, всегда очень сутулилась. Я пытался учить ее,
чтобы во время позирования она была так любезна и выпрямилась, поскольку она
была очень элегантна и поразительно красива. В конце концов я уговорил ее.
Была у нее и еще одна причина для переживаний: "впадины" под ребром
крестового свода. Мне пришлось вытащить книгу по анатомии и показать ей, что
таким образом мускулы крепятся к подвздошной кости, а также объяснить, что
эти впадины невозможно увидеть на каждом человеке; чтобы увидеть их, тело
должно быть совершенным и идеально сложенным, как у нее. Общаясь с ней, я
понял, что любая женщина переживает из-за своего внешнего вида, как бы
красива они ни была.
Я хотел нарисовать эту натурщицу в цвете, пастелью, ради эксперимента.
Я подумал, что сначала набросаю рисунок углем, а потом покрою его пастелью.
Закончив рисунок углем, который я сделал, не беспокоясь о том, как он будет
выглядеть, я понял, что это один из лучших рисунков, когда-либо созданных
мной. Я решил оставить его и забыть о пастели.
Мой "агент" взглянула на него и захотела забрать его для продажи.
- Ты не сможешь продать его, - сказал я, - он на газетной бумаге.
- Ничего, - сказала она.
Через несколько недель она принесла этот рисунок в прекрасной
деревянной раме с красной лентой и золотой кромкой. Забавно, и это вообще-то
должно огорчать художников, - насколько лучше становится рисунок, когда его
помещают в раму. Мой агент сообщила мне, что одна дама пришла от рисунка в
такой восторг, что они отнесли его в багетную мастерскую. Там им сказали,
что существуют специальные методики оформления рисунков, сделанных на
газетной бумаге, в раму: рисунок пропитывают пластиком, делают то, делают
се. Таким образом, эта дама хлопочет над рисунком, который я сделал, а потом
мой агент приносит его мне. "Я думаю, что художнику будет приятно увидеть,
как прекрасно смотрится его рисунок в раме", - сказала она.
Конечно, мне было приятно. Это был еще один пример удовольствия,
которое кто-то получил от одной из моих картин. Таким образом, продажа
рисунков была для меня настоящим кайфом.
Было время, когда в городе работали так называемые "топлесс" -
рестораны <От английского "topless" - "без верха", т.е. в подобных
заведениях девушки танцуют с обнаженной грудью. - Прим. пер.>. Туда можно
было отправиться на ленч или на обед и созерцать девушек, которые танцевали
сначала без верха, а потом и вовсе без всего. Оказалось, что одно из
подобных заведений находится всего в полутора милях от моего дома, поэтому я
частенько туда заглядывал. Я садился за один из столиков, немножко занимался
физикой, записывая свои мысли на бумажной салфетке с зубчатыми краями, и,
время от времени, рисовал одну из танцующих девушек или одного из
посетителей, просто ради практики. Моя жена Гвинет, англичанка, нормально
относилась к тому, что я хожу сюда. Она сказала: "Английские мужчины
постоянно ходят в клубы". Так что это было чем-то вроде моего клуба.
На стенах этого заведения висело множество картин, но мне они не
нравились. Они были написаны флуоресцентными красками на черном бархате -
весьма уродливо - и изображали девушку, которая снимает свитер, или
что-нибудь в том же духе. У меня был неплохой рисунок, который я сделал с
моей натурщицы Кэти; я подарил его владельцу ресторана, и тот очень
обрадовался.
Подаренный мной рисунок повлек за собой полезные последствия. Владелец
ресторана проникся ко мне симпатией и постоянно обеспечивал меня бесплатными
напитками. Каждый раз, когда я теперь входил в ресторан, официантка
приносила мне бесплатный "7-Up". Я наблюдал за танцем девушек, немного
занимался физикой, готовил лекцию или рисовал. Если я уставал, то просто
смотрел шоу, а потом снова принимался за работу. Владелец ресторана знал,
что мне не нравится, когда меня беспокоят, поэтому если ко мне подходил
какой-нибудь пьяный парень, чтобы поговорить, то сразу же приходила
официантка и выпроваживала его. Если ко мне подсаживалась девушка, то он не
вмешивался. Мы очень хорошо относились друг к другу. Его звали Джианонни.
Еще одним следствием присутствия на стене моего рисунка было то, что
люди спрашивали о нем Джианонни. Однажды ко мне подошел какой-то парень и
сказал: "Джианонни говорит, что это Ваш рисунок".
- Да.
- Отлично. Я хочу заказать рисунок.
- Хорошо; что тебе нужно?
- Я хочу картину, на которой изображена обнаженная девушка-тореадор,
которую атакует бык с головой мужчины.
- Ну, хм, мне бы очень помогло, если бы я знал, для чего эта картина.
- Мне она нужна для своего бизнеса.
- А что это за бизнес?
- Массажный кабинет: да Вы знаете, отдельные комнаты, массажистки - ну.
Вы меня понимаете?
- Угу, понимаю. - Я не хотел рисовать обнаженную девушку-тореадора,
которую атакует бык с головой мужчины, поэтому я попытался отговорить его от
этой идеи. - А как ты думаешь, насколько это понравится посетителям, или как
будут чувствовать себя девушки? Мужчины входят, видят эту картину, она их
возбуждает. Ты что хочешь, чтобы они так обращались с девушками?
Я его не убедил.
- Допустим, придут полицейские, увидят эту картину, а ты утверждаешь,
что это всего лишь массажный кабинет.
- Хорошо, хорошо, - говорит он. - Вы правы. Я должен изменить ее. Я
хочу такую картину, которая, если на нее посмотрят полицейские, полностью
соответствовала бы массажному кабинету; но если на нее посмотрит посетитель,
она должна наводить его на определенные мысли.
- О'кей, - сказал я. Мы договорились на шестьдесят долларов, и я начал
работать над рисунком. Сначала мне нужно было решить, что рисовать. Я думал,
думал, думал; мне даже часто казалось, что лучше бы я сразу нарисовал
обнаженную девушку-тореадора!
Наконец, я придумал, как это сделать. Я нарисую девушку-рабыню в
воображаемом Риме, которая делает массаж какому-то знатному римлянину -
может быть, даже сенатору. Поскольку она рабыня, у нее соответствующее
выражение лица. Она знает, что произойдет дальше, и уже примирилась с этим.
Я изо всех сил трудился над этой картиной. В качестве натурщицы я
использовал Кэти. Позже я нашел натурщика, чтобы рисовать с него мужчину. Я
сделал множество набросков, и вскоре стоимость натурщиков дошла до
восьмидесяти долларов. На деньги мне было наплевать; мне нравилась сама
ситуация, когда я должен выполнить заказ. В конце концов я нарисовал
мускулистого мужчину, который лежит на столе, а девушка-рабыня делает ему
массаж: она одета в своеобразную тогу, которая прикрывает только одну грудь,
- вторая обнажена, - и мне удалось точно передать выражение покорности на ее
лице.
Я уже был почти готов доставить мой заказанный шедевр в массажный
кабинет, когда Джианонни сказал мне, что этого парня арестовали и посадили в
тюрьму. Тогда я спросил танцовщиц, не знают ли они хорошие массажные
кабинеты в Пасадене, которые захотели бы повесить мою картину в холле.
Они дали мне названия и адреса этих заведений и выдали необходимую
информацию вроде: "Когда придешь в этот массажный кабинет, то спроси Фрэнка
- он неплохой парень. Если его не будет, то даже не заходи". Или: "Не
разговаривай с Эдди. Ему не понять ценность рисунка".
На следующий день я свернул картину, положил ее в багажник, моя жена
Гвинет пожелала мне удачи, и я отправился по публичным домам Пасадены, чтобы
продать свою картину.
Прежде чем поехать по первому адресу, который значился в моем списке, я
подумал: "Прежде чем куда-то ехать, надо проверить то место, которым он
владел. Может быть, оно все еще работает, и новый управляющий захочет купить
мой рисунок". Я отправился туда и постучал в дверь. Дверь немного
приоткрылась, и я увидел глаз девушки. "Мы знакомы?" - спросила она.
- Нет, но не хотели бы вы приобрести рисунок, который подошел бы к
вашему холлу?
- Извините, - сказала она, - но мы уже договорились с одним художником,
и сейчас он работает над рисунком.
- Я и есть этот художник, - сказал я, - и ваш рисунок готов!
Оказалось, что этот парень, уходя в тюрьму, рассказал своей жене о
нашем договоре. Поэтому я вошел и показал им рисунок.
Жене и сестре этого парня, которые теперь управляли заведением, рисунок
не особенно понравился; они захотели, чтобы на него взглянули девушки. Я
повесил его на стену в холле, из разных комнат вышли девушки и начали
комментировать.
Одна девушка сказала, что ей не нравится выражение лица рабыни. "Она
выглядит несчастной, - сказала она. - Она должна улыбаться".
Я спросил ее: "Скажи - когда ты делаешь парню массаж, и он не видит
твое лицо, ты улыбаешься?"
- Конечно, нет! - сказала она. - Я чувствую себя именно так, как она
выглядит! Но нельзя отражать это в картине.
Я оставил картину у них, но после недельных колебаний они решили, что
не возьмут ее. Оказалось, что настоящая причина их отказа от картины в том,
что одна грудь девушки обнажена. Я попытался объяснить, что мой рисунок -
это цветочки по сравнению с первоначальным заказом, но они сказали, что
смотрят на это иначе, чем мой заказчик. Меня позабавил этот парадокс: люди,
которые управляют подобным заведением, столь ханжески относятся к одной
обнаженной груди, - и я забрал рисунок домой.
Мой друг, бизнесмен Дадли Райт, увидел мой рисунок, а я рассказал ему
его историю. Он сказал: "Утрой его цену. Во всем, что касается искусства,
никто точно не может определить цену, поэтому люди часто думают: "Чем выше
цена, тем ценнее рисунок!"".
Я сказал: "Ты просто псих!", - но, просто ради забавы, купил раму за
двадцать долларов и поместил рисунок в нее для следующего покупателя.
Какой-то парень, который занимался метеорологией, увидел рисунок,
который я подарил Джианонни, и спросил, нет ли у меня других рисунков. Я
пригласил его вместе с женой в свою "студию", которая располагалась на
первом этаже моего дома. Их заинтересовал последний рисунок в новой раме.
"Этот стоит двести долларов". (Я умножил шестьдесят на три и добавил
двадцать долларов за раму.) На следующий день они вернулись и купили его.
Так что рисунок, предназначенный для массажного кабинета, в конце концов
оказался в офисе метеоролога.
Однажды в ресторан Джианонни пришли полицейские и арестовали нескольких
танцовщиц. Кто-то хотел, чтобы Джианонни прекратил устраивать "топлесс" -
шоу, Джианонни же этого не хотел. По этому делу состоялся грандиозный
судебный процесс, который освещали все местные газеты.
Джианонни приходил ко всем посетителям и просил, чтобы они дали
показания в его пользу. У всех нашлись отговорки: "Я управляю детским
лагерем, и если родители увидят, что я посещаю такое место, они перестанут
отправлять своих детей в мой лагерь..." Или: "Я занимаюсь таким-то бизнесом,
и если в газетах напишут, что я прихожу сюда, то мы потеряем клиентов".
Я подумал: "Я единственный свободный человек здесь. У меня нет
отговорок! Мне это заведение нравится, и мне хотелось бы, чтобы оно
продолжало работать. Я не вижу ничего плохого в танцах "топлесс"". Тогда я
сказал Джианонни: "Конечно, я с радостью дам показания в твою пользу".
В суде самый большой вопрос состоял в том, приемлемы ли танцы "топлесс"
для общества - не выходят ли они за рамки норм, установленных обществом?
Адвокат Джианонни попытался изобразить из меня специалиста по нормам,
установленным обществом. Он спросил меня, хожу ли я в другие бары.
- Да.
- А сколько раз в неделю Вы обычно ходили в ресторан Джианонни?
- Пять, шесть раз в неделю. (Это попало в газеты: профессор физики из
Калтеха шесть раз в неделю ходит смотреть танцы "топлесс".)
- Какие слои общества были представлены в ресторане Джианонни?
- Практически все: туда приходили риэлтеры, был один парень из
городского совета, рабочие с бензоколонки, инженеры, профессор физики...
- То есть Вы хотите сказать, что "топлесс" - индустрия приемлема для
общества, если представители столь многих его слоев смотрят такие шоу и
получают от них удовольствие?
- Мне необходимо знать, что Вы подразумеваете под выражением "приемлема
для общества". Не существует ничего, что принимали бы все, поэтому какой
процент общества должен принять что-то, чтобы это могло считаться
"приемлемым для общества"?
Адвокат предлагает цифру. Другой юрист ему возражает. Судья объявляет
перерыв, и все расходятся по кабинетам на 15 минут, после чего приходят к
решению, что "приемлемый для общества" означает принятый 50 процентами этого
самого общества.
Несмотря на то, что я заставил их дать точную цифру, я не мог привести
точных цифр в качестве свидетельства, а потому сказал: "Я считаю, что танцы
"топлесс" приемлет более 50 процентов общества, а потому они приемлемы для
общества".
Джианонни временно проиграл дело, но оно, или очень похожее на него
дело, в конечном итоге было передано в Верховный Суд. А ресторан Джианонни,
тем временем, оставался открытым, и я продолжал получать свой бесплатный
"7-Up".
Примерно в то же время в Калтехе начали делать попытки развить интерес
к искусству. Кто-то дал деньги, чтобы превратить старое здание факультета
биологии в некое подобие художественных мастерских. Для студентов купили всю
необходимую экипировку и материалы, а в качестве координатора и
ответственного за вопросы искусства в Калтехе наняли художника из Южной
Африки.
Также нанимали и разных людей, чтобы они преподавали курсы. Я привел
Джерри Зортиана, чтобы он учил рисованию, какой-то парень пришел и начал
обучать литографии, которой я попытался научиться.
Однажды художник из Южной Африки пришел ко мне домой, чтобы взглянуть
на мои рисунки. Он сказал, что было бы интересно устроить мою персональную
выставку. На этот раз я играл нечестно: если бы я не был профессором
Калтеха, то никому бы и в голову не пришло, что мои картины того стоят.
- Некоторые из моих лучших рисунков уже проданы, и мне неудобно
беспокоить людей, - сказал я.
- Не переживайте, мистер Фейнман, - успокоил он меня. - Вам не придется
им звонить. Мы все устроим и проведем выставку официально и корректно.
Я дал ему список людей, которые купили мои рисунки, и он вскоре
позвонил им: "Как мы понимаем, у вас есть Офей".
- Да.
- Мы планируем устроить выставку Офеев, и, может быть, вы пожелаете
одолжить нам свой. - Конечно же все они с радостью соглашались.
Выставка проходила в цокольном этаже Атенеума, клуба
профессорско-преподавательского состава Калтеха. Все было как на настоящей
выставке. Под каждой картиной стояло название, а те, что были одолжены у их
владельцев, имели соответствующую приписку, например, "Предоставлена
мистером Джианонни".
Одним из рисунков был портрет прекрасной блондинки-натурщицы из
художественного класса, который я сперва намеревался использовать для
изучения штриховки: я поместил свет на уровне ее ног, отодвинув его немного
в сторону, и направил его вверх. Когда она села, я попытался нарисовать
упавшие на ее лицо тени, - ее нос отбрасывал довольно неестественную тень,
которая пересекала все лицо, - чтобы они не выглядели так ужасно. Также я
нарисовал ее туловище, чтобы можно было видеть груди и тень, которую они
отбрасывают. На выставке я повесил этот рисунок вместе с остальными и назвал
его "Мадам Кюри, наблюдающая излучение радия". Этим рисунком я хотел
показать, что никто не думает о мадам Кюри как о женщине, женственной, с
прекрасными волосами, обнаженной грудью и тому подобным. Все думают только о
том, что связано с радием.
Выдающийся конструктор Генри Дрейфусс после выставки пригласил
различных людей на прием, который он устроил в своем доме. Там были женщина,
которая пожертвовала деньги на поддержку искусства, президент Калтеха с
женой и т.п.
Один из этих любителей искусства подошел ко мне и попытался завязать
разговор: "Скажите, профессор Фейнман, Вы рисуете с фотографий или с
натурщиц?"
- Я всегда рисую с позирующей мне натурщицы.
- Ну и как Вы умудрились убедить мадам Кюри позировать для Вас?
Примерно в то же время руководству Художественного музея Лос-Анджелеса
пришла мысль, сходная с моей, а именно: художники далеки от понимания науки.
Я считал, что художники не понимают всеобщность, которая лежит в основе
всего, красоту природы и ее законов (а потому не могут отразить все это в
своем искусстве). Музейные же работники сочли, что художники должны узнать
больше о технологии: поближе познакомиться с машинами и другими применениями
науки.
Художественный музей придумал своего рода схему, согласно которой
несколько действительно хороших художников современности сходят в различные
компании, которые согласились выделить какое-то количество времени и денег
для осуществления этого проекта. Художники посетят эти компании и будут
рассматривать все, пока не увидят что-нибудь интересное, что они смогут
использовать в своей работе. В музее также подумали, что было бы неплохо,
если бы кто-нибудь, хоть сколько-то знакомый с технологией, стал своего рода
связующим звеном с художниками по мере посещения ими этих компаний.
Поскольку они знали, что я довольно прилично умею объяснять, да и в
искусстве я не полный профан (на самом деле, я думаю, они просто знали, что
я учусь рисовать) - как бы то ни было, они спросили меня, сделаю ли я это, и
я согласился.
Было очень забавно посещать все эти компании в сопровождении
художников. Обычно происходило следующее. Какой-нибудь парень показывал нам
трубку, которая разряжала искры в виде великолепных голубых извивающихся
узоров. Художники приходили в восторг и расспрашивали меня, как это можно
использовать на выставке. Каковы необходимые условия, которым нужно
удовлетворить, чтобы она работала?
Художники оказались очень интересными людьми. Некоторые были сущими
шарлатанами: они претендовали на свою бытность художниками, все с этим
соглашались, но как только ты начинал с ними разговаривать, они не могли
сказать ни одной разумной вещи! Один парень, в частности, - величайший
шарлатан, - всегда смешно одевался: у него была огромная черная
шляпа-котелок. Он отвечал на твои вопросы совершенно непонятными фразами, а
когда ты пытался прояснить для себя сказанное им, расспрашивая его о смысле
некоторых слов, которые он произнес, он уводил тебя совсем в другом
направлении! В конечном итоге он все же сделал свой единственный вклад в
выставку искусства и технологии: свой автопортрет.
Другие художники, с которыми я разговаривал, говорили такое, что
сначала казалось мне бессмысленным, однако они изо всех сил пытались
объяснить мне свои идеи. Однажды, как предполагала схема, я куда-то
отправился с Робертом Ирвином. Эта поездка продолжалась два дня, и после
многочисленных обсуждений, вопросов и ответов, я наконец понял, что он
пытается объяснить мне, и счел это довольно интересным и удивительным.
Кроме того, были и такие художники, которые вообще не имели никакого
представления о реальном мире. Они считали ученых кем-то вроде великих
волшебников, которые могут сделать все, что угодно, и говорили что-то вроде:
"Я хочу создать картину в трехмерном пространстве, где фигура, подвешенная в
пространстве, светится мерцающим светом". Они создали мир, который хотели, и
не имели ни малейшего представления о том, что делать разумно, а что - нет.
Наконец, состоялась выставка, и меня попросили войти в комиссию,
которая должна была оценивать произведения искусства. Хотя среди работ были
и очень хорошие, на которые художников вдохновило посещение разных компаний,
мне показалось, что большинство творений было сдано в последнюю минуту, в
порыве отчаяния, и в действительности не имело никакого отношения к
технологии. Все другие члены комиссии не согласились со мной, и я оказался в
сложной ситуации. Я не слишком хорошо умею оценивать искусство, и мне вообще
было не место в этой комиссии.
В окружном художественном музее был один парень, которого звали Морис
Тачман. Он действительно знал, о чем говорит, когда дело доходило до
искусства. Он знал, что в Калтехе проходила моя персональная выставка и
сказал: "Знаешь, ты больше никогда не будешь рисовать".
- Что? Но это просто смешно! Почему я больше никогда...
- Потому что у тебя уже была персональная выставка, а ты всего лишь
любитель.
Хотя я все же рисовал после этого, я больше никогда не трудился также
усиленно, вкладывая в свою работу такую же энергию и упорство, как раньше. И
рисунков своих я тоже больше не продавал. Он был умен, и я многому у него
научился. А мог бы научиться и еще большему, если бы не был так упрям!
Электричество - это огонь?
В начале пятидесятых меня на какое-то время поразила болезнь среднего
возраста: я читал философские лекции о науке, - каким образом наука
удовлетворяет любопытство, как она дает нам новый взгляд на мир, как она
обеспечивает человеку возможность делать разные вещи, как она наделяет его
силой, - вопрос же состоит в том, в виду недавнего создания атомной бомбы,
нужно ли давать человеку такую силу? Кроме того, я размышлял о связи науки и
религии, и примерно в это же время меня пригласили на конференцию в
Нью-Йорк, где должны были обсуждать "этику равенства".
Подобная конференция уже проводилась для людей постарше, где-то на
Лонг-Айленде, а в этом году на нее решили пригласить людей помоложе, чтобы
обсудить меморандумы, выработанные на предыдущей конференции.
Еще до поездки на конференцию я получил список "книг, которые, по всей
вероятности. Вам будет интересно почитать, и если Вы считаете, что другим
участникам желательно прочитать какие-то книги, то, пожалуйста, пришлите их
нам, мы поместим их в библиотеке, чтобы другие могли их прочитать".
И прилагается потрясающий список книг. Я начинаю с первой страницы: я
не читал ни одной книги и чувствую себя не в своей тарелке - вряд ли мне
стоит ехать. Я смотрю на вторую страницу: не читал ни одной. Просмотрев весь
список, я обнаруживаю, что не читал ни одной из предложенных книг. Должно
быть, я идиот какой-то, неграмотный! В списке были удивительные книги, вроде
труда "О свободе" Томаса Джефферсона, или что-то вроде этого, а также книги
нескольких авторов, которых я читал. Там была книга Гейзенберга, одна книга
Шредингера, одна книга Эйнштейна, но это были книги вроде "Мои зрелые годы"
(My Later Years) Эйнштейна или "Что такое жизнь?" Шредингера - не те,
которые я читал. Итак, у меня появилось чувство, что мне это не по зубам и
что мне не надо в это влезать. Может быть, я просто спокойно посижу и
послушаю.
Я иду на первое вводное заседание, на котором какой-то парень встает и
говорит, что нам нужно обсудить две проблемы. Первая несколько завуалирована
- что-то об этике и равенстве, но я не понимаю, в чем конкретно состоит
проблема. Вторая же: "Мы продемонстрируем совместными усилиями, что люди из
разных областей могут вести диалог друг с другом". На конференции
присутствовали юрист по международному праву, историк, иезуитский священник,
раввин, ученый (я) и т.д.
Ну и мой логический ум сразу же начинает рассуждать: на вторую проблему
не стоит обращать внимания, потому что, если это работает, то оно сработает;
а если не работает, то не сработает - не нужно доказывать и обсуждать, что
мы способны вести диалог, если у нас нет диалога, о котором мы собираемся
говорить! Таким образом, главная проблема - первая, которую я не понял.
Я был готов поднять руку и сказать: "Не будете ли Вы так любезны
определить проблему поточнее", - но потом подумал: "Нет, я же профан; лучше
мне послушать. Я не хочу немедля попасть в переделку".
Подгруппа, к которой я относился, должна была обсуждать "этику
равенства в образовании". На наших встречах иезуитский священник постоянно
талдычил о "разделении знания". Он говорил: "Настоящей проблемой этики
равенства в образовании является разделение знания". Этот иезуит постоянно
вспоминал тринадцатый век, когда за образование отвечала Католическая
церковь и весь мир был простым. Был Бог, и все пришло от Бога; все было
организованно. Но сегодня понять все не так легко. Поэтому знание
разделилось на отдельные куски. Я чувствовал, что "разделение знания" никак
с "этим" не связано, но "это" так и не было определено, поэтому я не видел
способа доказать свою точку зрения.
Наконец я сказал: "Какая же проблема этики связана с разделением
знания?" В ответ я получил клубы тумана и сказал: "Мне не понятно", однако
все остальные сказали, что им понятно и попытались объяснить мне, но у них
ничего не вышло!
Тогда все остальные члены группы попросили меня написать, почему я
считаю, что разделение знания не является проблемой этики. Я вернулся в свою
комнату и аккуратно, стараясь изо всех сил, записал свои мысли по поводу
"этики равенства в образовании" и привел несколько примеров проблем,
которые, как мне кажется, мы могли бы обсудить. Например, в том, что
касается образования, мы усиливаем различия. Если у кого-то что-то
получается хорошо, мы пытаемся развить его способности, что приводит к
различиям, или неравенству. Таким образом, если образование увеличивает
неравенство, этично ли это? Потом, приведя еще несколько примеров, я
написал, что несмотря на то, что "разделение знания" представляет собой
трудность, поскольку сложное устройство мира приводит к тому, что многие
вещи невероятно трудно изучить, в свете моего определения области этой темы,
я не вижу никакой связи между разделением знания и чем-то, более или менее
близким тому, что может представлять собой этика равенства в образовании.
На следующий день я принес написанное на заседание, и парень сказал:
"Мистер Фейнман действительно поднял несколько очень интересных вопросов,
которые мы должны обсудить, и мы отложим их в сторону для возможного
будущего обсуждения". Они вообще ничего не поняли. Я попытался определить
проблему и показать, что "разделение знания" не имеет к ней никакого
отношения. И причина, по которой никто ни к чему не пришел на этой
конференции, состояла в том, что организаторы не сумели ясно определить
предмет "этики равенства в образовании", а потому никто точно не знал, о чем
говорить.
На конференции был один социолог, который написал работу, чтобы ее
прочитали все мы - он написал ее предварительно. Я начал читать эту
дьявольщину, и мои глаза просто полезли из орбит: я ни черта не мог в ней
понять! Я подумал, что причина в том, что я не прочел ни одной книги из
предложенного списка. Меня не отпускало это неприятное ощущение "своей
неадекватности", до тех пор пока я, наконец, не сказал себе: "Я остановлюсь
и прочитаю одно предложение медленно, чтобы понять, что, черт возьми, оно
значит".
Итак, я остановился - наугад - и прочитал следующее предложение очень
внимательно. Я сейчас не помню его точно, но это было что-то вроде:
"Индивидуальный член социального общества часто получает информацию чрез
визуальные, символические каналы". Я долго с ним мучился, но все-таки
перевел. Знаете что это означает? "Люди читают".
Затем я перешел к следующему предложению и понял, что его я тоже могу
перевести. Потом же это превратилось в пустое занятие: "Иногда люди читают;
иногда люди слушают радио", - и т.д. Но все это было написано так
замысловато, что сначала я даже не понял, но, когда, наконец, расшифровал,
оказалось, что это полная бессмыслица.
На этой встрече произошло всего одно событие, которое доставило мне
удовольствие, или, по крайней мере, позабавило. Каждое слово, которое
произносил каждый выступающий на пленарном заседании, было настолько важным,
что был нанят стенографист, который печатал всю это чертовщину. День,
наверное, на второй, стенографист подошел ко мне и спросил: "Чем Вы
занимаетесь? Вы, конечно же, не профессор".
- Я как раз профессор.
- Чего?
- Физики - науки.
- О! Так вот в чем, должно быть, причина, - сказал он.
- Причина чего?
Он сказал: "Видите ли, я - стенографист и печатаю все, о чем здесь
говорят. Когда говорят все остальные, я печатаю все, что они говорят, не
понимая ни слова. Но каждый раз, когда встаете Вы, чтобы задать вопрос или
что-то сказать, я понимаю все, что Вы имеете в виду - в чем суть вопроса или
что Вы говорите - поэтому я и подумал, что Вы просто не можете быть
профессором!"
В какой-то момент конференции состоялся особый обед, во время которого
глава богословов, очень приятный человек, истый еврей, произносил речь. Речь
была хорошей, да и оратором он был превосходным, и несмотря на то, что
сейчас, когда я это рассказываю, его основная идея выглядит полным бредом, в
то время она казалась совершенно очевидной и абсолютно истинной. Он говорил
о колоссальных различиях в благосостоянии разных стран, которые вызывают
зависть, которая, в свою очередь, приводит к конфликтам, а теперь, когда у
нас есть атомное оружие, какая бы война ни случилась, все мы обречены, а
потому правильный выход в том, чтобы прилагать все усилия по сохранению
мира, убедившись, что между разными странами не существует столь грандиозных
различий, и поскольку у нас в Соединенных Штатах так много всего, мы должны
раздать почти все другим странам, пока все мы не сравняемся. Все это
слушали, все испытывали желание принести такую жертву, и все полагали, что
именно так мы должны поступить. Но по пути домой мой рассудок вернулся ко
мне.
На следующий день один из членов нашей группы сказал: "Я думаю, что
речь, произнесенная вчера вечером, была так хороша, что все мы должны
поставить под ней свои подписи и представить ее как резюме нашей
конференции".
Я начал было говорить, что сама идея распределения всего поровну
основана на теории о том, что в мире существует только x всего, что каким-то
образом мы сначала отобрали это у более бедных стран, а потому мы должны им
это вернуть. Но эта теория не принимает во внимание истинную причину
различий, существующих между странами - то есть развитие новых методов
выращивания пищи, развитие техники для выращивания пищи и многого другого, и
тот факт, что вся эта техника требует сосредоточения капитала. Важно не
имущество, которое мы имеем, а способность создать это имущество. Но теперь
я понимаю, что эти люда не были учеными; они этого не понимали. Они не
понимали технологии; они не понимали своего времени.
Конференция привела меня в столь нервное состояние, что моей
нью-йоркской знакомой пришлось меня успокаивать. "Послушай, - сказала она, -
тебя же просто трясет! Ты уже сошел с ума! Отнесись к этому проще, не надо
все рассматривать так серьезно. Отойди на минуту в сторону и трезво оцени
ситуацию". Я подумал о конференции, о том, какой это бред, и все оказалось
не так уж плохо. Но если бы кто-то попросил меня снова принять участие в
чем-то подобном, я бы убежал от него как сумасшедший - никогда! Нет! Точно
нет! Но я и сегодня получаю приглашения на подобные сборища.
Когда настало время оценить конференцию, все начали говорить о том, как
много она дала им, какой успешной она была и т.п. Когда спросили меня, я
сказал: "Эта конференция была хуже, чем тест Рорсчача <Этот тест был
очень популярен среди американских психологов в 50-60 гг. Психолог показывал
пациенту какое-либо пятно или кляксу из множества, содержащихся в буклете,
спрашивал, что представляет пациент, глядя на это пятно, и из ответа якобы
определял проблему своего пациента. - Прим. пер.>: когда тебе показывают
бессмысленное чернильное пятно и спрашивают, что, по-твоему, ты видишь, и
когда ты им говоришь, что, они начинают с тобой спорить!"
Дальше было еще хуже: в конце конференции собирались устроить еще одно
заседание, которое в этот раз должна была посетить общественность, и у
парня, который отвечал за нашу группу, хватило духа сказать, что поскольку
мы столько всего разработали, то времени для публичного обсуждения всего
этого не хватит, а потому мы просто расскажем общественности обо всем, что
мы разработали. У меня глаза на лоб полезли: я-то считал, что мы ни черта не
разработали!
Наконец, когда мы обсуждали вопрос о том, разработали ли мы способ
ведения диалога между людьми разных специальностей, - что было нашей второй
главной "проблемой", - я сказал, что заметил кое-что интересное. Каждый из
нас говорил, о том, что мы думаем по поводу "этики равенства" со своей
колокольни, не обращая никакого внимания на то, что думают другие. Например,
историк говорил, что проблемы этики можно понять, если заглянуть в историю и
посмотреть, как они появились и развивались; юрист-международник говорил,
что для этого нужно посмотреть, как фактически вели себя люди в различных
ситуациях и как они приходили к каким-то соглашениям; иезуитский священник
все время ссылался на "разделение знания"; я же, как ученый, предложил
сначала выделить проблему подобно тому, как поступал Галилео, проводя свои
эксперименты, и т.д. "Таким образом, на мой взгляд, - сказал я, - диалога у
нас не было вообще. У нас не было ничего, кроме хаоса!"
Конечно все тут же начали на меня нападать. "А Вы не думаете, что из
хаоса может возникнуть порядок?"
- Ну, да, в общем случае, или... - Я не знал, что делать с вопросом
вроде "Может ли из хаоса возникнуть порядок?" Да, нет, ну и что из того?
Эта конференция просто кишела дураками - высокопарными дураками, - а
высокопарные дураки вынуждают меня просто лезть на стену. В обычных дураках
нет ничего страшного; с ними можно разговаривать и попытаться помочь. Но
высокопарных дураков - дураков, которые скрывают свою дурость и пытаются
показать всем, какие они умные и замечательные с помощью подобного
надувательства - ТАКИХ Я ПРОСТО НЕ ВЫНОШУ! Обычный дурак - не мошенник; в
честном дураке нет ничего страшного. Но нечестный дурак ужасен! И именно это
я получил на конференции: целый букет высокопарных дураков, что меня очень
расстроило. Больше я так расстраиваться не хочу, а потому никогда не буду
участвовать в междисциплинарных конференциях.
Примечание. Во время конференции я жил в Еврейской богословской
семинарии, где учились молодые раввины - полагаю, что они относились к
православной церкви. Имея еврейские корни, я уже знал кое-что из того, что
они рассказывали мне о Талмуде, но сам Талмуд я никогда не видел. Увидеть
его было очень интересно. Это книга с большими страницами, где в маленьком
квадратике в уголке каждой страницы приведен текст оригинала Талмуда,
который в виде L-образного поля окружают комментарии, написанные другими
людьми. Талмуд развивался, все его тексты обсуждались снова и снова, очень
тщательно, как это происходило в средние века. По-моему, все комментарии
относились к тринадцатому, четырнадцатому и пятнадцатому векам - современных
же комментариев не было. Талмуд - изумительная книга; великое, огромное
попурри всевозможных вещей: тривиальных вопросов, сложных вопросов -
например, проблемы учителей и того, как следует обучать, - потом опять
тривиальных и т.д. Студенты рассказали мне, что Талмуд никогда не переводили
на другие языки, что мне показалось очень любопытным при подобной ценности
этой книги.
Однажды ко мне подошли двое или трое молодых раввинов и сказали: "Мы
понимаем, что в современном мире невозможно учиться на раввина, ничего не
зная о науке, поэтому мы хотели бы задать Вам несколько вопросов".
Несомненно одно: узнать о науке можно в тысяче разных мест, да и
Колумбийский университет находится совсем рядом, но мне было любопытно,
какие именно вопросы их интересуют.
Они спросили: "Например, электричество - это огонь?"
- Нет, - сказал я, - а... в чем собственно проблема?
Они сказали: "Талмуд говорит, что в субботу нельзя пользоваться огнем,
поэтому мы должны знать, можно ли использовать электрические приборы в
субботу?"
Я был шокирован. Наука их совсем не интересовала! Наука влияла на их
жизнь ровно в той степени, в какой она помогала им лучше толковать Талмуд!
Их не интересовали ни окружающий их мир, ни природные явления; они
стремились лишь разрешить для себя какой-либо вопрос, поднятый в Талмуде!
А потом однажды - по-моему, это была суббота - я захотел подняться в
лифте, около которого стоял какой-то парень. Подходит лифт, я вхожу в него,
он входит вместе со мной. Я спрашиваю: "Вам какой этаж?", - и уже готов
нажать на кнопку.
- Нет, нет! - говорит он. - Я должен нажать кнопку для Вас.
- Что?
- Да! Мальчики, которые здесь учатся, не могут нажимать кнопки по
субботам, поэтому я должен делать это для них. Видите ли, я не еврей,
поэтому я могу нажимать кнопки. Я стою у лифта, они говорят мне, какой этаж,
и я нажимаю для них кнопку.
Это действительно обеспокоило меня, поэтому я решил подловить студентов
во время логического обсуждения. Я воспитывался в еврейской семье, а потому
мне был известен тот тип педантской логики, который следовало применить, и я
подумал: "Здесь можно развлечься!"
У меня возник такой план. Для начала я спрашиваю: "Взгляды еврея может
разделять любой человек? Потому что, если это не так, то в них на самом деле
нет ничего ценного для человечества... ля-ля-ля". Тогда им придется сказать:
"Да, еврейские взгляды подходят для любого человека".
Потом я немножко повожу их вокруг да около, спрашивая: "Этично ли
поступает человек, который нанимает другого человека для того, чтобы тот
делал что-то, что неэтично делать ему самому? Наймете ли вы человека, чтобы
он, к примеру, совершил для вас ограбление?" Я будут постепенно загонять их
в угол, медленно, аккуратно, пока ловушка не захлопнется!
И, вы знаете, что произошло? Они студенты-раввины, так? Они оказались в
десять раз умнее меня! Как только я готов был посадить их в лужу, они
увертывались, выкручивались, вывертывались, - не помню, как, - но они
освобождались! Я думал, что изобрел что-то новенькое - куда там! Этот вопрос
обсуждался в Талмуде веками! Они с легкостью утерли мне нос, выкрутившись
мгновенно.
Наконец, я попытался убедить студентов, что электрическая искра,
которая так заботила их, когда они нажимали кнопки лифта, не является огнем.
Я сказал: "Электричество - это не огонь. Это не химический процесс, коим
является огонь".
- Да? - удивились они.
- Но электричество, безусловно, присутствует между атомами в огне.
- Ага! - сказали они.
- А также и во всех других явлениях, которые происходят в мире.
Я даже предложил практическое решение исключения искры. "Если вас
беспокоит именно искра, то можно параллельно ключу поставить конденсатор,
тогда электричество будет включаться и выключаться без искры". Но, по
какой-то причине, эта идея им тоже не понравилась.
Для меня это было настоящим разочарованием. Вот они, медленно
взрослеющие мальчишки, растут только для того, чтобы лучше толковать Талмуд!
Представьте! В наше время ребята учатся, чтобы войти в общество и делать
что-то - быть раввином - и считают, что наука может быть интересна только
из-за того, что некоторые новые явления несколько осложняют их древние,
наивные, средневековые проблемы.
В то время случилось еще кое-что, о чем стоит упомянуть. Один из
вопросов, которые мы со студентами-раввинами обсуждали довольно подробно,
состоял в том, почему в науке, например, в теоретической физике, процент
евреев выше, чем их процент в общем населении. Студенты полагали, что это
вызвано тем, что на протяжении всей своей истории евреи уважительно
относились к учебе: они уважают своих раввинов, которые, в действительности,
обучают их, уважают образование. Евреи непрерывно передают эту традицию из
поколения в поколение, так что у них быть прилежным студентом так же хорошо,
как быть талантливым футболистом, если не лучше.
В тот же день я еще раз убедился в том, что это действительно так. Один
из студентов пригласил меня к себе домой. Он представил меня своей матери,
которая только что вернулась из Вашингтона. Она в восторге захлопала в
ладоши и сказала: "О! Сегодня я прожила полный день. Я познакомилась с
генералом и с профессором!"
Тут я осознал, что совсем немногие считают, что познакомиться с
профессором так же важно и так же приятно, как познакомиться с генералом.
Так что, вероятно, в том, что они говорили, есть доля истины.
Отбор учебников по обложкам
После войны физиков часто просили поехать в Вашингтон в целях
консультирования различных правительственных организаций, как правило,
военных. Я полагаю, что это произошло потому, что после создания учеными
этих бомб, которые оказались так важны, военные поняли, что мы можем для
чего-нибудь сгодиться.
Однажды меня попросили войти в состав комиссии по оценке различного
армейского вооружения, на что я ответил, что я всего лишь физик-теоретик и
понятия не имею об армейском оружии.
Военные написали, что они по опыту знают, что физики-теоретики
оказывают грандиозную помощь при принятии решений, поэтому, может быть, я
все-таки передумаю?
Я вновь написал ответ, где объяснил, что я действительно ничего не
знаю, и выразил сомнение в том, что смогу помочь.
Наконец я получил письмо от министра обороны, который предложил
компромисс: я приезжаю на первое заседание просто послушать и посмотреть,
смогу ли я чем-то помочь, чтобы потом решить, стоит мне оставаться или нет.
Я, конечно же, согласился. Что еще мне оставалось делать?
Я отправился в Вашингтон и первым делом попал на вечеринку с коктейлем,
где все знакомились друг с другом. Там были генералы и другие важные
военные, все разговаривали друг с другом, что произвело довольно приятное
впечатление.
Ко мне подошел какой-то парень в форме и сказал, что военные очень
довольны, что физики их консультируют, потому что у них множество проблем.
Одна из них заключалась в том, что танки слишком быстро расходуют топливо, а
потому не могут уйти далеко. Вопрос же ставился следующий: как заправлять
танки на ходу. У этого парня была идея: если мы, физики, способны получить
энергию из урана, быть может, я могу придумать способ использования диоксида
кремния - песка, грязи - в качестве топлива? Если бы это было возможно, то
его танк достаточно было бы оборудовать небольшим совком, прикрепленным
снизу, чтобы по мере движения он зачерпывал грязь и использовал ее в
качестве топлива! Он считал, что это просто великолепная идея, а мне
остается лишь разработать детали. Я подумал, что на заседании, которое
должно было состояться на следующий день, мы будем обсуждать такого рода
проблемы.
Я отправился на заседание и заметил, что тот парень, который
представлял меня всем присутствующим на вечеринке, сидит рядом со мной. Судя
по всему, его прикрепили ко мне в качестве подхалима. По другую сторону
сидел какой-то важный генерал, о котором я уже слышал раньше.
Во время первой части заседания обсуждались технические вопросы, и я
сделал несколько замечаний. Но позднее, ближе к концу заседания, начали
обсуждать какую-то проблему логистики, о которой я не знал ровным счетом
ничего. Она была связана с вычислением того, сколько всего нужно иметь в
различных местах в разное время. И несмотря на это, я старался помалкивать;
но когда попадаешь в подобную ситуацию, где сидишь за одним столом со всеми
этими "важными персонами" и обсуждаешь "важные проблемы", то держать рот на
замке просто невозможно, даже если не знаешь, о чем идет речь! Так что во
время этого обсуждения я тоже сделал несколько замечаний.
Во время следующего перерыва на кофе, парень, который должен был пасти
меня, сказал: "Я был весьма впечатлен тем, что Вы сказали во время
обсуждения. Ваши замечания оказались действительно ценным вкладом".
Я остановился, задумался о своем "вкладе" в проблему логистики и понял,
что человек, который заказывает всякую всячину к Рождеству в универмаге
"Мейси", смог бы оказать куда большую помощь в этом вопросе, чем я. Тогда я
сделал для себя следующие выводы: а) если я действительно сделал ценный
вклад, то это было лишь удачное совпадение; б) кто-угодно другой мог сделать
такой же хороший вклад, но большинство людей могли сделать даже лучший, с)
эта лесть должна пробудить меня к осознанию того, что на самом деле я не
могу сделать серьезный вклад.
Сразу после этого на заседании приняли решение, что лучше обсудить
организацию научного исследования (вроде того, должно ли научное
исследование проходить под руководством Инженерных войск или Интендантского
подразделения?), а не останавливаться на конкретных технических вопросах. Я
знал, что если и есть хоть какая-то надежда на то, что я действительно могу
сделать свой вклад, то он будет связан только с каким-то конкретным
техническим вопросом, и уж точно никак с проблемой организации исследований
в армии.
До этого момента я не выказывал своих чувств относительно данной
ситуации председателю заседания, - большой шишке, - который пригласил меня
сюда. Когда мы упаковывали чемоданы, готовясь к отъезду, он, широко
улыбаясь, сказал мне: "Тогда увидимся на следующем заседании..."
- Нет. - Я увидел, как резко изменилось выражение его лица. Он очень
удивился, что я сказал нет после того, как сделал такой "вклад".
В начале шестидесятых многие из моих друзей все еще консультировали
правительство. Я же, тем временем, совершенно не ощущал никакой
ответственности перед обществом и изо всех сил сопротивлялся предложениям
поехать в Вашингтон, для чего в то время требовалась определенная доля
мужества.
В то время я читал курс лекций по физике для первокурсников, и после
одной из них Том Харви, который помогал мне проводить демонстрационные
опыты, сказал: "Ты должен посмотреть, что творится с математикой в школьных
учебниках! Моя дочь приходит домой с учебником, в котором написана полная
чушь!"
Я не обратил на его слова особого внимания.
Но на следующий день мне позвонил известный в Пасадене юрист, входивший
в Совет штата по образованию. Он спросил, не хочу ли я принять участие в
работе Комиссии штата по составлению учебных планов, которая выбирала новые
учебники для калифорнийских школ. В штате действовал закон, по которому все
учебники для средни...
