Дуглас Адамс. Жизнь, Вселенная и Вообще
страница №2
..., хорошо подстриженноекрикетное поле стало теперь вполне огнедышащим.
Некоторое время он дико озирался, пока не увидел Артура и Форда,
пробивающихся сквозь обезумевшую толпу зрителей, бегущих во встречном
направлении. Зрители, очевидно, были поглощены размышлениями о том, что за
денек выдался сегодня, и в какую же сторону бежать, поскольку куда-то бежать
было явно надо.
Старпердуппель отчаянно жестикулировал Форду и Артуру и что-то кричал.
Все трое собирались встретиться возле его корабля, который так и стоял,
припаркованный за осветительной вышкой. Никто в толпе, мчащейся мимо, не
замечал его — всем вполне хватало своих собственных проблем.
— Они почистили трап! — прокричал Старпердуппель своим высоким
взволнованным голосом.
— Что ему надо? — спросил Форд, не останавливаясь.
Артур покачал головой:
— Они чего-то там, — ответил он.
— А не хотите ли в пах! — крикнул снова Старпердуппель.
Форд и Артур посмотрели друг на друга и одновременно с сомнением
покачали головами.
— Но, судя по голосу, это что-то важное, — Артур остановился и
проорал, — Что там такое?
— Они хихикнули трах! — повторил Старпердуппель, не переставая
тревожно махать руками.
— Он говорит, — перевел Артур, — что они похитили Прах. Мне так
кажется, — и снова перешел на бег трусцой.
— Чего? — переспросил Форд.
— Ну, Прах, Прах, — повторил Артур, — Пепел сожженной... крикетной
стойки... — Артур сбился с дыхания. — Это кубок матча, приз. Они прилетели
за ним и похитили его.
На бегу Артур слегка потряхивал головой, словно пытаясь вставить свои
мозги в соответствующие им пазы в голове.
— Вот так сообщение, — пропыхтел Форд.
— Вот так добыча...
— Вот так корабль!
Они достигли корабля.
x x x
Вторым по удивительности в этом корабле было видеть, как работает
окружающее его НеНаУД-поле. Артур и Форд ясно видели корабль таким, каким он
был, потому что знали, что он есть. Совершенно очевидно было, однако, что
никто, кроме них, его не видит, и дело тут не в невидимости корабля, и не в
какой-либо другой гипер-невозможной причине. Технология, делающая что-либо
невидимым, так бесконечно сложна, что в 999 999 999 случаях из миллиарда
гораздо легче и эффективнее просто взять это что-либо и скрыться с ним в
неизвестном направлении.
Ультразнаменитый техномаг Эффрафакс с планеты Вуг однажды побился об
заклад головой, что за год сделает совершенно невидимой великую мегагору
Маграмал.
Почти год он напряженно работал с огромными ловкостьрукторами,
рефрактор-О-бнулителями и спектральными наперстк-О-матами, и за девять часов
до истечения срока постепенно понял, что у него ничего не получится.
Тогда он позвонил своим знакомым, а те знакомым знакомых, а те знакомым
знакомых знакомых и знакомым знакомых знакомых знакомых, пока среди них не
нашелся один почти никому не знакомый знакомый, который случайно оказался
директором крупного межзвездного трансагентства. В результате того, что
впоследствии было названо самой трудоемкой ночной вахтой в истории
Галактики, на следующий день Маграмала не увидел никто. Но Эффрафакс все же
проиграл спор — и лишился головы — поскольку один дотошный секундант
заметил а) что, прогуливаясь в местности, где должен был выситься Маграмал,
он ни разу не споткнулся и не упал, и б) подозрительную лишнюю луну.
НеНаУД-поле ставится гораздо проще и работает гораздо надежнее, а
также, что немаловажно, может работать сотню лет на одной-единственной
круглой батарейке, поскольку в основе его лежит естественная склонность
людей не видеть того, чего они не хотят видеть, не ожидают увидеть или не
могут понять. Если бы Эффрафакс покрасил гору розовой краской и поставил на
ее вершине простенький и дешевый генератор НеНаУД-поля, люди ходили бы под
горой, вокруг горы и даже по самой горе, но ни разу не заметили бы ее.
x x x
Именно это и происходило сейчас с кораблем Старпердуппеля. Он не был
выкрашен розовой краской, но если бы и был, то это было бы самой объяснимой
деталью его внешнего вида. В любом случае, люди по-прежнему игнорировали бы
факт его присутствия.
Самым удивительным в этом корабле было то, что он лишь отчасти
выглядел, как звездолет, со стабилизаторами, соплами и аварийными выходами
— а в целом гораздо больше напоминал небольшое открытое итальянское бистро.
Форд и Артур глядели на корабль в изумлении и глубоко оскорбленных
чувствах зрения и осязания.
— Я знаю, знаю! — воскликнул Старпердуппель, подбегая к ним,
запыхавшийся и крайне возбужденный. — Тому есть причина. Вперед, друзья
мои! Древний ужас пробудился! Мрак надвигается! Мы вылетаем немедленно.
— Желательно куда-нибудь, где тепло, светло, и мухи не кусают, --
промолвил Форд.
Вслед за Старпердуппелем Форд и Артур зашли на корабль, и то, что они
увидели внутри него, так поразило их, что они ни малейшего внимания не
обратили на то, что случилось снаружи.
Еще один космический корабль, на этот раз стройный и серебристый,
опустился с небес на крикетное поле, не поднимая ни шума, ни пыли, и и
слаженным техничным танцем выпустил шасси.
Корабль приземлился. Он выпустил недлинный трап. По трапу бодро сошел
серо-зеленый гуманоид и направился к кучке людей в центре поля, пытавшихся
помочь жертвам только что произошедшей тут невероятной бойни. Он отодвигал
попадавшихся ему на пути людей со спокойной, властной уверенностью и вскоре
оказался возле человека, безнадежно лежащего в луже крови. Земная медицина
уже явно бессильна была ему помочь. Он испускал дух. Пришелец тихо склонился
над ним.
— Артур Филип Деодат? — спросил он.
Умирающий с недоумением и страхом в глазах еле заметно кивнул.
— Ты лузер, — прочувствованно произнес пришелец. — Жалкий неудачник.
Теперь умирай на здоровье.
Важнейшие факты галактической истории, факт No2 (цитируется по
"Ежезвездногоднику галактической истории и обществознания", рубрика "Цитаты
на все случаи жизни"):
С самого зарождения Галактики цивилизации поднимались и обрушивались,
поднимались и обрушивались, поднимались и обрушивались так часто, что есть
все основания полагать, что жизнь в Галактике
болезни, космической болезни, временной и исторической болезням и тому
подобным неприятностям;
Глава 4
Артуру показалось, что небеса вдруг расступились и приняли его в себя.
Ему показалось, что атомы его мозга и атомы космоса проносятся друг
через друга.
Ему показалось, что ветер Вселенной уносит его, и что он сам — этот
ветер.
Ему показалось, что он — одна из мыслей Вселенной, а вся Вселенная --
одна его мысль.
Тем, кто еще оставался на стадионе "Лордз", показалось, что еще одна
кафешка появилась и исчезла, как это очень часто случается с ними в Северном
Лондоне, и что все это — Не Их Ума Дело.
— Что это было? — торжественным шепотом спросил Артур.
— Мы тронулись, — ответил Старпердуппель.
Артур лежал в стартовом кресле. Он так и не понял, что он только что
получил — сотрясение мозга или мистический опыт.
— Классный движок, — выговорил Форд, безуспешно пытаясь скрыть
впечатление, которое произвел на него старт корабля Старпердуппеля. --
Дизайн вот только подгулял.
Старец не отвечал. Он изучал приборы с видом человека, пытающегося
перевести температуру из градусов по Фаренгейту в градусы по Цельсию, в то
время, как дом его горит синим пламенем. Затем лицо его прояснилось, и он
поглядел в широкий экран на космос, раскинувший вокруг них безумно сложную
паутину из звезд, превращенных скоростью в серебряные нити. Губы его
шевелились, словно он читал какое-то заклинание. Внезапно он снова метнул
встревоженный взгляд на приборы, но тут же тревога превратилась в деловитую
озабоченность. Он снова поглядел на экран. Затем пощупал свой пульс. Брови
его нахмурились, а потом наконец лицо его разгладилось.
— Пустое занятие — пытаться понять технику, — сказал он. — Она меня
только расстраивает. Что вы сказали, друг мой?
— Да дизайн, — повторил Форд. — Подгулял он тут малость.
— В глубине фундаментальных основ Разума и Вселенной, — ответил
Старпердуппель, — есть смысл и причина.
Форд хмыкнул и осмотрелся. Он явно решил, что такое мировоззрение
страдает ничем не оправданным оптимизмом.
Дизайн интерьера рубки звездолета был выполнен в темно-зеленых,
темно-красных и темно-коричневых тонах; рубка была тесной и темноватой.
Необъяснимым образом, сходство с маленькой итальянской забегаловкой не
заканчивалось входным люком. Тусклые лампочки высвечивали фикусы в горшках,
кафель на стенах и всевозможные плохо начищенные медные посудины. Из
полумрака зловеще поблескивали оплетенные лозой бутыли. Инструменты,
которыми так живо заинтересовался было Старпердуппель, были вмонтированы в
бутылки, заделанные в бетон горлышками внутрь.
Форд потрогал одну из них.
Подделка. Пластмасса. Поддельные бутылки в поддельном бетоне.
Фундаментальные основы Разума и Вселенной себе как хотят, подумал Форд,
но это — злостная халтура. С другой стороны, нельзя отрицать, что ходовые
качества этого корабля заставляют "Золотое Сердце" выглядеть асфальтовым
катком.
Форд выпрыгнул из стартового кресла и встряхнулся. Он посмотрел на
Артура, который что-то шептал себе под нос; затем на экраны, где он не
увидел ничего знакомого; и наконец на Старпердуппеля.
— Сколько мы уже примерно отмахали? — спросил он.
— Примерно... я бы сказал, примерно две трети диаметра галактического
диска, — ответил тот. — Да, по-моему, где-то две трети.
— Вот странно, — сказал Артур, ни к кому в особенности не обращаясь,
— чем дальше и чем быстрее ты путешествуешь по Вселенной, тем более твое
положение в ней становится несущественным, и тем более ты наполняешься
глубоким... или точнее, полностью освобождаешься от...
— Да, это все, конечно, очень странно, — согласился Форд. — Куда мы
направляемся?
— Мы, — отвечал Старпердуппель, — направляемся на битву с древним
ужасом Вселенной.
— Допустим. И где ты нас сбросишь?
— Мне понадобится ваша помощь...
— Нет проблем! Сейчас я соображу, где тут можно мощно оттянуться --
бахнуть, как следует, и порубиться под какую-нибудь мрачную музычку. Сейчас
я выясню, одну секунду.
Форд выудил из рюкзачка свой экземпляр "Путеводителя вольного
путешественника по Галактике" и пробежался по оглавлению в районах,
связанных в основном с сексом, наркотиками и рок-н-роллом.
— Древнее проклятие поднимается из мглы веков, — промолвил
Старпердуппель.
— Бывает, — согласился Форд. — О! — воскликнул он, случайно попав
на одну из страниц. — Эксцентрика Голлюмбикс — никогда не видел?
Трехгрудая порнозвезда с Эротикона-Сикс. Тут написано, что у нее эрогенная
зона — четыре мили вокруг тела. Вот чушь! По-моему, так все пять.
— Древнее зло, — промолвил Старпердуппель, — которое повергнет всю
Галактику в пламя и гибель, а, может быть, станет безвременным концом всей
Вселенной. Это крайне серьезно, — добавил он.
— Да? Какая неприятность, — сказал Форд. — Надеюсь, когда это
случится, я буду достаточно удолбан. Вот, — он ткнул пальцем в экран
"Путеводителя", — отличное злачное местечко. Я считаю, мы просто обязаны
там побывать. Что скажешь, Артур? Да перестань ты читать свои мантры!
Зацени! Жизнь проходит мимо!
Артур сел в стартовом кресле и помотал головой.
— Куда мы летим? — спросил он.
— На битву с древним уж...
— Дудки! — оборвал Форд. — Артур, мы летим на Центра, чтобы
хорошенько там оттянуться. Эта идея тебе по силам?
— А почему у Старпердуппеля такой взволнованный вид? — спросил Артур.
— А просто так, — ответил Форд.
— Тень поднимается, — сказал Старпердуппель. — Идемте, — добавил он
вдруг с неожиданной твердостью в голосе. — Я должен вам многое показать и
объяснить.
Он прошел к зеленой чугунной винтовой лестнице, необъяснимым образом
торчащей посреди рубки звездолета, и начал подниматься. Артур, недовольно
нахмурившись, последовал за ним.
Форд швырнул "Путеводитель" обратно на дно своего рюкзачка.
— Мне врачи сказали, что у меня дистрофия чувства долга и врожденный
порок нравственности, — сказал он. — Мне мир спасать нельзя, у меня
освобождение! У меня и справка есть...
Несмотря на это, он тоже затопал по ступенькам.
Увиденное ими наверху оказалось так глупо — или выглядело так глупо,
что Форд затряс головой, закрыл глаза руками и врезался в горшок с фикусом,
опрокинув его и рассыпав землю.
&ndash Центральный вычислительный зал, — объявил Старпердуппель, не
смутившись. — Здесь выполняются все вычисления, касающиеся корабля и его
курса. Мне прекрасно известно, как оно выглядит, но на самом деле это
сложнейший четырехмерный график семейств весьма комплексных математических
функций.
— Выглядит, как издевательство, — сказал Артур.
— Мне известно, как оно выглядит, — повторил Старпердуппель и шагнул
внутрь. При виде этого Артура вдруг охватило смутное ощущение понимания
того, что все это может означать, но он отбросил его. Нет, Вселенная не
может быть устроена так, решил он — не может, потому что не может. Это было
бы так же абсурдно, как если бы... и тут Артур запнулся. Большинство
абсурдов, которые он только мог придумать, уже случились с ним.
И это был один из них.
Это был большой стеклянный отсек — в сущности, комната.
Посреди стоял длинный стол. К столу были приставлены венские стулья,
числом около десятка. Стол был застелен скатертью — не первой свежести
скатертью в красно-белую клетку, прожженную сигаретой в нескольких, по всей
очевидности, тщательно математически рассчитанных местах.
На скатерти стояли тарелки с недоеденной итальянской едой, надкусанными
булочками и недопитые бокалы вина. С ними производили бессмысленные
манипуляции роботы.
Все было совершенно искусственное и поддельное. Робот-официантка,
робот-разносчик и робот-метрдотель обслуживали роботов-посетителей. Мебель
была поддельной, скатерть поддельной, и каждое блюдо имело все технические
характеристики, к примеру, полло-сорпресо, в то же время не будучи таковым.
И все участвовало в тихом общем танце — сложном процессе, включавшем в
себя манипуляции с меню, счетом, бумажниками, чековыми книжками, кредитными
карточками, часами, карандашами и салфетками, который происходил с неистовой
скоростью, но ни к чему не приводил.
Старпердуппель решительно вошел и завел неспешный разговор ни о чем с
метрдотелем, пока один из роботов-посетителей, рорибот [2], не сполз под
стол, рассказывая кому-то о том, что он сделает с каким-то парнем из-за
какой-то девчонки. Старпердуппель занял освободившееся таким образом место и
придирчиво пробежал глазом меню. Темп круговращения вокруг стола едва
заметно начал ускоряться. Разгорались споры, роботы доказывали что-то друг
другу, делая выкладки на салфетках, яростно жестикулировали и пытались
попробовать цыпленка в тарелке у соседа. Официант начал выписывать чеки
быстрее, чем это доступно человеческой руке, а потом — быстрее, чем это
доступно человеческому глазу. Темп все ускорялся.
Внезапно необычайное спокойствие и вежливость овладели присутствующими,
и через несколько секунд наступило полное взаимопонимание. Несколько раз
дрогнув, корабль изменил курс.
Старпердуппель вышел из стеклянного отсека.
— Бистроматика, — объяснил он. — Самые мощные вычислительные силы,
доступные паранауке. Идемте в Зал Информативных Иллюзий.
Он прошел мимо, а Форд и Артур обалдело последовали за ним.
Глава 5
Бистроматический двигатель — это новый чудесный способ перемещаться на
огромные межзвездные расстояния безо всяких опасных игр с факторами
невероятности.
Сама по себе бистроматика — это всего лишь новое революционное
представление о поведении чисел. Как некогда Эйнштейн осознал, что время не
абсолютно, а зависит от скорости движения наблюдателя в пространстве, и
пространство тоже не абсолютно, а зависит от движения наблюдателя во
времени, так теперь ученые осознали, что числа не абсолютны, а зависят от
движений, совершаемых наблюдателем в ресторане.
Первым неабсолютным числом является количество людей, заказавших
столик. Это число определяется первыми тремя телефонными звонками в
ресторан, после чего оно фактически никак уже не связано с числом людей,
пришедших в ресторан, числом людей, присоединившихся к ним по окончании
спектакля, матча, концерта или заседания, и с числом людей, которые ушли из
ресторана, увидев, кто туда пришел.
Второе неабсолютное число — это время обещанного прибытия гостя. Это
число было признано одним из самых причудливых математических понятий --
обратным антиаутоэксклюзивным числом, то есть, числом, существование
которого можно определить исключительно через отрицание всего, чем оно
является. Строго говоря, время обещанного прибытия — это такой момент
времени, в который прибытие какого-либо гостя совершенно невозможно.
Обратные антиаутоэксклюзивные числа теперь лежат в основе многих отраслей
математики, включая статистику и бухгалтерию; они также входят в
фундаментальные уравнения, управляющие генераторами НеНаУД-поля.
Третий, и самый таинственный из всех, неабсолютный момент заключен в
отношении, связывающем число блюд в счете, цену каждого блюда, число
посетителей за столом, и суммами, которые каждый из них готов заплатить.
Процент посетителей, действительно имеющих эти и вообще какие-либо суммы
денег на момент уплаты по счету — дополнительное граничное условие в
задаче.
Вопиющие нарушения законов природы, происходящие в этот момент, долгие
века оставались незамеченными лишь потому, что никто не принимал их всерьез.
Вместо этого говорили о правилах хорошего тона, о нахальстве, о
скупердяйстве, о социальных корнях и отдельных недостатках в сфере
обслуживания, наутро совершенно забывая о происшествии. Эти эффекты никогда
не изучались в лабораторных условиях — потому что в лабораториях они,
естественным образом, не воспроизводились; во всяком случае, в уважающих
себя лабораториях.
И только широкое распространение карманных микрокомпьютеров выявило
следующий невероятный факт: числа, написанные на счете внутри ресторана, не
подчиняются тем же математическим законам, что числа, написанные на любом
другом клочке бумаги в любой другой части Вселенной.
Это простое наблюдение вызвало бурю в научном мире. Оно полностью
перевернуло его. Научные конференции стали проводиться в таких шикарных
ресторанах и в таком количестве, что многие лучшие умы того времени
скончались от апоплексии, и математика была отброшена назад на многие годы.
Несмотря на это, постепенно ученые начали осознавать всю глубину
сделанного открытия. Поначалу оно было слишком очевидным и слишком
невероятным — любой человек с улицы мог сказать о нем "да спросили бы хоть
меня, это же всем ясно, как день". Потом были изобретены термины навроде
"структуры интерактивной субъективности", суматоха улеглась и пошел рабочий
процесс.
А секта монахов, которая околачивалась по ведущим
научно-исследовательским институтам с велеречивыми бреднями о том, что
Вселенная есть лишь плод своего собственного воображения, получила грант на
открытие уличного театра и исчезла с ним.
Глава 6
— Суть в том, что в космическом путешествии, — говорил Старпердуппель
в Зале Информативных Иллюзий, тыкая пальцем в какие-то приборы, — в
космическом путешествии, следует признать...
Он прервался, выпрямился и огляделся.
В Зале Информативных Иллюзий глаз отдыхал от чудовищных несообразностей
вычислительного центра. В этом зале не было вообще ничего — ни информации,
ни иллюзий. Только они сами, белые стены да несколько приборов, выглядевших
так, будто их следовало присоединить к чему-то, чего Старпердуппель,
казалось, никак не мог отыскать.
— Что? — переспросил Артур. Озабоченность Старпердуппеля передалась
уже ему, хотя чем именно надо было озаботиться, он еще пока не понимал.
— Что что? — не понял старец.
— Что вы говорите?
Старпердуппель повернулся к нему:
— Я говорю, числа ужасающи, — и вернулся к своим поискам.
Артур понимающе кивнул. Через некоторое время он почувствовал, что идея
не получает развития, и решился еще раз спросить "Что?"
— В космическом путешествии, — повторил Старпердуппель, — все числа
ужасающи.
Артур снова кивнули обратился было за помощью к Форду, но Форд
упражнялся в мрачном молчании и делал немалые успехи.
Старпердуппель вздохнул.
— Я всего лишь хотел предупредить ваш вопрос о том, почему все
вычисления на этом корабле делают официанты на салфетках.
Артур раскрыл рот:
— А почему все вычисления на этом корабле делают официанты на салфе...
— он не закончил.
— Потому что в космическом путешествии все числа ужасающи, — ответил
Старпердуппель.
Он заметил, что мысль его не доходит до Артура.
— Дело в том, что, — объяснил он, — что у официанта на салфетке
числа постоянно пляшут. Вы, должно быть, наблюдали это явление?
— Э-э... ну-у...
— У официанта на салфетке, — продолжал Старпердуппель, — реальность
и нереальность встречаются на таком фундаментальном уровне, что переходят
друг в друга, и возможным становится абсолютно все — в пределах некоторых
параметров.
— Каких параметров?
— Это сказать невозможно, — ответил Старпердуппель. — Это как раз
одно из следствий. Непостижимо, но действенно. По крайней мере, — добавил
он, — для меня это непостижимо, но совершенно очевидно действенно.
В этот миг он нашел наконец в стене гнездо, которое искал, и вставил в
него прибор, который держал в руках.
— Не пугайтесь, это всего лишь... — сказал он, и вдруг сам изменился
в лице и отшатнулся.
Продолжения они не услышали, потому что в то же мгновение корабль
перестал существовать, а из звездной ночи на них вылетел, яростно сверкая
всеми своими лазерами, боевой звездолет размером с небольшой город в
Нечерноземье.
Форд и Артур не смогли даже вскрикнуть.
Глава 7
Другой мир, другой день, другое утро.
В предрассветной тишине сумерки прорезала тончайшая полоска света.
Несколько миллионов миллиардов тонн перегретых активных водородных ядер
медленно поднялись над горизонтом и притворились небольшим холодным
отсыревшим шаром.
В каждом рассвете есть такое мгновение, когда разливается первый
утренний свет. В это мгновение возможно любое волшебство. Весь мир в это
мгновение стоит на цыпочках, затаив дыхание.
Это мгновение на Дзете Сквернистворы миновало, как обычно, без
происшествий.
Туман стлался по поверхности болот. Чахлые болотные деревца поседели в
этом тумане, в нем растворились бескрайние тростники. Он висел, тяжелый, как
вздох.
Ничто не двигалось.
Стояла вселенская тишь.
Солнце вяло поборолось с туманом, попыталось подогреть его своим теплом
в одном месте, пронизать своими лучами в другом. Но наступивший день явно
предвещал лишь еще один длинный и утомительный перевал через небо.
Ничто не двигалось.
Ничто не нарушало тишины.
Неподвижность.
Безмолвие.
Дни на Дзете Сквернистворы чаще всего проходили именно так, и этот не
собирался становиться исключением.
Спустя четырнадцать часов отчаявшееся солнце закатилось за горизонт с
противоположной стороны с ощущением бесполезной траты сил и времени.
Спустя еще сколько-то часов оно поднялось, расправило лучи и принялось
снова забираться в зенит.
Но на этот раз кое-что случилось. На этот раз матрац повстречал робота.
— Здравствуйте, робот! — воскликнул матрац.
— Тьфу на вас, — произнес робот и вернулся к своему занятию — очень
медленному хождению по очень маленькому кругу.
— Как жизнь? Прекрасна? — спросил матрац.
Робот остановился и поглядел на матрац. Он поглядел на него
вопросительно. Матрац явно не отличался большим умом — он ответил роботу
непонимающе-удивленным взглядом.
По прошествии паузы, вместившей в себя рассчитанное до десятого знака
за запятой количество презрения ко всему матрацному во Вселенной, робот
продолжил ходить по маленькому кругу.
— А мы могли бы подружиться, — предложил матрас. — Вы не хотели бы
со мной подружиться?
Это был крупный представитель рода матрацев, и весьма
высококачественный. В современном мире очень мало что производится на
заводах и фабриках, потому что в бесконечно большой Вселенной — такой, как,
например, наша — практически все, что вы хотите (и многое из того, чего вы,
скорее всего, совсем не хотите) где-нибудь попросту растет само собой.
Недавно был открыт один лес, в котором на деревьях растут почти сплошь одни
крестовинные отвертки. Любопытен жизненный цикл крестовинной отвертки: когда
она созревают, ее убирают в кейс и помещают в темное пыльное помещение, где
она может храниться многие годы. Затем в одну прекрасную ночь отвертка
внезапно раскрывается, ее рукоятка рассыпается в пыль, и на свет появляется
совершенно ни на что не похожий маленький металлический предмет с фланцами
по краям и крестовинным шлицем на торце. Найдя такую штуку, ее выбрасывают.
Никто не знает, зачем отверткам это нужно. Видимо, природа в своей
безграничной мудрости в данный момент работает над этим.
Никто не знает и зачем появляются на свет матрацы. Это крупные
дружелюбные пружинистые существа, живущие тихой и укромной жизнью на болотах
Дзеты Сквернистворы. Их ловят, забивают, высушивают, увозят и потом спят на
их трупах. Матрацев это, очевидно, совершенно не беспокоит. Всех их зовут
Зем.
— Нисколько, — ответил Марвин.
— Меня зовут Зем, — сказал матрац. — Мы могли бы побеседовать.
Например, о погоде.
Марвин снова приостановил свой весьма циклический поход.
— Роса, — заметил он, — выпала сегодня с исключительно
отвратительной обильностью.
Марвин снова тронулся в путь, словно вдохновленный порывом своей души и
вознесенный им к новым вершинам уныния и отчаяния. Он принялся мрачно
пришаркивать ногой. Если бы у него были зубы, сейчас он стал бы, должно
быть, скрипеть ими, но у него не было, и он не стал. Шарканье достаточно
красноречиво говорило обо всем.
Матрац поплюкал немного. Плюкать по болоту умеют только живые матрацы,
поэтому слово это не очень обиходное. Матрац поплюкал сочувственно, вяский
раз поднимая немалые брызги. Он также пустил несколько раз пузыри. Белые и
голубые его полоски вдруг ярко засверкали в случайно пробившемся через
туманы луче солнца — матрац немедленно расправился и понежился на солнце.
Марвин продолжал шаркать.
— Мне кажется, вы о чем-то задумались, — сказал матрац фляпливо.
— Более, чем ты можешь себе вообразить, — подтвердил Марвин. — Мои
ментальные способности бесчисленны и безграничны, как сам бесконечный
космос. За исключением только способности к счастью. Увы!
Шкряб-шкряб.
— Мою способность к счастью, — добавил Марвин, — можно засунуть в
спичечный коробок, не вынимая спичек.
Матрац вздряблюхнул. Этот звук издают живые и обитающие на болотах
матрацы, глубоко тронутые несчастьем ближнего. Согласно Максимегалонскому
Ультратолковому Словарю Всех Времен и Народов, этим же словом обозначается
звук, который издает Верховный Лорд Санвальваг с планеты Холопп, обнаружив,
что забыл день рождения своей жены второй год подряд. Поскольку до сих пор
на Холоппе был только один Верховный Лорд Санвальваг, и он умер холостяком,
то слово это используется лишь в отрицательном либо условном наклонении, и в
научном мире все большую популярность приобретает мнение, что
Максимегалонский Ультратолковый Словарь не стоит той эскадры грузовых
космовозов, которая транспортирует его микрофиши.
Как ни странно, в этом словаре отсутствует слово "фляпливо", означающее
попросту "с некоторой долей фляпности".
Матрац вздряблюхнул еще раз:
— Я чувствую в ваших диодах глубокое уныние, — проволякал он (если
вам непонятно слово "волякать", приобретите себе на каком-нибудь книжном
развале скверностворский болотный разговорник — а еще лучше, купите себе
Максимегалонский Ультратолковый Словарь: Вселенная просто счастлива будет
сбыть его с рук и освободить весьма ценные парковки в центре). — И меня это
очень печалит. Вам надо стать проще. Матрацнее. Мы, матрацы, живем себе тихо
и мирно в болоте, где можно плюкать, сколько душе угодно, и фляпливо
волякать с кем угодно о сырости, о жизни и тому подобном. Некоторых из нас
убивают время от времени. Но всех нас зовут Земами, поэтому мы не знаем,
кого именно, и не дряблюхаем слишком долго по этому поводу. А почему вы все
время ходите кругами?
— Потому что у меня застряла нога, — ответил Марвин.
— Вы знаете, — сочувственно сказал матрац, осмотрев эту ногу, --
нога-то у вас — ни к чорту.
— Вы совершенно правы, — подтвердил Марвин. — Именно ни к чорту.
— Ву-унь, — протянул матрац печально.
— Да уж, да уж, — согласился Марвин. — На мой взгляд, робот с
искусственной ногой — штука сама по себе забавная. Непременно расскажите об
этом своим приятелям Зему и Зему при встрече. Насколько я их знаю, это их
весьма позабавит; впрочем, я, конечно, с ними не знаком — во всяком случае,
не более, чем с любой другой органической жизнью; то есть, гораздо лучше,
чем мне бы хотелось. Что жизнь моя? Жестянка!..
Марвин продолжил прошаркивать свой путь вокруг тонкого стального
костыля, который вращался в грязи, но выдернуть его оттуда не представлялось
возможным.
— А зачем вы все время ходите по кругу? — поинтересовался матрац.
— Чтобы все спрашивали, — ответил Марвин и двинулся дальше.
— Ну, вот видите, — обрадованно фрюкнул матрац, — я и спросил!
— Миллионом лет раньше, — угрюмо произнес Марвин, — миллионом лет
позже... Может быть, мне следует начать ходить задом? Для разнообразия?
Всеми пружинами своей души матрац почувствовал, как роботу хочется,
чтобы его спросили, сколько же времени он топчется здесь без смысла и без
пользы, и, фрюкнув тихонько еще раз, матрац задал роботу этот вопрос.
— А! Всего каких-нибудь полтора миллиона лет. С хвостиком, --
ответствовал Марвин. — Спроси меня, не надоело ли мне? Спроси, спроси!
Матрац чистосердечно спросил. Марвин ничего не ответил, лишь пришаркнул
ногой.
— Однажды я произнес речь, — промолвил вдруг Марвин безо всякой связи
с предыдущим разговором. — Ты, должно быть, не понимаешь, почему я вдруг
заговорил об этом, но это потому, что мой мозг работает столь феноменально
быстро, и мой интеллект по самым приблизительным оценкам в тридцать
миллиардов раз превышает твой. Вот самый простой пример. Загадай число.
Любое число.
— Ну, пять, — сказал матрац.
— Неверно! — сказал Марвин. — Видишь теперь?
Матрац был потрясен, осознав себя в присутствии столь незаурядного ума.
Он вылялился во весь свой рост, отчего по ряске, в которой он лежал, пошли
круги восхищения.
— Расскажите же, расскажите еще! — заглюпал он. — Расскажите о вашей
речи! О чем она была?
— Она очень мало кому понравилась, — сказал Марвин. — По нескольким
причинам. Это было... — добавил он, опасно взмахнув той своей рукой,
которая держалась хуже — но та рука, которая держалась лучше, была
безжалостно приварена к его боку. — Это было вон там, в миле отсюда.
Марвин, как мог, указал — явно постаравшись показать, что указывает
так, как может — в туман и тростники, в направлении той части болота,
которая выглядела в точности так же, как любая другая часть болота.
— Вон там, — повторил он. — В то время я был, можно сказать,
знаменитостью.
Матрац пришел в полный восторг. Он никогда не слыхал, чтобы на Дзете
Сквернистворы произносили речи — тем более знаменитости! Матрац легонько
заглюрировал от возбуждения, и ряска вокруг него заколыхалась. Затем — что
случается с матрацами крайне редко — наш матрац собрал все свои силы, резко
выпрямил свое полосатое тело, приподнялся в воздух и несколько секунд
продержался на лету, изо всех сил махая углами. Вглядевшись над туманом и
тростниками в ту часть болота, на которую указал Марвин, матрац заметил не
без удовольствия, что выглядит она в точности так же, как любая другая часть
болота. Сил хватило ненадолго, и матрац снова плюхнулся в лужу, обдав
Марвина вонючей грязью, тиной и водорослями.
— Да, я был знаменитостью, — печально говорил робот, — Некоторое
время после моего чудесного спасения от участи ничуть не лучшей, чем гибель
в пламени солнца. По моему виду нетрудно понять, — добавил он, — чего мне
это стоило. Меня спас торговец металлоломом. Представьте себе. Меня, с
мозгом размером в... впрочем, неважно.
Некоторое время Марвин молча яростно шаркал по кругу.
— Это он приделал мне эту ногу. Отвратительная работа, не правда ли?
Он продал меня в робопарк. О, там я был гвоздем программы. Я сидел на ящике
и рассказывал о своей жизни, а посетители советовали мне посмотреть на вещи
с другой стороны и настроиться позитивно. "Улыбнись, робот!" — кричали они
мне, — "Жизнь прекрасна, робот!" Тогда я объяснял им, что улыбку на моем
лице можно вызвать только автогеном, и все были довольны и счастливы.
— А речь? — напомнил матрац. — Очень хочется послушать про речь,
которую вы произнесли в болотах.
— Однажды через болота построили мост. Киберструктурный гипермост,
несколько сот миль в длину. По нему через болота должны были мчаться
гипервездеходы и грузовики.
— Мост? — курюлькнул матрац. — Через это болото?
— Мост, — повторил Марвин. — Через это болото. Он должен был оживить
экономику системы Сквернистворы. Все ресурсы экономики системы Сквернистворы
ушли на строительство этого моста. Я должен был его открывать. Несчастные!
Начал накрапывать дождик, и туман пронизало моросью.
— Я стоял на трибуне. Передо мной на сотни миль уходил за горизонт
мост. За моей спиной — тоже.
— Он сверкал? — спросил восхищенный матрац.
— Сверкал.
— Он величаво парил над бездной?
— Парил.
— Он был похож на серебряную нить, уходящую в непроницаемый туман?
— Был, — ответил Марвин. — Тебе интересно, что было потом?
— Очень хочется послушать вашу речь, — подтвердил матрац.
— Вот что я им сказал. Я сказал им так: "Я знаю, что должен заявить,
что для меня большая честь и привилегия открыть этот мост. Но я не в
состоянии этого сделать, потому что контуры вранья у меня вышли из строя. Я
ненавижу и презираю вас. А сейчас я объявляю эту никчемную киберструктуру
открытой для всякого мыслимого идиотства со стороны любого, кому взбредет в
голову ею воспользоваться." И подключился к открывающим цепям.
Марвин умолк, погрузившись в воспоминания.
Матрац заплюкал и закурюлькал. Он лялился, лыкал и фрюкал от избытка
чувств, и фрюкал он так фляпливо, как никогда в жизни.
— Вунь! — только и смог проряфать он наконец. — И это было
величественно?
— Да уж куда величественнее. Весь тысячемильный мост внезапно сложил
все свои сверкающие пролеты и с воем утопился в болоте. Вместе со всеми, кто
на нем был.
Здесь собеседники погрузились в печальное и угрюмое молчание,
прерванное таким звуком, как будто сто тысяч человек одновременно сказали
вдруг "чпок!", когда команда белых роботов спустилась с неба, похожая на
пушинки одуванчика, летящие по ветру, построившись, как эскадрилья
истребителей. В ту же секунду роботы очутились внизу, в болоте, выкрутили
Марвину ногу и исчезли вместе с ней в своем корабле, сделавшем "бздык".
— Вот с чем приходится жить, — пожаловался Марвин пригобнувшему
матрацу.
Внезапно роботы вернулись. Они снова налетели ураганом, но на этот раз,
когда они спустя секунду исчезли, матрац остался посреди болота один. В
изумленнии он испуганно зафлякал. Он едва не оглягался от страха. Он
привстал и попытался посмотреть поверх тростников, но не увидел ничего,
кроме других тростников. Он прислушался, но ветер не донес до него никаких
звуков, кроме уже привычных ему голосов безумных энтомологов, окликающих
друг друга над унылой трясиной.
Глава 8
Тело Артура Дента разлетелось во все стороны.
Вселенная, окружавшая его, раскололась на миллион сверкающих осколков,
и каждый осколок беззвучно летел сквозь пустоту, а в нем отражался его
собственный бушующий катаклизм огня и гибели.
А потом чернота, окружавшая взорвавшуюся Вселенную, взорвалась сама, и
каждый осколок черноты заклубился яростным адским пламенем.
А потом ничто, окружавшее черноту вокруг Вселенной, распалось, и из-за
его пределов, окружавших черноту вокруг расколовшейся Вселенной, появилась
невероятно впечатляющая фигура человека, говорящего невероятно впечатляющие
слова.
— Таковы, — сказал человек, садясь в невероятно впечатляющее кресло,
— таковы были Криккитские войны — величайшая катастрофа за всю историю
нашей Галактики. Вы только что пережили то, что...
Мимо пролетел, махая рукой, Старпердуппель:
— Это хроника, — прокричал он. — К тому же, не бог весть, какая
хорошая. Страшно извиняюсь. Я никак не могу найти кнопку перемотки...
— ...что миллиарды миллиардов ни в чем не повинных мирных жителей...
— Только ни в коем случае, — продолжал кричать Старпердуппель,
пролетая обратно и яростно тыкая пальцем в штуку, которую он только что
вставил в стену Зала Информативных Иллюзий — и которая на самом деле и
сейчас была вставлена в нее, — ни в коем случае ничего у него не покупайте!
— ...таких же простых людей и животных, как мы с вами...
Заиграла музыка — невероятно впечатляющий строй внушительнейших
аккордов. Вокруг человека из невероятно впечатляющих вихрей межзвездного
тумана начали свиваться три колонны.
— ...были вынуждены пережить — что мало кому из них удалось.
Подумайте о них! Мы не имеем права забывать об этом — и через несколько
минут я расскажу вам, как сделать так, чтобы никто не был забыт, и ничто не
было забыто. Наш долг — помнить, что до Криккитских войн наша Галактика
была Галактикой Счастья!
Музыка здесь зашлась от впечатлительности.
— Да, друзья! Галактика Счастья, и символ ее — Виккитская Стойка!
Три колонны к этому времени уже вполне сформировались, соединенные
двумя перекладинами. Фигура, которую они образовали, показалась истерзанному
мозгу Артура подозрительно знакомыми.
— Вот Три Столпа! — пророкотал голос. — Стальной Столп,
символизирующий Мощь и Силу Галактики!
Лучи прожекторов эффектно заскользили по левому столпу, выкованному, по
всей очевидности, из стали или чего-то, очень на нее похожего. Музыка
гремела и торжествовала.
— Плексигласовый Столп, — провозгласил голос, — символизирующий силы
Науки и Разума в Галактике!
Другие прожекторы заиграли по поверхности правого, полупрозрачного
столпа, зажигая в нем причудливые узоры и радуги, которые вызвали у Артура в
животе бурчание и необъяснимую тягу к фруктовому мороженому.
— И Деревянный Столп, — продолжал громогласно человек, --
символизирующий... — здесь его голос чуть заметно просел от умиления, --
силы Природы и Духовности.
Лучи высветили центральный столп. Музыка взвилась к пределам
неописуемого.
— Эти Столпы поддерживают, — продолжал раскатисто голос, плавно
возвышаясь, — Золотую Перекладину Процветания и Серебряную Перекладину
Мира!
Теперь всю конструкцию осветили ослепительные огни, а музыка, к счастью
для слушателей, взмыла за пределы диапазона, воспринимаемого их ушами. Две
сверкающие алмазами перекладины увенчали три сияющих столпа. Кажется, на
перекладинах сидели хорошенькие девушки — а может быть, они должны были
изображать ангелов. Впрочем, ангелов обычно изображают более одетыми.
Внезапно то, что должно было изображать Космос, притихло, и огни
приугасли.
— В Галактике нет планеты, — со знанием дела произнес голос, — на
которой по сей день не почитали бы этот символ. Даже в самых первобытных
мирах он хранится в генетической памяти. Этот символ уничтожили криккитские
полчища. И этот же символ сейчас стережет их планету и будет стеречь до
скончания вечности!
Человек улыбнулся, и на ладони его возникла модель Виккитской Стойки.
Оценить масштаб во всей этой фантасмагории было крайне трудно, но казалось,
что высота модели — примерно метр.
— Разумеется, это не подлинный ключ. Подлинник, как известно, был
уничтожен — навсегда разметен по вечно бурлящим завихрениям
пространственно-временного континуума. Это всего лишь копия — но копия
ручной работы лучших ювелиров, изготовленная с использованием древних
народных секретов и новейших технологий — предмет гордости любой семьи. В
память всех тех, кто пал смертью храбрых, в честь Галактики — нашей
Галактики, за счастье которой...
В этот момент мимо снова пролетел Старпердуппель.
— Нашел! — крикнул он. — Сейчас промотаем всю эту галиматью. Только
не кивайте ему!
— А теперь склоним головы в знак предоплаты, — предложил голос, а
затем повторил ту же фразу еще раз, только очень быстро и задом наперед.
Огни вспыхнули и погасли, столпы растворились, ведущий задвинулся
обратно в ничто, Вселенная со свистом выстроилась вокруг них.
— Вы улавливаете канву? — спросил Старпердуппель.
— Я потрясен, — признался Артур. — Я просто поражен.
— А я тут, честно говоря, малость отрубился, — сказал Форд, вплывая в
поле зрения. — Что-то интересное было?
Теперь они втроем стояли, покачиваясь, на краю скалы леденящей кровь
высоты. Ветер собрал разметенные по пропасти останки одной из величайших и
мощнейших боевых космофлотилий, которые когда-либо собирались в Галактике, и
теперь эти останки быстро спекались в целые корабли. Небо, тускло-багровое,
приняло довольно причудливый оттенок, затем сделалось голубым, а потом
потемнело. Из него вырвался мощный клуб дыма.
Теперь события происходили задом наперед так быстро, что различать их
почти не удавалось, и когда через короткое время огромный боевой звездолет
быстро-быстро попятился от них, словно ему сказали "кыш", они поняли, что
оказались там, откуда начали просмотр.
Но теперь события происходили совсему уже стремительно, столетия
галактической истории превратились в визуально-осязательную мешанину,
бурлящую и сверкающую. Звук стал тонким пронзительным свистом.
То и дело во все сгущающейся кутерьме происшествий попадались им
ужасающие катастрофы, кошмарные сражения, космические потрясения, и
повторялись одни и те же образы, единственные образы, которые удавалось
выявить отчетливо в лавиной обрушивающейся истории — крикетная стойка,
маленький красный мячик, твердые белые роботы и еще что-то, не такое
различимое, что-то темное и туманное.
Но и еще одно чувство возникало со всей отчетливостью из
завораживающего потока времени.
Точно так же, как в последовательности щелчков, если ее ускорять,
растворяется каждый отдельный щелчок и постепенно возникает устойчивый
восходящий тон, так же здесь из последовательности отдельных впечатлений
возникало что-то, похожее на чувство — и в то же время еще не чувство. Если
это и было чувством, то совершенно бесчувственным. Это была ненависть.
Чистая, незамутненная ненависть. Она была холодной, но не как лед, а как
стена. Она была безличной — но не такой безличной, как выстрел в толпу, а
такой безличной, как отпечатанный компьютером штраф за просроченную
парковку. И она была смертельной — опять же, не такой смертельной, какими
бывают пуля или нож, а смертельной, как бетонная плита, лежащая посреди
скоростного шоссе.
И, как восходящий тон меняет постепенно высоту и тембр, так же и это
бесчувственное чувство, казалось, восходит к нестерпимым уровням беззвучного
крика, и вдруг показалось воплем злобы и отчаяния.
И внезапно оборвалось.
x x x
Они стояли на вершине невысокого холма. Вокруг стояла вечерняя тишь.
Заходило солнце.
Повсюду, насколько хватало глаз, вокруг раскинулись зеленые холмы и
луга. Птицы пели то, что думали об окружающей природе, и, судя по всему,
находили ее недурнoй. Откуда-то поблизости слышались голоса играющих детей,
а чуть вдалеке в вечерней мгле можно было разглядеть небольшой городок.
Силуэты крыш его белокаменных, в основном двух-трех-этажных строений
складывались в радующую глаз ломаную линию.
Солнце почти уже закатилось.
Словно бы из ниоткуда полилась музыка. Старпердуппель щелкнул
выключателем, и музыка оборвалась. Голос промолвил:
— Перед вами...
Старпердуппель щелкнул другим выключателем, и голос умолк.
— Я сам вам расскажу, — сказал старец.
Местность выглядела удивительно умиротворяюще. Артуру стало легко и
хорошо. Даже Форд заметно повеселел. Они тронулись в направлении города, и
информативная иллюзия травы приятно пружинила под ногами, а информативные
иллюзии цветов источали тонкие ароматы. Только Старпердуппель был серьезен и
озабочен. Он остановился и поглядел на небо.
Артуру вдруг показалось, что сейчас, после всех — или, точнее, прежде
всех — тех кошмаров, сквозь которые они пронеслись с такой скоростью,
должно случиться что-то ужасное. Ему стало не по себе от мысли, что что-то
ужасное должно случиться в таком уютном месте, как это. Он тоже посмотрел на
небо. В небе не было ничего.
— Сюда-то они не ударят? — спросил он. Он понимал, что все это только
фильм, но ему все равно было не по себе.
— Никто не ударит сюда, — ответил Старпердуппель неожиданно
дрогнувшим голосом. — Здесь все началось. Это то самое место. Это Криккит.
Он снова посмотрел на небо.
Небо, от горизонта до горизонта, с запада на восток и с севера на юг,
было совершенно полностью черным.
Глава 9
Шлеп-шлеп.
Р-р-р-р.
— Рада стараться!
— Заткнись.
— Благодарю вас!
Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп-шлеп.
Р-р-р-р.
— Спасибо! Вы сделали скромную дверь счастливой!
— Чтоб тебя закоротило.
— Благодарю вас! Счастливого пути!
Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп.
Р-р-р-р.
— Мой долг — открываться для вас...
— Отзвездись.
— ...и я счастлива закрыться за вами с сознанием выполненного долга.
— Отзвездись, сказал!
— Спасибо за внимание.
Шлеп-шлеп. Шлеп-шлеп.
Чпок.
Зафод перестал шаркать шлепанцами. Он шатался по "Золотому Сердцу" дни
напролет, и до сих пор ни одна дверь не говорила ему "чпок". Зафод мог
поклясться, что никакая дверь не сказала ему "чпок". Двери ему такого вообще
не говорили. Для двери это было бы слишком логично. К тому же, и двери-то
перед ним уже не было. Это прозвучало, как будто сто тысяч человек
одновременно сказали "Чпок!" — и это озадачивало еще больше, потому что
Зафод был на корабле один.
Было темно. Все второстепенные системы корабля были отключены. Корабль
дрейфовал в чернильной черноте космоса на окраине Галактики. Откуда здесь
возьмутся сто тысяч каких-то человек, чтобы ни с того, ни с сего вдруг
сказать "чпок"?
Зафод поглядел по коридору вперед, затем назад. В коридоре было почти
совсем темно. Лишь контуры дверей чуть светились розовым светом,
пульсирующим, когда дверь начинала говорить, несмотря на то, что Зафод
перепробовал уже все мыслимые способы предотвратить это.
Корабль был погружен в полумрак, чтобы головы Зафода могли не видеть
друг друга, поскольку ни одна из них сейчас не являла собою чересчур
чарующее зрелище. С тех пор, как Зафод — нечаянно! — заглянул в глубины
своей души...
Да, это было большой ошибкой.
Конечно, дело было заполночь. Конечно, день выдался на редкость
тяжелый. Конечно, из динамиков играла сентиментальная музыка. И, конечно,
Зафод был слегка пьян. То есть, все условия для самокопания были налицо.
И все же это было большой, большой ошибкой.
И сейчас, стоя молча и одиноко в темном коридоре, Зафод вспомнил ту
ночь и содрогнулся. Одна его голова смотрела в одну сторону, другая — в
другую, и обе решили, что идти надо не туда.
Зафод прислушался, но не услышал ничего.
И все же это "чпок" — было.
Навряд ли кто-то стал бы тащить такую прорву народа в такую даль только
затем, чтобы они сказали одно-единственное слово.
Несколько обеспокоившись, Зафод стал пробираться в направлении мостика.
Там, по крайней мере, он сможет почувствовать себя за рулем. Потом Зафод
остановился. А стоит ли, подумал он, человека в таком виде сажать за руль?
Пожалуй, первым потрясением той ночи, вспоминал Зафод, было узнать, что
у него действительно есть душа.
То есть, Зафод всегда более-менее подозревал, что она у него есть, ведь
все остальное у него было в комплекте, а кое-чего — даже два комплекта; но
другое дело — встретиться лицом к лицу с тем, что, оказывается, и в самом
деле обитает там, в глубине.
А потом — это было второе потрясение — обнаружить, что иметь душу --
это совсем не такая уж замечательная штука, как имел бы основания ожидать
человек в его положении.
Затем Зафод задумался о том, в каком это, собственно, положении, и
испытал такое потрясение, что едва не разлил содержимое стакана. Для
сохранности он немедленно осушил его и послал еще один стакан вдогонку
приглядеть за первым.
— Свобода... — сказал он вслух.
Тут на мостик...
