Эверест-82; Восхождение советских альпинистов на высочайшую вершину мира
страница №10
...пил чанг...Надо было водку,--сказал Туркевич.
Она слишком крепкая, не только для амебы,
но и для меня.
Вы поставили себе цель взойти на Эверест
без кислорода--и взошли, в одиночку--и взошли,
теперь хотите взойти на четыре восьмитысячника в
один год. Есть еще какие-нибудь идеи?
Закончить все это.
Когда?
Когда взойду на все восьмитысячники. Сейчас
у меня в активе семь из четырнадцати. Если за год
повезет хотя бы с тремя из четырех, дальше я не
буду так спешить.
Собираетесь ли вы продолжить одиночные
восхождения?
Вообще я ставил себе цель подняться в
одиночку на любой восьмитысячник, потом решил:
почему не Эверест? Несколько раз я пытался
заставить себя сделать восхождение, но страх оста
навливал меня. Только в семьдесят девятом году
мне удалась попытка. Когда, провалившись в вось
миметровую трещину, я на четвереньках выбрался
оттуда (это было не очень легко), я решил, что
больше не буду ходить в одиночку, но это восхожде
ние довел до конца.
Ну что ж, Хиллари ребята видели, с Месснером беседовали, да и с великим
шерпой Тенцингом можно было бы встретиться, если б знать, где он остановился
в Катманду.
А потом наших альпинистов пригласили посетить национальный
заповедник--королевский парк Чит-ван, где на полной свободе живут диковинные
звери, которых у нас можно видеть разве что в зоопарке. На автобусе с
изображением йети на целый день отправились ребята в сказочный мир
экзотических растений и животных, катались на слонах и с них, со слонов,
видели носорогов--на них только со слонов и можно смотреть, потому что
праздных созерцателей их жизни они не любят, а слонов--уважают.
Впрочем, о подробностях этой поездки я рассказать не могу, так как сам
в Читван не ездил.
Я спрессовал все официальные события, и получилось, что произошли они
чуть ли не в один день. На самом деле эти и другие встречи продолжались
недели две... А вот Венделовский вернулся из Луклы на второй день и лег на
свою кровать...
В конце мая--начале июня с гималайских гор спускаются именитые и
безвестные альпинисты. Скоро начнется период муссонов... А пока ясно, тепло
и сухо... Это я к тому, что близится вечер, пора решать, где ночевать, чтобы
не остаться на улице. Впрочем, почему бы действительно не остаться на улице?
Накануне вечером я видел, как прямо на тротуаре отдыхал человек. В головах у
него
83
мирно горела свеча, чтобы кто-нибудь ненароком впотьмах на него не
наступил.
Свечу я достал у ребят, у них же взял каремат-- тонкую, довольно гибкую
пористую пластину, которую альпинисты кладут на лед, камни, снег под
спальник в качестве теплоизоляционной прокладки. Сумка с фотоаппаратами при
мне. Я медленно иду через весь город. Он невелик по размерам, но велик в
своей чудесной красоте. Тысячи храмов буддийских и индуистских, изваяний,
медных скульптур заполняют каждый его уголок. Ты идешь по улице и
сворачиваешь в первые попавшиеся воротца. Внутри--площадь большая или малая,
на ней пагода или несколько пагод, диковинные птицы, звери...
Все это в работе, все действует или на него обращено действие человека.
Непалу не с кем было воевать. Город накапливал сокровища, не расходуя их, и
теперь, дивным образом вплетясь в современную жизнь Катманду, они создают
сказочный облик восточного города.
На огромном поле, куда иногда привозят на продажу коз, в свободное от
торжищ время мальчишки играют в футбол. Тысяч пять мальчишек-- кто-то из
альпинистов посчитал.
А утром здесь же картины из "красивой жизни": на фоне куполов
индуистских храмов в мягком сиреневом тумане скачут всадники, проносится
запряженная парой карета. Не знаю уж, каким состоянием надо обладать, чтобы
содержать кровных лошадей в этой беднейшей стране. Образ жизни местных
властителей мало похож на образ жизни народа, но он схож с жизненными
устремлениями других властителей. Он усреднен и в значительной степени
космополитичен по внешним признакам. Дома, машины, увлечения, заботы
непальского вельможи более похожи на такие же заботы и увлечения вельможи в
Дании, чем на то, чем живет его соотечественник--простой шерпа или невар.
Я шел под цветущими розовым цветом деревьями, в тени которых прямо
напротив столичной почты днем лежат коровы. На Нью роуд-- центральной
торговой улице--оживленно и светло от бесчисленных лавок. Здесь торгуют
большей частью произведениями искусства--литьем, ювелирными украшениями,
товарами, произведенными в других странах, и фальшивыми джинсами.
Альпинисты, купив ткань, шли по Нью роуд к дворцовому комплексу и где-то на
полпути ныряли в переулок. Здесь шили костюмы и брюки на заказ--сегодня
отдал, завтра получил. И удивительно, вполне пристойного качества. Потом
продавец спрашивает тебя, какой фирмы джинсы вы хотели бы носить, и
приляпывает куда положено хоть "Леви", хоть "Ли".
Купля и продажа на Нью роуд предполагают возможность поторговаться, но
не во всех лавках. Ввезенные в Непал товары облагаются большой пошлиной и
имеют стабильные цены; эти же цены имеют и контрабандные товары, выдаваемые
за легальные.
Времени до ночи еще много, и я решаю повернуть на тибетскую улицу, где
каждый день с утра до ночи бурлит толпа, торгуясь, покупая, уступая,
настаивая. Господи, чего же там только нет! Разве что
привычного. Невиданные плоды и сласти, медная утварь неясного для
европейца назначения. Самодельные проволочные головоломки, диковинные медные
замки, ножи кхукри, шапочки топи, попугаи в клетках, веера из павлиньих
перьев, домотканые тибетские ковры, гирлянды цветов. Каждый продавец
зазывает, хватает за руки и назначает цену чуть ли не впятеро выше реальной.
Если заинтересовался,-- пропал. От тебя не отстанут, будут бежать километр,
снижая цену и выспрашивая, сколько ты дашь за бронзовое изваяние или за
браслет из семян неведомых растений.
Наши альпинисты ошалело бродили по тибетской улице, едва отбиваясь от
продавцов и покупателей. Все продают и все покупают... Живут на базаре в
пестром коловращении.
Если идти дальше по Нью роуд, то, не доходя дворца, где обитает живая
богиня кумари, налево уходит улица с множеством лавок, торгующих тонка--
буддийскими иконами тонкого и необыкновенно затейливого письма. Тут же можно
купить национальные одежды — яркими гирляндами развешаны они перед входами
в магазинчики. Улица темновата, и выныривающие из переулков молодые парни
возникают внезапно:
— Доллары --гашиш?
Доллары — это значит они покупают. А гашиш — продают. На улице много
молодых ребят и девушек европейского происхождения. Катманду долгое время
привлекал хиппи. Они приезжали и оставались здесь подолгу. Возникла даже
проблема--как их эвакуировать из Непала.
Люди стояли на улице, курили, разговаривали и вовсе не собирались
укладываться спать на тротуаре. Я подумал, что и вправду улица не лучшее
место для ночлега, и пошел на площадь перед дворцом.
Расположившись на цоколе небольшой пагоды, перед взором красной от
многочисленных слоев краски фигуры царя обезьян Ханумана, охраняющего дворец
от разрушительных, извините, плевков легкомысленной святой Аламбусы (в
прошлом процветавшей на ниве древнейшей профессии, а впоследствии получившей
за веру в Шиву неожиданный сокрушительный дар), я, полагаясь на защиту алого
идола, стал укладываться, готовясь ко сну. Свечка в головах уже горела,
сумка с фотоаппаратами вместо подушки и каремат, побывавший на Эвересте,
вместо матраца... Воздух, настоянный на запахах цветов, благовоний, чаде
углей, на которых жарились или варились какие-то непонятные не то плоды, не
то лепешки, был столь густ, что с успехом заменял одеяло.
Я лежал, смотря в небо, заполняющее звездами пространство между резными
и узорчатыми крышами храмов, и думал, что прекрасен город, проживший столько
веков без войн. Как много удивляющего он накопил, какую великую терпимость к
взглядам, образу жизни, к вере других народов выработали за многие и многие
годы непальцы! Они, называясь индуистским государством, празднуют и
буддийские праздники и к богам или отсутствию их у других народов относятся
с доверием, полагая, что
84
каждый сам знает, во что ему верить, и уважать надо человека за его
чувства: за доброту, за честность, за стремление понять другого человека, за
справедливость, за любовь к своей земле, вообще за любовь...
Подошел парень, сел к свече, попросил сигарету и спросил, откуда я
приехал.
Из России.
Знаю,--он показал на север,--за горами...
Я кивнул.
Все ваши альпинисты поднялись на монт
Эверест?
Одиннадцать человек.
А живы все?
Все.
Это хорошо,-- кивнул непалец и улыбнулся.--
Пойдем походим, еще рано спать.
Мы пошли. Старый город спал, начиная со второго этажа. Лавочки были
открыты. Мы заходили, смотрели тибетские священные тексты, бесчисленные
буддийские иконы на холсте, колокольцы, барабаны, серебряные и медные
украшения. При свете керосиновых и электрических ламп я его рассмотрел. Он
был очень молод, лет, наверное, пятнадцать-шестнадцать, говорил свободно на
немецком, итальянском и любимом мной "инглиш". Его звали Сунил Шрестха, и мы
все больше нравились друг другу.
Скоро он меня представлял продавцам, которых, оказалось, знал хорошо.
— Альпинист из России. Он был на монт
овврвст.
Опровергнуть этот обман у меня не хватало иностранных слов. Я мотал
головой, но Сунил не обращал внимания и, пока я рассматривал диковины, долго
пересказывал почерпнутую в разговоре информацию.
Так бродили мы по городу, пока не вернулись "домой", к Хануману. Сунил
пошел спать домой в Патан, а я остался у пагоды. Перед расставанием я
протянул ему две пачки сигарет "Ява". Он взял одну, сказал "до завтра" и
исчез в темноте, предварительно посоветовав мне утром не чистить зубы водой
из канавы на улице. Я обещал.
Ночью мне снился Катманду, я открывал глаза и видел его наяву. Закрывал
снова и не расставался с ним. Свеча горела, вокруг пламени металась
непальская ночная летучая живность. У ног лежала мохнатая собака. Было
тепло, уютно и спокойно. И не надо было утром бежать на зарядку.
Меня разбудил рассвет. Вероятно, он будит и местных жителей, потому что
еще до восхода .солнца за декорациями домов зашевелились действующие лица. К
колонкам потянулись и выстроились в очередь женщины и девушки с медными и
глиняными кувшинами. Из черных дверных проемов выходили горожане. Они
обходили вокруг буддийских ступ, которых вдоволь на каждой улице, или
прикладывали пальцы к каменным божествам, которых на улице тоже немало, а
затем касались лба и шли по своим делам. Нищие и философы, ночевавшие
неподалеку от дворцового комплекса, поднялись позже и, вопреки рекомендациям
Сунила,
умывались прямо из канавки. Солнце быстро вскарабкалось на синее небо и
припекало изрядно. Катманду пришел в движение. То и дело на моем пути
встречались очереди. В Катманду--городе чудес--ко всему надо быть готовым,
но все же эта диковина поразила воображение.
— Что дают?--спросил я по-русски у полицей
ского, который следил за идеальным порядком.
Он кивнул головой и указал в голову хвоста. Обойдя огромный передвижной
храм на деревянных колесах с глазами, который таскают за веревки на праздник
Мачхендранатха--бога-хранителя Катманду--по улицам, сшибая фонари и срывая
электрические провода, я оказался во дворе целого архитектурного памятника.
Очередь тянулась к столику, где раздавались избирательные бюллетени.
Граждане и гражданки гималайского королевства активно выбирали местные
органы власти. Вокруг очереди бегали дети и кричали:
— Фото--рупи.
В японский мегафон агитатор к чему-то призывал очередь. Все были
исполнены серьезности...
Мое движение по городу было лишено какой бы то ни было системы.
Безразлично было, куда идти. Всюду, куда ни кинь взгляд, необыкновенной
красоты храмы и дома с окнами, где в рамах, являвшихся произведением
искусства, то и дело появлялись живые живописные портреты. Повернув влево, я
забрел во дворик метров семь на семь, где, окруженный со всех сторон домами,
стоял храм, украшенный рельефными изображениями Будд.
— Тут две тысячи Будд,--сказал человек, вы
глянувший из окна.--Иди!--он показал наверх.
Я вошел в дом и стал подниматься по лестнице. На втором этаже дверь в
комнату была открыта. На полу на циновке сидел сгорбленный человек и чеканил
латунную скульптурку. Вся комната была заполнена небольшими чрезвычайно
тонкими отливками, изображавшими жену Шивы--Тару. Она сидела в позе лотоса,
правую руку протянув к колену, а левую держа у груди. Ладонь была повернута
в мою сторону. "Спокойно! — воспринял я ее жест.-- Не суетись! Жизнь
прекрасна".
На улице в проеме калитки сидела маленькая круглоголовая стриженая
девочка с подведенными черной краской глазами.
Я стал ее снимать. Собралась толпа.
Почему снимаешь?--спросил парень.
Красивая,--объяснил я.
Он пошел во двор и привел маму девочки. Ее звали Раджешвери, и была она
столь же прекрасна, как и дочь. Я глядел на нее и не мог оторвать глаз.
Зрители заметили это и добродушно подтрунивали надо мной. Когда по другой
стороне улицы--метрах в трех от нас--проходила какая-нибудь девушка, они
дергали меня за рубаху и весело приказывали-- снимай, снимай, но я пленка за
пленкой фотографировал Раджешвери, и она спокойно и достойно смотрела в
объектив...
Близился вечер--время культурных развлечений. Тут я вспомнил
стихотворение Давида Самойлова, где поэт спрашивает у гражданина, как пройти
до бани, а тот отвечает, что баня "сегодня выходная,
85
зато на Глеб Успенского--пивная, там тоже время можно провести". И
все-таки я, помня с детства, что лучшее место для культурного отдыха (ноги
гудели) парк культуры, отправился на его поиски.
Возле тира--толпа пацанов. На стойке лежали ружья. Игрушечные. И
стрелять предлагалось пробками. Момент кровожадности был сведен до минимума.
Непальское правительство борется за сохранение удивительного животного мира
со слонами, тиграми, носорогами, черными антилопами, бамбуковыми пандами и
другими обитателями Красной книги, и тир--развлечение, где надо было из
условного оружия причинять зверью условный вред,--учитывал это.
Звери в тире были большими, но попадать надо было в столбики,
укрепленные на головах. Если ты пробкой сбивал столбик, получал копеечный
приз, но зверь осуждающе качал головой. Получалось: что меткий--хорошо, а
что в тигра стреляешь-- плохо. Пальнув безуспешно пробочным ружьем по
столбику на голове носорога, я под одобрительными взглядами картонных зверей
вышел из тира. Солнце садилось за горы. Пора было торопиться в Дом
советско-непальской дружбы на очередную встречу альпинистов с
общественностью, но тут вдруг я услышал веселую музыку, несущуюся со стороны
шапито с шатром, почти полностью состоящим из одних дыр. Мгновенно вспомнив
Буратино и его дилемму (в школу или в балаган?) и мучаясь выбором не дольше
деревянного человечка, я решил, что в балагане всегда есть чему поучиться,
и, зажав в кулаке пять рупий, двинулся к бродячему цирку.
Вокруг шапито стоял забор. За забором играла музыка, паслась лошадь и
жеребенок скакал по траве... Хотя в парк люди идут с черноглазыми и
спокойными детьми, в цирке ни одного ребенка. Сквозь веревочный скелет
купола просвечивает густеющей синевы небо. Зрители на дощатом амфитеатре
сидят редко, хорошо, если их человек пятьдесят. Я сажусь наверх и аплодирую
один. Прямо на траве выгорожена перед зрителями тридцатиметровая земляная
арена, огражденная красно-белым барьером. Над входом на арену оркестр из
цимбал и барабана. Занавес раздвигается--выходит клоун в традиционном гриме
и костюме, напоминающем пижаму из магазина уцененных товаров на Тишинском
рынке, за ним цирковые взрослые и дети.
Представление начинается. Клоун двигает платком, привязанным у кадыка.
Выбегает крохотный мальчик и увлекшегося своим платком клоуна бьет
расщепленной бамбуковой палкой по смешному месту. Грохот, клоун падает и
умирает, мальчик делает ему искусственное дыхание, клоун оживает, кланяется,
и в этот момент коварный мальчик опять его бьет. Бурные аплодисменты. Меня
уже поддерживают.
Появляется девочка в красном с блестками платье, она деловито, без
комплиментов забирается на табурет и гнется--каучук. Ассистенты в синих
халатах, напоминающие грузчиков из продовольственного магазина на Беговой
устанавливают табурет на стоящую на столе пустую посуду. Девочка
86
поднимается и гнется опять. Еще ряд бутылок. Зрители аплодируют. Клоун,
отыскав меня глазами и почему-то выделив, приглашает в первый ряд. Дальше,
увидев во мне доброжелательного зрителя, выступает, поглядывая на ближайшую
к арене скамейку, подмигивает и вообще дружит.
Достоверное искусство балагана в достоверном городе. В цирке царила
атмосфера доверия и нежно-' сти, атмосфера детской игры, только обязательной
и тщательной. Это был высокий и наивный цирк, демонстрирующий не только
результат--трюк, но и процесс--путь к этому трюку. Уж если девочка начала
гнуться, то она показывает все, что умеет. Долго. Потреблять этот цирк можно
от любви. Цирк--искусство общительное, а здесь решительно хотелось выйти на
арену и в благодарность тоже что-нибудь показать... Как жаль, что Сергей
Юрский не сидел рядом со мной на скамейке у арены. Он был бы очень уместен
не только в качестве зрителя. Своими добрыми шутливыми фокусами он доставил
бы огромное удовольствие артистам. Я вспомнил Юрского и потому, что люблю
его, и потому, что он, быть может, один из немногих драматических артистов
чувствует и понимает естественность условностей цирка.
Стемнело. Зажгли лампочки. Они осветили арену и небо.
Униформа--в разномастной, впрочем, одежде--
потянула проволоку, и через несколько минут зрите
ли увидели трюк мирового класса. По проволоке
ходила... коза. Обычная домашняя коза шла по
проволоке. Иногда она останавливалась и стояла,
не шелохнувшись, словно изваяние, словно привя
занная к куполу лонжей. Это было удивительное
зрелище: человек, когда идет по канату, балансиру- <
ет руками или балансиром, птица, теряющая равно-;
весне сидя на проводе, взмахивает крыльями. Коза
на проволоке--совершенно без баланса. Ей нечем :
взмахивать. Она ступает словно неживая. Медлен-:
но, вперед-назад, а потом и вовсе развернувшись на I
месте... ?
Пора возвращаться в "Блю стар". Я стал укла- ]
дывать аппаратуру в сумку. Клоун глазами .показал, ;
чтобы я прошел за кулисы. Мы познакомились--и"
попрощались, я покинул шапито, покоящееся .на
двух гигантских бамбуковых стволах, и отправился в '
"Блю стар". ;
Там было оживленно. Ребят возили утром на1 экскурсию в деревню Тхами,
где живут мастера,; делающие лучшие в Непале маски из папье-маше и дерева, и
теперь все они разбирали покупки, рас- j кладывая их по кучкам, и словно
заклинание повто- { ряли имена и фамилии многочисленных друзей и \
сослуживцев, которым эти маски предназначались в -| подарок.
Я рассказал всем о цирке и о ночлеге. Цирк •
обещали посетить, а сообщение о ночи, проведенной :
рядом с Хануманом, восприняли как жалобу, и тут
же мне было предложено устраиваться на ночлег в
любой из комнат, где жили ребята. Благо карематов,
и спальников сколько угодно. ;
Вернулись из трекинга мои друзья Левина и Мещанинов с группой, но я до
отъезда решил;
оставаться в "Блю стар". Приехал из Дели Александр Тер-Григорьян. Он
тут же объяснил, что необходимо посмотреть и куда съездить.
А съездить было куда.
Вместе с Сашей и альпинистами мы побывали в Патане--втором городе
долины Катманду, практически слившемся теперь в одно целое со столицей. И в
средневековом Бхактапуре--третьем городе долины, основанном более тысячи лет
назад. Центральная площадь--великолепна,-на ней стоит дворец пятидесяти пяти
окон, каждое из которых оправлено в оригинальную раму поразительной красоты
резьбы. Рядом с дворцом--золотые ворота, а напротив на высоком столбе под
зонтиком сидит золоченый правитель Бхактапура Бхупатиндра и смотрит на своих
рук дело.
Площадь, хоть и богата, не задерживает долго туристов, которые, минуя
площадь, идут к самой высокой в долине пятиярусной пагоде Ньятопола, которую
украшает каменная лестница с установленными по бокам великанами слонами,
львами, грифонами и божествами. Храм был построен при жизни правителя,
сидящего теперь на колонне, в начале восемнадцатого века. А дальше за
площадью с храмом начинаются жилые дома, где и по сей день воду выливают на
улицу, и она по желобу в центре мостовой или тротуара (тут нет различия) в
узком каньоне домов стекает с холма. На улице женщины моют голову, купаются
в тазиках дети... Тут, продвигаясь вдоль домов, ощущаешь себя внутри
них--так видна жизнь, так открыт быт. Здесь человек родится на виду, на виду
живет и умирает и на виду у всех превращается в прах.
Я видел такие похороны в индуистской святыне Пашупатинатх. Этот храм,
точнее, комплекс храмов--один из наиболее чтимых у индуистов. Говорят, что
он и красивее других (комплекс действительно красив) и необыкновенно богат.
Неиндуистам входить в него запрещено. Хотя Пашупатинатх существует уже около
полутора тысяч лет, состояние его (во всяком случае на первый взгляд) весьма
пристойное. Храм ухожен, хотя ежедневно сюда приходят, чтобы поклониться
святыням и совершить омовение в священной реке Багмати, несущей свои воды в
великий Ганг, ежедневно тысячи верующих. Сюда же многие приходят умирать.
Вдоль реки под навесом--каменные площадки. Покойного, завернутого в белую
материю и окропленного красным соком из лепестков или ягод, на бамбуковых
носилках приносят к реке, и он лежит на гранитных ступенях, пока живые
складывают поленья костром. Затем ушедшего в иной мир сжигают и останки
опускают в Багмати. Река в засушливый период мелка и маловодна, и потому до
сезона дождей многие так и не попадают в Ганг... В начале мрачной набережной
в каменной нише сидит йог. У ног его лежит собака. Каждого ушедшего проносят
мимо них, но это их не пугает. Йог знает, что все перемены необходимы,
собака видит, что живой человек спокоен, и тоже спокойна. Я попросил у
старца разрешения сфотографировать его. Он закрыл глаза и открыл их ясными.
Неподалеку от индуистского святилища, минутах
в десяти-пятнадцати езды, высится гигантская буддийская ступа Боднатх.
Ее белая полусфера увенчана кубом с всевидящими глазами Будды и
тринадцатиярусным шпилем, символизирующим тринадцать буддийских небес,
золоченые зонтики на вершине шпиля расцвечены гирляндами флажков. По
периметру ступы установлены молельные цилиндры. Достаточно пройти по часовой
стрелке вокруг монолитного храма, вращая правой рукой барабаны, чтобы
молитвы унеслись к богам... Ступа поражает своей мощью, аскетизмом и
спокойствием. Сам Будда Шакья-Муни родился в Непале (много южнее, правда,
Катманду), и естественно, что непальцы воздвигли в его честь такие небывалые
красоты. В непосредственной близости от святых мест, как это водится в
Непале, расположились торговцы тибетскими сувенирами. Лавки расположены по
внешнему периметру площади, на которой стоит Боднатх.
Кумари--живой непальской богине--в этом смысле повезло меньше. На
пороге трехэтажного дома в Катманду, где она живет, вовсю торгуют всякой
всячиной, и торгуют громко, не волнуясь, что нарушают покой божества.
Богиня, правда, молода и здорова, и относятся к ней с почтением, но вера
верой, а жизнь идет. В Кумари избирают девочку лет трех-пяти, красивую и,
главное, без повреждений кожи или других физических изъянов. Богиней она
будет до той поры, пока по искусственной или естественной причине не
потеряет хоть одну каплю крови. Тогда она становится просто девушкой, для
которой найти жениха--проблема, потому что, по поверию, избранники бывшей
богини рано умирают.
Непальцы хотят помочь Кумари найти семейное счастье и даже сняли фильм
о ее счастливой жизни, но легенда и суеверие живут дружно. Об этом мне
рассказывал Саша Тер-Григорьян, пока мы ехали в другое главное буддийское
святилище-- Сваямбунатх. В бесчисленных пробках, составленных из машин,
воловьих упряжек, моторикш, велосипедистов и пешеходов с грузом, он вел себя
довольно уравновешенно, но когда идиотизм ситуации достигал апогея, когда
трехколесная коляска, терпеливо пережидая зеленый свет, как сумасшедшая
срывалась на красный, он, высунувшись в окно, кричал вслед окутанному чадом
экипажу что-то справедливое по-венгерски. Как добрый человек, Тер-Григорьян
никого не хотел обидеть, но излить гнев должен был для облегчения души.
Полагая, не без оснований, что изученный им по время работы в Венгрии язык
не является самым распространенным в Катманду, он использовал его постоянно.
Мы въехали на холм, почти к основанию ступы Сваямбунатха, а если бы шли
пешком, то преодолели бы триста шестьдесят пять ступеней (по числу дней в
году). Прибежала девочка и сказала, что будет сторожить машину.
— Никто не украдет,--сказал Саша,--но пусть сторожит. Три рупии
заработает.
Мы бродили вокруг ступы, крутили барабаны, распугивали обезьян,
любовались на Катманду с высоты птичьего полета, заглядывали в маленькие,
словно игрушечные, храмики. Тер-Григорьян затеял длинный разговор с молодым
монахом, и тот пошел
87
показывать нам алтарь, а потом долго влюбленными глазами провожал
беспокойного Александра Лево-новича, который быстро семенил вниз по спуску,
успевая на ходу обмениваться репликами с английскими туристами, нищими,
святыми и детьми на понятных им языках.
А потом мы поехали в гостиницу "Блю стар" и там с альпинистами вбросили
прощальную "шайбу". Я пообещал написать о них то, что узнал. Они не
возражали.
Поздно вечером мы с Тер-Григорьяном вышли из гостиницы попрощаться с
Катманду. Володя Балы-бердин отозвал меня в сторону и протянул общую тетрадь
в коленкоровой обложке. Свой дневник.
— Ты завтра летишь в Москву? Посмотри. Мы
прилетим через неделю. Отдашь.
Я вернулся в гостиницу и положил тетрадь в сумку с аппаратурой и
отснятой пленкой, а потом мы ходили с Сашей по Катманду, и он мне
рассказывал о Непале, об Индии, об истории и культуре. Он прекрасно знает и
любит эти страны и заражает своей любовью окружающих, которых еще не
захватила любовь.
Мы сидели в крохотном тибетском ресторанчике, ели обжигающий рот суп, в
кармане у меня каталась "шайба", предусмотрительно сунутая Бершовым, но мы
ее не открывали.
Саша заказал "Кхукри-джин" (страшный напиток) и сказал:
— Мы сидим на непальской земле, едим еду
непальцев и пьем их джин. На их Гору взошли наши
ребята. Давай поднимем эти рюмки за то, что они
достойно прожили три месяца в этой стране. Давай
выпьем за всех них и за каждого...--Тут Тер-
Григорьян задумался и добавил:--...одним тостом.
Мы выпили и вышли на улицу. Там было тепло, там был май в Катманду.
— Хочется что-то подарить тебе на память.
Он подошел к своей "Волге" и открутил с мясом медный с грушей клаксон.
— У него победный звук. Звук трудной победы...
с хрипотцой...
Вечером следующего дня "Боинг" непальской авиакомпании ждал нас в
порту. Темное небо распахивали леденящие душу молнии. Ливень пригибал к
голове поля фирменных фуражек летчиков. Черные, лиловые и бордовые тучи
кружились над горами...
Пришел муссон. Наши альпинисты успели вовремя. Они пережили подъем и
спуск. Теперь им предстояло пережить встречу на родной земле.
Утро в Москве
Аэропорт Шереметьево-2 был заполнен людьми и цветами. Огромный зал
прилета не вместил всех, кто хотел встретить первых советских альпинистов,
взошедших на высочайшую точку планеты. Журналисты, фотографы,
кинематограсристы толпились у входа в депутатский зал. Я пробрался через
толпу и увидел возле лестницы Алю Левину и Диму Мещанинова. Аля в
"Комсомолке" опубликовала материал, опередив и меня и Диму, а Мещанинов под
рубрикой
"Гость 13-й страницы" напечатал интервью с Балы-бердиными и Мысловским.
Мысловского он расспрашивал уже в Москве. Я увидел Эдика в депутатском зале.
Он сидел, улыбаясь, с перевязанными руками. Четыре фаланги на двух руках
пришлось удалить.
Теперь он не будет ходить в горы...--сказал я
Виталию Михайловичу Абалакову, которого называю
здесь без званий и эпитетов, чтобы сэкономить
страницу текста.
Будет!--сказал патриарх высоким голосом.--
Я же ходил,--и он протянул мне крепкую ладонь, на
которой было тоже не много уцелевших пальцев --
Юра,--изменил тему Абалаков, глядя на море лю
дей и цветов,--ты представляешь, что они сделали?
Сколько поколений советских альпинистов мечтали
об этом! Они подняли на вершину Эвереста флаг
нашего альпинизма. Молодцы, ребята, очень боль
шие молодцы.
Без вас они не смогли бы сделать, без школы,
без истории. Они сегодня--вершина, но Гору подня
ли тысячи людей.
Правда, но главное, что они сделали много
для популяризации альпинизма. Посмотри, когда это
было, чтобы и радио, и кино, и газеты, и телевиде
ние. И ведь интерес не искусственный... И погово
рить есть о чем. О мужестве, о мастерстве, о единой
цели, которая их объединяла, о патриотизме, о
решительности, о риске, о трудностях и преодоле
нии их... Ну как, все перечислил?--засмеялся Аба-
лаков.
Я подумал, что он прав и в восхождении было живьем все то, о чем
легендарный альпинист сказал словами...
Я хотел спросить его, какое место в истории альпинизма займет наше
восхождение, но меня опередила Анна Дмитриева, спортивный телекомментатор.
Абалаков говорил о выдающемся успехе, о сложном маршруте, о силе наших
ребят. Он сказал, что после этого штурма наш альпинизм занял в мировой
табели о рангах место необыкновенно высокое и получил наконец признание,
которое заслуживал...
В это время диктор, отступив от строгих правил, объявил:
— Произвел посадку самолет "ИЛ-62", выпол
нявший рейс "Аэрофлота" по маршруту Дели--
Москва. На борту самолета находятся советские
альпинисты, совершившие восхождение на Эверест.
Конец фразы потонул в аплодисментах.
Они вышли из самолета красивые, счастливые, в форменных пиджаках с
гербами Советского Союза на груди. Их моментально стали обнимать, целовать.
Там же, в депутатской комнате, были взяты быстрые и радостные интервью, и
скоро они вышли на балкон зала прилета, где их ждали...
Это был великий праздник, великая награда любовью и признательностью за
хорошо сделанное, опасное и красивое дело. И все они заслужили эту награду.
Они шли вниз по лестнице навстречу ей, они шли навстречу другим наградам и
радостям, навстречу дому, друзьям, родным.
И навстречу расставанию они шли тоже...
88
Эверестовцы рассказывают
В гостинице "Блю стар" (Катманду, Непал) мне пришлось выслушать все,
что они о нас думают.
Они--это, разумеется, участники нашей эверестской экспедиции. О
нас--это, собственно, не совсем о нас, книгоиздателях, а о журналистах. Я
молчал и слушал. Слушал все, в чем не виноват ни словом, ни делом. Слушал,
потому что им надо было высказаться, а мне надо было с ними договориться,
чтобы они, не смотря ни на что, писали для книги. Для этой самой книги,
которую вы держите в руках. Атака была бурной, а потому и сумбурной.
Говорили все враз, перебивая и поддерживая друг друга, мнение было
единогласным: с журналистами лучше дела не иметь, потому что пишут они не
то, как было на самом деле, а так, чтобы покрасивше выглядело на бумаге. И в
результате восхождение на высочайшую гору мира в публикациях выглядит как
этакая приятная прогулка: в панамке и с зонтиком. Помню точно, кто-то
сказал--в панамке и с зонтиком. Не помню только кто.
Чувствовал я себя неуютно, весь горел (не от жары, в гостинице --
кондиционеры), а за свою журналистскую братию. Валя Иванов сидел чуть в
стороне, сочувственно улыбался и в нападении не участвовал, но и от
нападения не защищал.
Потом кто-то сжалился: вы. не обижайтесь на нас, мы привыкли говорить
друг другу правду в глаза; в альпинизме иначе нельзя; нельзя, чтобы в горы
идти в одной связке и камень держать за пазухой. Ухватившись за эту
присказку, нача-
ли каламбурить (атака пошла на спад): и так тяжело, а если еще
камень... да и вокруг одни камни, а если еще и за пазухой... Я им сказал:
Я не корреспондент, не журналист, не
репортер, а книгоиздатель. А авторы на
ши--вы. Вот и пишите.
Ну да, а вы потом все вычеркнете и
оставите только--ура! ура! топ-топ--и
на вершине.
Да уж нет,--пообещал им я.-- Такого
не будет.
Свое обещание сдерживаю. Честно говоря, не ожидал, что эвере-стовцы так
хорошо напишут. Старался не переписывать за них, оставить их стиль, их лицо,
иногда не очень, может, ловкие, но выразительные и своеобразные фразы и
словечки. Сокращал повторы; но в том случае, когда один и тот же эпизод
рассказывается по-разному,--оставлял. Пусть будет разное восприятие, разные
точки зрения.
Иногда в воспоминаниях об одном и том же эпизоде расходятся временные
показатели--ну что же, люди были в разных ситуациях и для них по-разному
текло время.
Очень трудно привести к одному написанию имена-фамилии шерпов. У них
нет фамилий в нашем понимании; неясно, какое слово из двух составляющих имя.
К тому же наши ребята чаще всего называли их на русский лад: Саней называли
Сонама, Борей — Видендру. Поэтому в воспоминаниях имена шерпов оставлены
такими, как их запомнили альпинисты. А теперь о слове "шерпа", которое
поначалу режет слух. Именно шерпа — таково название этой национальности, а
не шерп, как писали раньше, считая порой, что это профессия (гид или
носильщик), а не национальность. Трудно привыкнуть к
258
косвенным падежам этого слова — шерпы, шерпой, шерпе, но это не
противоречит нормам русского языка — склонение идет по типу слова "чукча".
В альпинистской литературе о Непале название поселка Тхъянгбоче передается
как Тьянгбоче, что противоречит и произношению и местному написанию. На эту
ошибку указала нам консультант нашей рукописи, сотрудница Института
востоковедения Академии наук СССР Наталья Марковна Карпович, которая
несколько лет жила в Непале. То же самое касается вершины Ама-Дабланг (а не
Ама-Даблан или Ама-Даблам, как пишут и в наших и в зарубежных книгах). В
заключение хочу от всей души поблагодарить наших альпинистов за участие в
книге и поздравить с еще одним восхождением-- теперь уже на литературном
поприще.
Э.К.
Евгений Та/и/и
Шесть дней в мае
К вечеру ветер стих настолько, что Эверест перестал гудеть. Сразу
исчезло ощущение, будто бы над головой летают самолеты. Взлохмаченные облака
то и дело закрывают луну, и окружающие горы то надвигаются темными громадами
на лагерь, то отступают, и тогда их четкие силуэты дополняются таинственным
блеском ледовых склонов.
Почти час слоняюсь между палатками доктора-- "Кхумбулаторией" --и
ленинградцев — "Жилищем детей лейтенанта Шмидта". Это единственная
приличная "улица" в лагере, который стоит на засыпанной камнями сравнительно
спокойной части ледника. Но и здесь, среди палаток, немало трещин --надо
быть внимательным. Это хоть немного отвлекает от мыслей о событиях,
развивающихся сейчас наверху. Маленькая рация, висящая на плече, издает
легкое настораживающее шипение.
Для нас весь мир теперь сжался до размеров ледника Кхумбу. Не хочется
думать ни о чем постороннем. Даже регулярные переговоры с "большой землей"
кажутся лишними, отвлекающими от того, что происходит здесь.
Сегодня 4 мая. Утром в 6.15 из лагеря V с высоты 8500 на штурм вершины
вышла ударная двойка--Эдик Мыслов-ский и Володя Балыбердин. Мы узнали об
этом в 8 часов, во время утренней связи. С тех пор в базовом лагере и в
группах на маршруте рации оперативной связи включены на прием. В 14.15,
когда все были в кают-компании на обеде, наконец-то послышался усталый и
немного растерянный голос Володи. В отличие от других групп в этой двойке на
связь всегда выходит он, а не руководитель. Я не пытался докапываться до
причин, но думаю, у него сохранилось больше сил и ему, как более
инициативному наверху, Эдик перепоручил связь с базой. Мы уже привыкли к его
спокойной и четкой информации.
На этот раз все было необычно.
— Евгений Игоревич, идем и идем вверх, каждый
пупырь принимаем за вершину, а за ним открывается новый.
Когда же, наконец, все кончится?
Я пытался сказать что-то ободряющее, выражал уверенность, что скоро уже
и вершина. Просил регулярно выходить на связь.
Минут через 20 Володя вновь вызвал базу.
— Впечатление такое, что дальше все идет вниз. Как
вы думаете, это вершина?
Такого вопроса я не ожидал. Стало ясно, что ребята первыми осуществили
мечту наших альпинистов, что кусок жизни, заполненный неимоверно тяжелой,
нервной работой, кажется, будет оправдан. Точнее, все это стало ясно чуть
позже, а тогда огромное напряжение последних лет нашло наконец лазейку, и я
с трудом сдерживался, чтобы не дать
волю эмоциям. Проглатывая комок, застрявший в горле, поздравил Володю и
спросил, где Эдик. Он ответил, что Эдик уже подошел или подходит--точно не
помню. Поздравил обоих, просил устно описать и отснять все, что они видят
кругом, и быть осторожными при спуске. Напомнил, что мы все время на
прослушивании и ждем регулярной информации. С трудом закончил связь и
бросился из палатки — не хотелось показывать слабость. По дороге кто-то
поздравлял, обнимал, похлопывал по плечу, но я уже плохо различал
окружающих.
В дневнике Балыбердина описание этого момента, запечатлевшегося в его
памяти под влиянием еще больших эмоций, чем мои, выглядит примерно так:
"Тамм бесстрастным, сухим голосом, даже не поздравив нас с победой,
потребовал точно описать, что мы видим вокруг".
Я-то хорошо помню, что поздравил и не единожды за короткую передачу
ставших мне еще дороже и ближе ребят. А что касается бесстрастного
голоса--что же, даже он давался мне почему-то с трудом.
Этот первый наш сеанс связи с вершиной состоялся в 14 часов 35 минут.
Перед спуском связались еще раз. Конец этого сеанса успел записать Кононов.
Из-за страшного холода на вершине аккумулятор в рации у ребят подсел,
слышимость ухудшилась и не все можно было разобрать.
Балыбердин: ...Нет, работает (имеется в виду рация), просто надо было
подойти пять метров к ней (имеется в виду тренога, установленная на вершине;
далее неразборчиво.)
Тамм: ...Прием, прием, Эдик!
Мысловский или Балыбердин (голос неразборчив): ...Этой треноги
китайской нету, снег поднялся над гребнем метра на два с половиной,
наверное, ...и торчит... кончик.
Тамм: ...Года четыре назад торчала она по описанию на двадцать
сантиметров, так что вы можете ее и не найти... Действуйте из общих
соображений и, главное, снимите панораму, панораму снимите. Ну, поздравляем
вас, поздравляем. Эдя, Эдя! Не задерживайтесь, спускайтесь вниз скорее,
спускайтесь. Потому что поздно будет, поздно. Дороги, боюсь, не найдете, не
найдете дороги. Как понял?
Балыбердин: ...Все ясно, все ясно. Сейчас немного затягивает туманом,
панораму затягивает. Крупа снизу. Оставляем баллон... кислородный баллон
двести восемьдесят... сто тридцать семь... к треноге... верхушке треноги...
Двойка начала спускаться с вершины в 15 часов 15 минут. С этого момента
в базовом лагере радость соседствовала с напряженным ожиданием. Спуск, даже
на обычных маршрутах, бывает сложнее подъема. А ребята тратили уже последние
физические и нервные силы. Прежде чем сегодня утром выйти из V лагеря, они 7
дней работали наверху. Перед ними стояла чрезвычайно сложная
задача-обработка верхнего участка далась очень тяжело, особенно Эдику. Не
избежали они и ЧП. Работали ежедневно, начиная с 29 апреля, до позднего
вечера, кончая в полной темноте.
259
Вот запись, сделанная утром 1 мая: "Пока это был самый страшный день
(точнее, ночь) во всей экспедиции. Мысловский — Балыбердин в 18.00
перенесли связь на 20.00, так как еще работали на маршруте. Но ни в 20.00,
ни в 21.00, ни... до 8.30 утра на связь не вышли. Я всю ночь пролежал с
рацией. Что тут было! Но виду, кажется, не подал. Все то же: "Сукины дети
эти двое!"
Последнее замечание вызвано тем, что в предыдущие дни они неоднократно,
по 2--3 раза, переносили последний сеанс связи, и он проводился не ранее
21--22 часов. Для нас это было связано с дополнительной нервной нагрузкой, а
для них это было к тому же неимоверно изнурительно. Но каждый раз такой
ценой эти двое выжимали дневное задание до конца, закладывая будущий успех
экспедиции и свой успех. Володя — кремень. Он должен все выдержать. А Эдик?
Почему такой вопрос? Откуда он? Разве есть сомнения? Нет. А все же. И тут
выплывает откуда-то мысль о запрете. Как же это должно мешать спокойно
работать ему, Эдику!
В Москве на последнем этапе медицинского отбора его вдруг забраковали.
Сколько было споров и пересуд! Сколько раз на всех уровнях возвращались к
этому вопросу! В результате у меня сложилось твердое мнение, что это ошибка.
Да и сам запрет был не полный и категоричный, с ясным объяснением, а
что-то половинчатое и расплывчатое. Эдик поехал с нами, но мне была дана
директива (уже не медиками) не выпускать выше 6000 м. Однако события
требовали другого, они же подтверждали мнение об ошибочности запрета. И он
не был отстранен от работы наверху. Это вызвало раздражение в Москве.
Наконец, не выдержав, оттуда в Катманду с особыми полномочиями
командировали Ильдара Азисовича Калиму-лина. Удивленный его неожиданным
приездом и очередным запросом о Мысловском, я передал ему 23 апреля
радиограмму:
"...Хочу чтобы Вы четко поняли ситуацию:
Мы всегда говорили, что основным препятствием
может быть погода. В этом сезоне она отвратительная. До
сих пор ежедневно идет снег, холодно, говорят даже в
районе Тхъянгбоче еще не распустились цветы. Вам, навер
ное, уже сказали, что в Катманду лишь несколько дней
назад открылись горы — месяц их там не видали. И это
внизу, а на маршруте условия сверхтяжелые --
заснеженность, ветер и очень сильный холод. Создается
впечатление, что в этом году нет предмуссонного периода,
благоприятного для восхождений, и условия близки к
зимним. Я говорю это для того, чтобы стало ясно: ребятам
приходится работать в тяжелейших условиях.
Маршрут, как мы и ожидали, технически сложный
даже для нормальных высот. Много участков высшей
категории — и все это в тех условиях, о которых только что
говорилось. Убежден, что этот маршрут (если его не
повторит кто-нибудь в следующем году, когда будут еще
целы наши веревки) долго не пройдет ни одна группа. И
если мы его одолеем, это будет действительно новое слово
в высотном альпинизме.
...Все участники работают на пределе возможно
стей--только так можно одолеть этот маршрут. А они,
возможности, не у всех одинаковые. В условиях, когда
число выходов должно быть ограниченным, чтобы люди
выдержали до конца, на первых порах не все справлялись с
заданиями. Группы понесли урон--сократились, а дело
должно было двигаться неукоснительно, иначе невозможен
успех. Должны были появиться сильные лидеры, которые
показали бы всем, что можно работать с запланированными
заданиями. Такими лидерами оказались сначала двое --
Мысловский и Балыбердин. Они, когда это стало необходи
мо, выполняли работу за четверых. Но надо было, чтобы в
каждой группе появился лидер, способный доводить дело
до конца. Иначе недоработка на выходе любой одной группы срывала все
дело.
Итак, когда дорог был просто каждый участник, способный работать на
высоте, не говоря уже о лидерах, я должен был либо слепо, повторяю--слепо и
трусливо руководствоваться директивой и снять с работы одного из выявившихся
лидеров и тем самым целиком одну группу (в ней оставалось в то время только
двое полностью трудоспособных), либо исходить из здравого смысла, условий на
месте и интересов основной задачи (опасность для здоровья Мыс-ловского здесь
такая же, как и других). Я, естественно, выбрал второй путь и менять решение
не могу и не вижу оснований. Очень прошу до окончания работы не возвращаться
к этому вопросу. Сейчас наступила ответственная фаза работы и надо
сосредоточиться не на полемике по уже решенному делу, а на очень трудных
моментах сегодняшней работы: все дается нам с огромным трудом и усилиями. И
сейчас вновь я выпускаю (речь шла о последнем, четвертом, выходе) двойку
Мысловский — Балыбердин. Предвидеть заранее, что на этом этапе работы они
составят основную двойку, мы, конечно, не могли. Это уже просто естественный
отбор, который, как всегда, происходит в тяжелейших условиях".
Ильдар Азисович все понял и сделал так, что больше к этому вопросу
никто не возвращался. Никто, кроме, наверное, нас с Эдиком. И то
подсознательно. А вот теперь, ожидая вестей сверху, я думаю, что этот
пресловутый запрет висит над ним как дамоклов меч и мешает спокойно
работать.
Они вышли из базового лагеря 27 апреля с заданием обработать участок от
8250 до 8500 м и установить лагерь V, а если после этого хватит сил, выйти
на штурм вершины. Оба проделали огромную работу и с чистой совестью могли
сегодня утром начать спуск, но пошли вверх. И, как бы ни было им трудно все
эти дни, мы с Анатолием Георгиевичем верили, что так и поступят два этих
очень разных, ярких человека, которых объединяет лишь высочайшее чувство
ответственности и редкое умение выкладываться — отдавать всего себя без
остатка, когда это нужно. А это бывает очень трудно делать изо дня в день,
да еще когда тебя никто не видит! Когда почти все время под тобой
многокилометровая пропасть. Когда ветер и стужа выдувают из тебя все живое и
стремятся сбросить вниз. Когда любой неверный шаг.., но об этом не думают.
Когда короткий сон — не сон, а не приносящее отдыха забытье. Когда каждое
движение (высота!) требует неимоверного напряжения. И когда к тому же никто
не пожурит и ничего не скажет, если ты не выдержишь и уйдешь вниз.
Итак, в 15.15 они начали спуск с вершины. А вскоре Володя понял, что
сил у них может не хватить. У Эдика кончился кислород. Сам Балыбердин днем
всегда работал без кислорода.
Около 17 часов вновь заработала рация. Балыбердин вызвал базу. Его
слушала одновременно и группа Валентина Иванова, уже поднявшаяся к этому
времени в лагерь V на высоте 8500. Володя информировал, что движение
происходит чрезвычайно медленно. Если дело пойдет так и дальше, то не
исключена холодная ночевка. Это уже был сигнал тревоги. Холодная ночевка
вконец вымотанных людей на высоте 8500 м без кислорода практически
невозможное дело. Вот отрывок записи этого сеанса связи.
Балыбердин: Я думаю, что до восемь четыреста* мы не спустимся,
где-нибудь восемь пятьсот. Хотя бы вышли навстречу с кислородом, что ли,
потому что исключительно медленно все. С кислородом, и если есть у вас
возмож-
* Балыбердин полагал, что лагерь V находится на высоте 8400 м. По
уточненным данным, лагерь V располагался ближе к высоте 8500 м.--Ред.
260
кость, то что-нибудь горячее, чай какой-нибудь. Как поняли?
Иванов: Хорошо, мы сейчас что-нибудь сообразим.
Тамм: А где вы сейчас? Как ты, Володя, оцениваешь? Сколько вы от
вершины спустились?
Балыбердин: Я оцениваю высоту восемь восемьсот.
(За два часа они спустились, только на 50 метров! На равнине это
эквивалентно примерно одному шагу в минуту.)
Тамм: Понял, понял. Как идет Эдик? Прием.
Балыбердин: А у него кончается кислород.
(Трудно не оценить деликатность ответа!)
Тамм: Ясно, ясно! Имей в виду, что мы все время на связи, но главное--с
Валей, с Валей связь поддерживай!
Разговор между базой, Балыбердиным и Ивановым продолжался еще некоторое
время (уточняли наличие кислорода), потом я снова вызвал Иванова.
Тамм: Валя, значит, двойке, двойке надо выходить. Выходить вперед.
Второй, может быть, пока не двигаться, не двигаться. Запас кислорода взять
на двоих--из расчета спуска двоих, и Володе тоже с кислородом. Как понял?
Иванов: База, понял.
Балыбердин: Мне, видимо, кислород не надо. Мне бы попить или поесть
что-либо горячее, слегка так, восстановить силы. Прием.
Тамм: Володя, это пока, а позже, позже нужен будет кислород. Принесут,
сэкономишь--очень хорошо, очень хорошо будет. А немножко подпитаться нужно.
Сложно будет спускаться, а если ночь холодная, совсем сложно будет.
(Молчание).
Балыбердин: Валя, в общем, решайте сами, а мы пока продолжим спуск.
Иванов: У тебя маска есть с собой, Володя? Прием.
Балыбердин: Нет, у меня все в палатке.
Иванов: Ну, все ясно, ну, давайте спускайтесь.
Тамм: Валя, информируйте нас, информируйте каждый час, а пока я жду
ваше решение, жду. Прием.
Иванов: Понятно.
Через несколько минут Иванов вызвал базу.
Иванов: Нам нужно у Света узнать, что у нас здесь в аптечке
возбуждающее, для поддержки. Просим узнать. Выходят Бершов и Туркевич и
берут рацию.
Тамм: Понял, понял я. Сейчас даю Света Петровича.
Иванов: Свет, Свет, вот мы берем нав...
