Василий Григорьевич Ян. К "последнему" морю
страница №11
...Сартак,братья Орду и Берке, летописец Хаджи Рахим и несколько темников.
Слуги с запасными конями и навьюченными мулами растянулись вдоль
дороги. Прибывали новые группы татарских всадников. Все жадно
стремились к заветному бирюзовому морю, на берегах которого
ожидалась какая-то новая перемена, более счастливая пора в
наступлении на "вечерние страны" и дележ новых захваченных
богатств.
Послышались крики и вопли. Несколько татарских всадников
гнали десятка два пленных. Они были избиты и ободраны до
крайности. Все пленные были в овчинных безрукавках, расшитых
цветными узорами, и широких шароварах, перехваченных у лодыжек
ремнями. Длинные до плеч темные кудри растрепались во время
борьбы, руки, связанные за спиной, разодранные, когда-то белые
рубахи, на ногах кожаные пошевни - все носило следы отчаянной
борьбы, и кровь продолжала сочиться из незакрытых ран.
Некоторые шли, спотыкаясь, видимо, покорившись неминуемой
гибели, другие продолжали упираться, и монголы, ругаясь,
беспощадно хлестали их плетьми.
Позади ехал Субудай и торопил воинов. А за великим
полководцем следовал на сером, мышиного цвета, старом осле Дуда
Праведный. Он усердно колотил пятками, бока осла, стараясь
ускорить его ленивый ход.
На берету монголы выстроили пленных; половина из них сейчас
же уселась на землю, угрюмо, как затравленные звери, озираясь по
сторонам.
Бату-хан заметил прибывших пленных и направился к ним. Кто-то
из монголов стал снова хлестать сидевших:
- Ты видишь, упрямая шкура, кто перед тобой на белом жеребце?
Это повелитель мира.
Сидевшие извивались, стараясь уклониться от удара.
Бату-хан остановил воина, подняв руку:
- Довольно.
- Кто вы, непокорные, осмелившиеся воевать с покорителем
вселенной? - прохрипел Субудай-багатур.
Тогда подъехавший рыжий Дуда доказал, что он действительно
знает двадцать два языка различных народов вселенной. Он заговорил
на непонятном наречии. Пленные сразу оживились. Сидевшие стали
выкрикивать слова, похожие на проклятья.
- Амен! - прервал их Дуда и обратился к Субудай-багатуру. -
Эти люди из горного славянского племени. Они живут на вершинах гор
в селениях, похожих на крепости, и, гордые, никогда живыми не
сдаются в плен, а бьются до последнего издыхания.
- Как же вы захватили этих упрямцев? - спросил Бату-хан.
Один из сопровождавших ответил:
- Нам было приказано привести пленных. Мы на них набросили
арканы и поволокли по камням, а потом связали.
- Спроси их, почему они сопротивляются, если их мало, а мое
войско бесчисленно, как небесные тучи?
Дуда, соскочив с осла, снова заговорил с пленными. Сперва
пленные кричали все сразу, потом Дуда убедил их, чтобы ответил кто-
нибудь один. И статный юноша с израненным опухшим лицом, слизывая
кровь с разодранной тубы, стал горячо что-то доказывать.
- Чего он хочет? - спросил Бату-хан.
- Это пастух из селения, что лежит вон там, высоко, на горном
перевале. Там еще продолжаются бои и видны клубы дыма от горящих
хижин. Он говорит, что живут они, распахивая клочки земли между
скалами, что они никому жить не мешают. Что они поселились далеко
от большой дороги. Что, кроме них, никто не умеет сеять ячмень и
пшеницу на такой высоте над обрывами. Что у них нет другой родины
и счастья, кроме этих горных скал и их бедных хижин.
- Скажи им, что я хвалю храбрых тружеников и позволю им жить
свободно, если они покорятся и поцелуют копыта монгольского коня.
Дуда объяснил пленным слова монгольского владыки, выслушал их
ответ, погладил задумчиво свою рыжую бороду и сказал:
- Они согласны поцеловать копыта твоего коня и будут верно
служить тебе, но просят вернуть их детей. Твои воины захватили их
и увезли в свой лагерь.
- Это хорошо! - сказал Бату-хан. - Из этих детей у нас
вырастут опытные смелые воины. Субудай-багатур, покажи мне чертеж
земли. Я хочу понять, далеко ли город Тригестум.
- Сейчас покажу, великий? - сказал одноглазый полководец и,
вложив пальцы левой руки в рот, свистнул так пронзительно, что,
казалось, эхо отозвалось в горах. Это ответил издали его слуга,
узнав свист хозяина. Вскоре, пробиваясь через ряды всадников,
примчался старый монгол на свирепого вида игреневом коне, держа в
поводу еще другого коня с вьючными сумами.
Он достал кожаный кошель и подал его Субудай-багатуру. Тот
вынул пергамент, на котором был нарисован грубый чертеж
Мадьярского королевства и Адриатического побережья.
Пленных развязали; они еще с трудом двигали руками, затекшими
после туго завязанных ремней. С кряхтением нагибаясь, они
поочередно целовали копыта равнодушно стоявшего коня.
Бату-хан указал плетью вдаль:
- Как зовется селенье и крепость там, в тумане, на берегу?
Один из пленных стал объяснять:
- Это город Спалато. В нем находится дворец римского
императора.
- Я хочу его увидеть. Будут ли еще города?
- Разве мелкие гавани и крепости. Затем будет один богатый
город с гаванью, полной венецийских кораблей, Тригестум. Там в
крепости живет важный начальник, и у него много воинов.
- А что будет еще дальше?
- Будет устье реки Падус, где лежит богатейший торговый город
Венеция. И все эти корабли на море венецийских купцов.
- А во сколько дней из Венеции можно проехать дальше до
столицы "вечерних стран" Рума?
- Простым людям теперь туда не доехать: всюду заставы. Там
ожидают твоего нападения. Но ты же разрешения ни у кого не
спросишь и проедешь в Рум во столько дней, во сколько пожелаешь.
- Много ли войска там собралось?
- Какое там войско! Никто не хочет воевать. Все убегают.
Даже, говорят, сам император убежал из Рума на остров Сицилию.
- Не для чего срезать яблоко. Оно уже созрело и само упадет в
твою ладонь! - воскликнул ненавидевший всех франков Абд ар-Рахман.
- Что прикажешь сделать с этими пленными горцами? - спросил
Субудай.
Бату-хан не ответил и вдруг, против ожидания, провел пальцем
черту сверху вниз, - этого жеста боялись все: им он осуждал на
смерть.
Площадка, где происходил совет Бату-хана, опустела.
Заостренные колья остались устрашением для других неудачников.
Слуги убирали ковры, разложенные для совещания ханов.
Невдалеке, на склоне горы, среди кустов репейника, лежали
упрямые пленные. Они лежали раскинувшись, как будто крепко спали.
Но вместо лиц у них были черные окровавленные месива костей и
сгустков крови. Когда горцы поняли, что будут убиты, они отчаянно
стали бороться, сами набрасываясь на монголов, пока не пали в
неравном бою.
Всем им поочередно раздробил головы суковатой тяжелой дубиной
могучий монгол, придворный палач. Он и сейчас еще расхаживал близ
убитых пленных и волочил за собой свое грозное оружие. Он ожидал,
пока писарь арабского посла, рыжебородый Дуда, кончит затянувшийся
разговор с последним из пленных, нищим монахом в оборванной старой
рясе. Монах все время то кланялся, стараясь коснуться пальцами
земли, то поднимал высоко над головой тонкий деревянный крест и
быстро шептал молитвы, а ветер трепал его взъерошенную бороду.
Монгол свирепо хрипел.
- Мне приказал сам Бату-хан прикончить всех без исключения
дерзких пленных. Разве можно ослушаться приказания Саин-хана?
Дуда, сняв с шеи медную овальную дощечку пайцзу, потряс ею
перед лицом монгола.
- Всякое последующее приказание отменяет предыдущее! -
твердил он. - Сейчас сюда подъедет великий аталык Субудай-багатур,
и он мне отдаст живьем этого пленного шамана. Он мне нужен для
важного дела. Отойди!
- Пусть мне прикажет, что хочет, наш одноглазый Субудай-
багатур, а я все-таки его не послушаюсь, когда мне что-либо
повелел сам Бату-хан, - жить ему и царствовать тысячу и один год!
- Сейчас посмотрим! - сказал Дуда, стараясь оттолкнуть
монгола.
Тот мрачно покосился и, подняв волочившуюся дубину, поставил
ее перед собой.
Субудай-багатур быстро приближался на чалом коне, густой
хвост которого спускался до земли.
Дуда бросился к Субудаю, крича:
- Великий, несравненный, остановись! Важное дело скажу я.
Субудай натянул поводья. Конь, фыркая, остановился.
- Говори быстро и коротко!
- Отдай этого человека мне!
- Для чего?
- Он знает важное. Он обошел все земли "вечерних стран",
видел всех королей и их войска. Он мне все расскажет, а я...
- Врет! - отрезал Субудай, тронув коня.
- Я проверил. Он не врет!
- Тогда не трогать его! - обратился Субудай к монголу, затем
повернулся к Дуде: - А ты мне все напишешь, что он расскажет. Все!
Быстро! Сегодня вечером! Отдай ему этого шамана! - свирепо
прохрипел он палачу и хлестнул своего желтого жеребца плетью. Тот
прыгнул вперед, а палач в испуге, закрывая голову руками, отбежал
в сторону, и за ним волочилась, дребезжа, его суковатая дубина.
Глава пятая. КРОВАВАЯ РУКА
(Из "Путевой книги" Хаджи Рахима)
"Произошло это таким образом. В месяце сафаре (марте) этого
года один монгольский конный отряд появился перед небольшим
городком, каких много на берегу Адриатического моря. Городские
ворота были закрыты. Жители попрятались. Город казался вымершим.
В этом отряде находился сам Бату-хан вместе со своими
ближайшими темниками. Погода предвещала бурю, и Саин-хан сказал,
что хочет провести сутки в этом городке и там отдохнуть.
Слова джихангира - это воля аллаха! Нукеры стали колотить
камнями в старинные городские ворота. Какие-то испуганные люди
показались на стене и тотчас скрылись.
Бату-хан приказал пустить зажигательные стрелы. Несколько
больших дымящихся стрел полетели в город, где в одном месте
повалил густой дым. На стене снова показались люди, по-видимому,
знатные горожане и монахи, которые размахивали крестами и что-то
кричали.
После того как вновь пущенные стрелы вызвали еще один пожар,
крики и вопли усилились, и ворота раскрылись. Оттуда вышла
процессия в цветных богатых одеждах. Впереди два старика несли
серебряное блюдо с угощением и бархатную подушку, на которой
лежали большие ключи от города.
Саин-хан спросил:
- Кто правитель города?
- Вот он! - сказали все, указывая на старика в длинной синей
одежде, расшитой золотыми цветами.
Правитель города обменялся взглядом со своими спутниками, и
все опустились на колени и склонились до земли, а он положил
подушку с ключами у ног Бату-хана.
- Как называется ваш город?
- Салоно! Спалато! Сплит! - ответили хором правитель и его
спутники, продолжая стоять на коленях.
- Слишком много названий для такого маленького города! -
мрачно заметил Субудай-багатур.
- А это что за развалины? - спросил Саин-хан, указывая плетью
на огромные каменные стены и полуразрушенные арки на соседнем
холме.
- Это развалины дворца Диоклетиана.*
- А кто такой был этот Диоклетиан?
- О! - сказал правитель города. - Это был самый могучий
римский император. Он владел всей вселенной.
- Никогда не слыхал я о таком повелителе, который владел всей
вселенной. Только Священный Правитель владел ею, а до него еще был
покорителем вселенной Искендер Великий, Двурогий. А вашего владыку
вы сами придумали.
- Нет! Не сердись на нас, мы сказали истинную правду.
- Когда он жил?
- Это было очень давно. Тысячу лет назад. Когда император
Диоклетиан приказал построить себе дворец, вывезя из Египта,
которым он владел, искусных мастеров.
- Зачем же он выбрал для дворца такое плохое место?
- Потому что он был родом отсюда, славянин из Диоклеи, и
здесь же хотел закончить свою жизнь. Он разделил свою власть между
тремя выбранными соправителями, а сам поселился здесь, в
великолепном дворце, отказавшись от управления империей и
занимаясь только выращиванием капусты и других овощей в своем
дворцовом саду. Только этими овощами он и питался.
- Почему же этот великолепный дворец в развалинах? Почему вы
плохо смотрите за ним?
- Мы уже от дедов наших получили вместо удивительного дворца
одни его развалины.
- Ничего другого вы и не заслуживаете.
Саин-хан пожелал осмотреть развалины. С несколькими
спутниками он направился к ним, приказав мне, правителю города и
второму вельможе тоже сопровождать его.
Развалины в значительной степени еще сохраняли общий вид
дворца. Здание построено из громадных каменных плит. Каких трудов
стоило рабочим доставить сюда эти глыбы! Здание скорее походило на
крепость: квадратное, с высокими стенами, несколькими залами, с
куполообразными потолками. Часть потолков рухнула, иные
сохранились.
В одном зале мы нашли нечто вроде большого трона. Рядом
находилось каменное изображение сказочного чудовища - спокойно
лежащего льва с головой человека. Эта статуя, как нам сказали,
была тоже привезена из Египта; называется она "сфинкс", считается
божеством, и там, в Египте, все ему поклоняются.
Мы сошли с коней. Слуги разостлали ковер на возвышении,
бывшем троне римского императора. Два костра запылали по обе
стороны трона, на котором уселся Бату-хан.
Правитель города стал перед Бату-ханом на колени, держа блюдо
с разнообразной едой. Сквозь отверстие рухнувшей крыши видны были
несущиеся серые облака, предвещавшие бурю.
- Все это ты будешь есть сам! - сказал Бату-хан правителю
города, указывая на блюдо. - И если после этого ты останешься жив,
то я тебя помилую. Но если ты умрешь или заболеешь, то весь твой
город будет сожжен.
Правитель города со своим спутником, дрожа от ужаса, отошли в
сторону, сели на обломок колонны и стали торопливо есть
принесенное угощение, запивая вином. Возле них стояли нукеры и
наблюдали за ними, иногда подкалывая копьями.
Саин-хан сперва тоже наблюдал, потом приказал привести своего
коня. Серебристо-белый Сэтэр был приведен двумя нукерами и
остановился перед троном, позвякивая серебряной сбруей. В его
черных блестящих глазах отражались огоньки костров.
Бату-хан достал из кожаного мешочка, заткнутого за пояс,
кусок желтого сахару и дал коню. Затем, выхватив небольшой нож,
сделал надрез на шелковистой белой шее коня, припал губами к ране
и стал высасывать кровь. Конь забился, пытаясь вырваться и
подняться на дыбы, но два нукера повисли на нем, вцепившись в
уздечку и обхватив руками его голову.
Бату-хан напился конской крови: она вымазала ему лицо и
стекала по белоснежной шее коня.
- Вот единственный напиток, пить который можно не опасаясь!
Жив ли еще правитель города?
- Жив! Жив! - воскликнуло несколько голосов.
- Подождем до ночи. Если он не умрет, то его можно
помиловать. А город я все же разрешаю моим воинам разграбить.
Бату-хан прижал ладонью сделанный им разрез на шее коня и
свою окровавленную руку приложил к отшлифованной светлой стене
позади трона. На стене отпечаталась рука Бату-хана с пятью
расставленными пальцами.
- Это останется памятью обо мне и о моем посещении дворца
когда-то великого владыки "вечерних стран". Но, вернувшись на
берег Итиля, я не стану строить для себя дворец и не стану близ
него сажать бесполезные овощи. Повелителю народов предначертаны
более великие дела. И я предпочитаю умереть воином в седле во
время похода".
Часть одиннадцатая. НАЧАЛО РАЗЛАДА
Глава первая. БАТУ-ХАН ПЕРЕД ТРИЕСТОМ
Конный отряд монголов быстро продвигался к северу вдоль
каменистого берега лазурного Адриатического моря. Всадники
растягивались цепочками по узким тропинкам, поднимаясь на отроги
скалистых гор, выпирающих в море, как огромные лапы задремавшего
чудовища. Неведомые воины в странных долгополых меховых одеяниях
спускались в долины, где был старательно возделан каждый клочок
земли, и скакали прямо через посевы, увидев где-либо в стороне
небольшой ручеек. Они поили коней и дальше опять взбирались на
крутизны или спускались вниз, стремясь в неведомое будущее, все
вперед и вперед, следуя точному приказу своего грозного
повелителя.
Перейдя через один из скалистых отрогов, выдававшихся в море,
всадники невольно остановились, пораженные тем, что увидели.
Радостная великолепная картина открылась, перед ними. Внизу, как
большое голубое блюдо, лежал морской залив. Его окружали
гигантским амфитеатром уходящие во все стороны невысокие хребты,
покрытые зеленеющими посевами, рощами и садами. Недалеко от берега
на одиноком холме возвышались каменные стены небольшой: крепости.
Повсюду по отлогим склонам гор виднелись селения,
бесчисленные домики, простые хижины и каменные храмы с
остроконечными колокольнями, укрывшиеся в густой зелени садов.
Селения сменялись небольшими квадратами лугов и пашен, где
трудились, как муравьи, неведомые люди. По дорогам тянулись
вереницы повозок, запряженных волами, и пылили стада коров и овец
и навьюченных ослов.
Голубые дымки поднимались к небу, спокойному, безоблачному,
синему. Все говорило о благодатном крае, созданном многими
поколениями тружеников среди природы, щедрой и радостной.
Горные хребты, как простертые руки, протянулись к голубому
заливу, где в просторной гавани рябили разноцветные паруса
множества кораблей.
- Вот перед тобой знаменитый, славный богатый Тригестум.
Какая красота! Какой богатый край! Это будет лучшая жемчужина в
ожерелье завоеванных тобою городов. Не презирай его, не упусти из
своих рук Тригестума: это сверкающий алмаз, какого у тебя еще не
было. В этой огромной спокойной гавани могут поместиться тысячи
кораблей.
Так говорил Абд ар-Рахман, блистающий серебряной отделкой
стального панциря и весь сияющий в утренних лучах поднявшегося над
лесистыми хребтами южного пылающего солнца. Всадник горячился так
же, как и его жеребец, плясавший, грызя удила, сдерживаемый
сильной рукой опытного наездника.
- На что мне все это! - отвечал как бы нехотя Бату-хан Он
сидел спокойно на неподвижно застывшем серебристо-белом коне, не
проявляя никакой радости.
- Как на что? Почему ты так равнодушен? - воскликнул Абд ар-
Рахман. - Взгляни вниз, на это множество кораблей, стоящих у
берега, как лебединая стая с уже поднятыми для взлета белыми
крыльями. Они все готовы к бегству. Ужас перед твоим именем
проносится, как ураганный вихрь, опережая твое непобедимое войско
и сметая с твоего пути все трусливые народы. Тебе суждено
завоевать весь мир. Все развращенные от лености и рабской
покорности "вечерние страны" обречены пасть перед тобой. Но не
отказывайся сам от того, что тебе завещано Потрясателем Вселенной.
Ведь, кроме тебе покорной суши, есть еще беспредельное море,
омывающее со всех сторон вселенную. Ты должен подчинить себе также
и это свободное, синее, как бирюза, море. Вот здесь, в этой
великолепной гавани, ты можешь начать завоевания морей; захватить
тысячу белопарусных кораблей; и они будут разносить по всем
странам твою волю и взамен привозить для тебя богатства других
народов. Ведь это лучшая гавань всего этого моря... Вот она здесь,
перед тобой, и ждет только, чтобы ты протянул к ней свою властную
могучую руку и привязал ее арканом к своему седлу.
Бронзово-смуглый монгольский повелитель в легком шлеме, на
этот раз украшенном пучком черных орлиных перьев, спокойно
повернулся. Его взгляд как будто искал кого-то среди безмолвно
ожидавшей свиты и, наконец, остановился на одном всаднике:
- Иесун Нохой! Разрешаем приблизиться.
Молодой всадник с дерзким и веселым лицом легким прыжком коня
оказался перед говорившим.
- Тебе нравится этот город, эта гавань с кораблями и эти
бесчисленные сады? Абд ар-Рахман расхваливает все это, называя
сказочной страной, лучше которой нет.
- Пока эта страна полна наших врагов, она мне противнее, чем
логовище мангусов или визгливых шакалов. Но ты ее покоришь и
двинешься дальше, обратив всех жителей в своих рабов. Тогда я
полюблю также ее.
- Сегодня вечером я созываю военный совет; надо обсудить, что
нам делать завтра и послезавтра.
Глава вторая. ПЕСНЯ УЛИГЕРЧИ
Всегда озабоченный Субудай-багатур сказал:
- Надо вперед выслать разведчиков. Пусть выяснят, много ли
войска в Тригестуме? Однако разве подобает тебе, Саин-хан, нашему
владыке, самому с горстью всадников идти в такую опасную разведку?
Наверное, там поджидает нашего вторжения сам кайсар* Фредерикус.
Эти мангусы, должно быть, собрали там огромное войско,
скрывающееся за холмами, и подготовились к решительной битве, в
которой надеются в один день разгромить и уничтожить твои, до сих
под непобедимые тысячи тысяч воинов. Ведь если германские,
италийские и франкские полководцы еще не сделали этого и не
подготовились к битве, - они ишаки и безмозглые бараны... Конечно,
они уже спешно сделали все, что нужно: призвали на войну всех, кто
способен держать меч и копье и метать стрелы. Клянусь вечно синим
небом, что где-то впереди нас, наверное, уже собрано огромное
войско и оно набросится на нас, когда мы войдем в город, беспечно
радуясь воображаемой победе. Ведь не безумцы же они, чтобы,
разинув рты, поджидать нас и не готовиться к решительной схватке?
Все темники молчали или поддакивали, привыкнув к мудрости,
осторожности и далекому предвидению опытного старого Субудай-
багатура.
Только молодой хан Нохой, как обычно, начал спорить и
предлагать неожиданные советы, вызывающие общее удивление и даже
веселье.
- Все, что сказал сейчас прославленный Субудай-багатур,
правильно и ясно. Не мне указывать что-либо почитаемому всеми нами
великому Аталыку. Но я прошу как милости разрешить мне испробовать
такую мою дерзость: приказать мне с сотней или даже только с
десятком моих "буйных" отчаянных головорезов примчаться прямо в
Тригестум. И я сейчас вам расскажу, что мы там увидим и как нас
там встретят.
- Ну расскажи, а мы послушаем и сделаем, как признаем нужным!
- сказал Бату-хан, приподняв правую бровь.
- Мы не станем осторожно разведывать и спрашивать что-либо у
жителей: сколько войска в Тригестуме и кто их начальник? Нет, мы
ворвемся в город с диким гиканьем, размахивая мечами и крича:
"Сдавайтесь! Сам великий завоеватель вселенной, грозный Бату-хан
подходит к вашему городу! Расстилайте ковры, ставьте угощенье и
вино, - сегодня будет наш общий праздник!"
Все темники переглянулись, сдерживая улыбки.
Нохой взглянул на Бату-хана. Тот смотрел вдаль, на широкое
море, где тихо стали подвигаться бесчисленные корабли и от порывов
налетевшего ветра то полоскались, то раздувались паруса.
Хан Менгу спросил:
- Если ты знаешь, что произойдет в Тригестуме, то, может
быть, ты нам расскажешь, готовятся ли его жители к защите города?
- О нет! Жители забирают семьи и более ценные вещи и убегают
из города, надеясь укрыться в лесах. На площади собираются богачи
и вельможи, все разряженные, в сверкающих латах с петушиными
перьями на шлемах и, звеня золотыми колючками на каблуках,
хвастают, топорщатся, сами галдят, как гуси. Они кричат, что их
бог не допустит вторжения монгольских орд. Ведь у каждого вельможи
имеется полтора-два десятка нарядных воинов, отлично вооруженных.
А все они ссорятся и до сих пор не сумели соединиться в одно
сильное войско, так как не сговорились, кого выбрать главным
начальником, - каждый у них хочет быть главным.
- А как они тебя встретят, хан Нохой? Тоже приготовят
угощение?
- Нет! Услышав о нашем приближении, все военачальники умчатся
в свои каменные замки и запрутся там, надеясь, что мы не сумеем
проломать их зубчатые стены.
Что же молчит Бату-хан? Все ожидали его решений Казалось
несомненным, что после слов Нохоя Саин-хан прикажет немедленно
двинуться на Тригестум всему своему войску. Но он ни на кого не
смотрел, и по лицу его иногда пробегала тень, точно он был чем-то
недоволен.
Наконец Бату-хан сказал:
- Слова отчаянного Иесун Нохоя согрели мое сердце. Он и не
мог сказать по-иному. Но главная наша задача состоит не только в
том, чтобы брать город за городом, а в том, чтобы прочно укрепить
великое Монгольское царство, которое уже необычайно широко
раздвинуло свои границы и будет опираться на два крайних моря: на
море китайцев, откуда солнце ежедневно встает и расправляет
крылья, и на "последнее море", где солнце ежедневно расплавляется
и тает. Как же нам поступить сейчас? От моего повеления зависит
весь дальнейший успех нашего похода. Перед каждой решительной
битвой нужно предположить, что противник очень умен и сделает
самое важное и полезное, чтобы добиться победы.
Все молча переглядывались.
- Думая так, мы должны действовать с крайней осторожностью,
подходя к Тригестуму, - продолжал Бату. - И я еще подожду немного:
прежде всего мне важно узнать волю неба. Пусть всеведущие шаманы
прибегут сюда, помолятся и мне объявят волю бога войны Сульдэ и
других богов небожителей.
- Ты можешь услышать сейчас камлание* нашего лучшего,
опытнейшего шамана, - сказал Субудай-багатур. - Он приехал с нашей
далекой родины, с Хангайских гор, и уже находится совсем близко, в
моем обозе. Я пошлю нукера за ним, и еще сегодня вечером при свете
костров он будет молиться и петь перед тобою наши родные степные
песни.
Вечером в просторной пещере под нависшей скалой был разведен
костер. Монгольские ханы расположились вдоль стен. Простые воины
оставались снаружи близ коней.
Начиналась буря. Вспышки молний и раскаты грома следовали не
переставая. При каждой вспышке на мгновенье освещалась
внутренность пещеры, и ясно видны были монголы, тесно прижавшиеся
друг к другу.
Ни о каком движении вперед в ближайший день нельзя было и
думать: потоки воды стремительно скатывались с гор, набухали в
ущельях, сдвигали огромные камни. В такое время все монголы
старались укрыться под защитой скал и завидовали счастливцам,
собравшимся возле Бату-хана в пещере.
Вошедший тургауд доложил, что он привез знаменитого улигерчи
- певца монгольских воинских былин Буру-Джихура, который хочет
передать великому Саин-хану привет от всех степных родичей
джихангира. Тот милостиво сказал:
- Пускай он нам споет, пока буря свирепствует, а на рассвете,
быть может, она утихнет, и мы двинемся дальше.
Нукер подбросил в костер охапку бурьяна. Отсыревшие ветки
трещали и плохо горели. Густой дым стлался над головами сидящих и
медленно выплывал наружу.
- Вот он! - зашептали все. - Вот улигерчи и шаман Буру-
Джихур!
В пещеру вошел монгол в промокшей одежде, старый, с двумя
длинными седыми прядями волос, падавшими с висков на плечи. Он
держал в руках плоский кожаный мешок со струнным инструментом, а
тургауд тащил на плече его переметные сумы.
Сидевшие раздвинулись, и Буру-Джихур грузно втиснулся между
ними. Из-под нависших мохнатых бровей смотрели точно всегда
удивленные и ласковые глаза, казавшиеся особенно светлыми на темно-
бронзовом лице с клочками седых волос.
Он вытащил из мешка инструмент, и его крючковатые пальцы
быстро забегали по струнам, наполняя пещеру красивыми переливами
стонущих звуков. Он стал оглядываться, осматривая поочередно всех
сидящих, и его внимание привлек один. Он отличался от других
уверенным взглядом и тем, что над его шлемом поднимался пучок
длинных черных орлиных перьев. Улигерчи посмотрел вопросительно на
окружающих, потом на монгола с перьями, и все сидевшие
утвердительно закивали головами. Буру-Джихур старческим, немного
сиплым, но задушевным голосом затянул длинную ноту. Эта нота
дрожала, то повышаясь, то понижаясь, а певец не переводя дыхания
вое тянул, и слушатели удивлялись, откуда у него такая сила и
столько воздуха в груди. Наконец он со стоном оборвал ее. Тогда
монгол с перьями спросил, не резким голосом приказания, а слегка
нараспев, как обычно певцы рассказывают сказки про подвиги
багатуров:
- Скажи нам, почтенный гость, дивный седовласый улигерчи, где
твоя далекая родина? Как твое славное имя? В ком тебе нужда, к
кому далекие, чужедальние помыслы? Говори все и, не утаивая,
рассказывай.
Улигерчи снова запел, так же тягуче, под переборы струн:
- Здравствуй, милое дитя мое! Узнаю тебя по могучий плечам,
по широким твоим крыльям. Ты отрада всех людей! Ты черно-пегий
барс, бродящий с грозным рыканьем по хребтам черной горы Хангай!
Ты сердце всего народа, дорогой сын мой! Ты одинокий сивый коршун,
с клекотом носящийся над вершиной горы! Твоя прекрасная держава
ханская окрепла, как яшмовая скала. Все твои многочисленные
подданные начали наслаждаться высшим счастьем. Буду и я к тебе
приезжать в год три раза.
- Приезжай и каждый раз пой нам песню о том, как живет
великий монгольский народ, какие у него скорби, какие радости!
Старик певец ответил:
- Какие у нас могут быть радости? Нельзя наслаждаться, когда
над нами навис злобствующий враг-неприятель. Нельзя наслаждаться,
когда рядом поднимаются зловредные препятствия. Все беспокоятся,
как ты справишься с врагом? Тут вот, на заход солнца, живут,
говорят, злобные мангусы. Изобильны они всем, а видом
отвратительны. Отправился ты овладеть их стадами и табунами и
народом - подданными. Про тебя ведь в старинных сказаньях
говорится, что предстоит тебе завладеть семьюдесятью восемью
странами...
- Семьдесят восемь стран! Верно! Мне надо захватить столько
стран! - сказал воин с орлиными перьями на шлеме.
- На радость - радость, на охоту - охота! - воскликнули хором
сидевшие обычное монгольское приветствие. - Ты рожден, чтобы
содрогались твои проворные беспокойные враги! Настала пора, когда
прекрасные владения иноземных королей станут рукавицей славного
багатура, его заседельными переметными сумами...
Весь вечер улигерчи Буру-Джихур пел песни-былины про широкие
просторы монгольских степей, где пасутся бесчисленные дикие
куланы, легкие и быстрые, как ветер, или табуны прекрасных
монгольских коней, про густые леса Хангая, про Саяны, полные
дивных ценных зверей. Он воспевал подвиги монгольских багатуров
Бум-Эрдени, Шарха-Бодена и Дайна-Кюрюля, которые не боялись врагов
и покоряли самых страшных чудовищ...
Все слушавшие покачивали головами, тяжело вздыхали и нараспев
повторяли со стоном:
- О наша далекая прекрасная родина! О голубой Керулен,
золотой Онон! Чужая сторона трудна, все чужие люди заносчивы! В
чужой стороне береги верного богатырского коня: он тебе и счастье-
богатство принесет, он из беды выручит и домой невредимым
доставит!
Глава третья. ВЕСТНИК ИЗДАЛЕКА
К утру следующего дня буря утихла. Последние потоки воды еще
бежали по скатам. Небо было ясное, синее.
Субудай-багатур медленно проезжал береговой тропой, время от
времени взглядывая на небо: не появятся ли снова грозовые тучи?
- Смотрите, смотрите! Ведь это беркуты! - заревел он,
указывая плетью на небо. - Может быть, наши? Скорей, Долибхо, беги
в обоз и приведи сюда обоих орлятников с орлицами. Да чтобы не
упустили они их! Если орлы улетят, - могут не вернуться.
Субудай ускакал, но вскоре возвратился обратно со своим
старым слугой Саклабом, который прибежал за ним, держа в руках
освежеванную тушу барана. Великий аталык остановился и
всматривался в небо, синее, просторное, спокойное. Там высоко, так
высоко, что они казались двумя черными лоскутками, парили два
орла. Они кружились, налетали друг на друга, сцеплялись, падали
камнем вниз, снова разлетались и опять реяли в воздухе, чертя
большие круги.
Седобородый Саклаб растянул баранью тушу на большом плоском
камне, подложив под нее черную шкуру. Ножом, висевшим на поясе, он
быстро рассекал тушу на мелкие части.
Вдруг над старым Саклабом точно пронеслась буря. С неба
стремительно камнем свалился огромный желто-бурый орел, прямо на
развороченного барана, схватил большой кусок мяса и скачками
бросился в сторону, размахивая широкими, крыльями и подпрыгивая,
намереваясь снова взлететь. На него набросились со всех сторон
находившиеся поблизости монгольские воины.
Орел, видимо, был охотничий, прирученный. Он перестал биться.
Монголы перенесли его на тушу, где, вцепившись в мясо, орел начал
когтями и клювом выдирать куски.
- Есть! Есть! - закричал один из монголов, обнявший орла за
шею. Он отцепил кожаный мешочек величиной в ладонь, укрепленный
под крылом, и поднес, согнувшись, Субудай-багатуру. Тот, не
смотря, сунул мешочек за пазуху и затем, хлестнув плетью коня,
умчался.
Глава четвертая. ПОСЛЕДНИЙ ВОЕННЫЙ СОВЕТ
(Из "Путевой книги" Хаджи Рахима)
"Дай мне силы, о мудрейший и всеведущий, чтобы я мог правдиво
описать это тайное совещание, на котором решался вопрос: быть или
не быть "вечерним странам" в монгольском кулаке? Броситься ли
вперед на толпу бледнолицых сынов "вечерних стран" или осторожно и
обдуманно повернуть коней назад, чтобы временно затаиться в
кипчакских степях, отдыхая и накапливая силы, а затем снова
прыгнуть вперед, когда сверкающий в небе неизменный покровитель
монгольских племен протянет руку в сторону заката солнца к
крикнет:
- Туда! Начинайте!
На совещании были только чингизиды (кроме самовольно
ускакавшего Гуюка) и некоторые начальники отрядов. Из молодых
присутствовал ставший любимцем Бату-хана всегда веселый, шутник,
дерзкий тысячник Иесун Нохой и, конечно, неизменный советник
Субудай-багатур.
Соединив концы пальцев и опустив глаза вниз, мы все долго
сидели молча, ожидая первого слова или приказа нашего повелителя.
Наконец Бату-хан прервал молчание.
- Вестники не обманули нас. Орел-гонец принес второе
послание, важное, которое во мне вызвало тревогу. Наверное, и вы
тоже задумаетесь, что это послание должно означать и как нам
поступить.
Все сидевшие зашевелились:
- Поведай нам, Саин-хан, что случилось?
- Вы знаете, что я уже давно отправил в холодные снежные
земли далекого русского Новгорода моего верного темника Арапшу,
приказав ему зорко наблюдать за каждым шагом беспокойного коназа
Искендера. Сегодня с одного из ближайших наших постов я получил
извещение, что Арапша возвращается и скоро будет здесь. Он
сообщает также, что только что Искендер одержал блестящую победу
над врагами, которые вторглись в его землю, и что его войско в
этой битве только окрепло.
- Ясно одно, - мрачно сказал Субудай, - этот Искендер
становится опасным!
- Почему? Ведь он находится так далеко от нас.
- Объясни им, чем стал опасен Искендер, коназ урусов, -
сказал Бату-хан, и его черные узкие глаза пытливо посмотрели на
каждого из сидевших.
- Если вы этого не понимаете и если приказывает наш Саин-хан,
то я вам объясню! - медленно заговорил Субудай, ни на кого не
глядя.
Воцарилась такая тишина, что явственно доносилось журчание
струйки воды, стекавшей со скалы. Субудай продолжал:
- Мы находимся на расстоянии двухмесячного пути от ставки
Бату-хана в низовьях Итиля и на расстоянии многих месяцев пути на
сменных конях от главной столицы всех монголов Каракорума... -
Субудай поднял над головой руки и склонился до земли в знак
горестного воспоминания о кончине великого кагана. - Нам нужно
сохранить безопасным и неприкосновенным этот наш великий путь,
помня, что это путь не только Священного Правителя, впервые его
проложившего через беспредельные пустыни Гоби и Кызыл-Кумов, но
что только по этому пути к нам прибывают и будут прибывать для
нашей поддержки новые отряды родных и единственно всегда нам
верных монголов, непобедимых багатуров.
- О, как это верно! - простонал кто-то.
- Кто сейчас наши самые главные противники? - продолжал
Субудай. - Кто сможет перерезать этот путь, эту жилу, связывающую
нас с родным Монгольским царством? Не император ли Фредерикус?
Нет! Этот император - теперь соломенное чучело, которым германцы и
франки не смогут испугать даже тех облезлых собак, что бегают
вокруг наших монгольских лагерей.
- Верно, верно! - воскликнули темники.
- И куда только он запрятался, этот прославленный император?
- Куда запрятался? Туда, откуда легче всего убежать! -
презрительно усмехнулся Иесун Нохой.
- Правдоподобно! Но теперь нам опасны все же два человека. На
юге Абескунского моря, в Тавризе, стал что-то готовить наш опасный
враг, чингизид, хан Хулагу. Он ненавидит нашего владыку Саин-хана,
завидует ему и собирает войско, чтобы напасть на нас и захватить
Кечи-Сарай. Рано или поздно нам все же придется с ним биться и его
разгромить.
- С Хулагу мы справимся! - раздались голоса.
- Кто же второй противник? Объясни нам, славный премудрый
Субудай-багатур.
- Вы сами должны догадаться. Барс не опасен, пока он мал и
сосет матку. Но с молоком он всасывает новые силы, у него растут
зубы, и он становится грозен, когда выходит, могучий и вольный, на
вершины Хангайских хребтов. Так и теперь...
Субудай замолк. Все затаили дыхание, стараясь не пропустить
ни одного слова. Великий Аталык вынул из-за пазухи небольшой
кожаный мешочек с висящими на концах узкими ремешками.
- Передай Хаджи Рахиму! - приказал Бату-хан. - Пусть он нам
прочтет! Это весть от Арапши, принесенная орлом-письмоносцем.
Этого орла я оставил на одном из военных постов, а здесь
сберегалась его орлица. Сам Арапша спешит сюда вслед за ним.
Я осторожно вскрыл мешочек и вынул сложенный в несколько раз
кусок тонкого пергамента. Разгладив на колене исписанный лоскуток,
я сперва прочел про себя все, что там было написано, потом поднял
глаза на Саин-хана.
- Читай! - приказал он.
Я начал медленно разбирать мелко написанные строки, и руки у
меня дрожали.
- Пишет Арапша Бесстрашный... "Великому хранителю грозного
меча Священного Правителя, могучему владыке земель небесной Синей
Орды и завоевателю "вечерних стран", шлет срочное донесение его
верный тургауд и желает благополучной и победоносной жизни еще
тысячу и один год..."
- Дальше! Дальше!
- "Доношу тебе, что германские всадники, согнав множество
земледельцев из покоренного ими населения, живших в лесах,
встретились с войском коназа Искендера Новгородского на льду
большого озера. Со своей привычной дерзостью коназ Искендер
сразился с германцами..."
- Дальше! Дальше! Кто кого побил? - воскликнули монгольские
ханы.
- Сейчас прочту. Здесь неразборчиво написано. Вот понял:
"Искендер разбил германцев и погнал их, как баранов..."
- Ай да смелый багатур! - воскликнули со смехом сидевшие
монголы, но все замолкли, заметив, что Бату-хан опустил глаза и
нахмурился, как будто в гневе.
- Что еще написал Арапша? - спросил он.
- Он пишет: "Теперь коназ Искендер Новгородский имеет
испытанное войско, полное веры в свои силы, готовое к любому
походу, и урусы начинают говорить, что Искендер задумал освободить
все урусские земли. Вслед за этим крылатым вестником я еду сам и
лично расскажу вое, что видел".
Бату-хан заговорил быстро, с яростным гневом, облизывая
пересохшие губы:
- Я хочу видеть этого Искендера. Надо его вызвать немедленно
сюда, к моему шатру, и тут я решу, что с ним сделать.
- А если Искендер откажется приехать? - спросил хан Менгу.
- Тогда я двину мои отряды на Новгород, и никакие морозы, или
болота, или разливы рек уже не удержат моего войска. Я обращу всю
северную урусскую землю в мертвую равнину, такую же, как теперь
окрестности Кыюва и многих других городов.
Все переглянулись. У всех явилась одна и та же тревожная
мысль. Нохой, самый невоздержанный, бросил несколько слов:
- А как же Тригестум? Неужели...
Бату-хан понял, что всех беспокоило, и сказал:
- Осторожность так же нужна полководцу, как ему нужна
смелость и дерзость. Да, теперь я полагаю, что наиболее осторожным
будет повернуть мое войско обратно в кипчакские степи для отдыха
коней и, главное, - для охраны моей ставки Кечи-Сарая... и затем
для подготовки к новому походу...
- Не делай этого! - воскликнул Иесун Нохой и бросился на
колени перед Бату-ханом. - Не делай! Это будет роковая
непоправимая ошибка!
- Молю, не поворачивай обратно коней! - поддержал Нохоя
арабский посол Абд ар-Рахман. - Прикажи войску немедленно
двинуться вперед. Через день ты овладеешь Тригестумом. Через семь
дней твой передовой отряд ворвется в Венецию, а через месяц в
твоих руках будет великая столица Рум, а с нею владычество над
всей вселенной!
- Не надо колебаться! Вперед, иди вперед до "последнего
моря", как завещал нам Священный Правитель! - сверкая единственным
глазом, заревел Субудай-багатур.
Бату-хан погладил по щеке Иесун Нохоя и указал рукой, чтобы
он сел на свое место. Затем обратился к Субудай-багатуру:
- Мой мудрый учитель, как ты думаешь: не захочет ли всегда
беспокойный Искендер теперь, когда у него сохранилось целым все
его войско, а я нахожусь так далеко, - двинуться в мою ставку Кечи-
Сарай, чтобы захватить ее и отрезать мне путь возвращения в нашу
далекую родину? Но только не говори мне сладких речей утешения, а
скажи самую горестную правду, все, что подсказывает твое верное
сердце.
- Я буду говорить с тобой, как с внуком Священного Правителя,
и скажу то, что думаю. У Искендера Новгородского сейчас войско
непобедимое потому, что оно верит ему и в его новые победы. И если
он поведет это войско, урусы пойдут за ним куда угодно, даже в
подземное царство огненных мангусов. Коназ Искендер может
появиться в твоей ставке Кечи-Сарае раньше, чем ты туда успеешь
вернуться, даже если бы ты этого захотел. Часть его войска
приплывет на плотах и ладьях, а всадники примчатся берегом великой
реки Итиль. В Кечи-Сарае Искендер захватит все, что захочет:
теперь коннице передвигаться легко, всюду корму для коней много...
Бату-хан смял в руках шелковый платок и с треском разорвал
его. Он опустил голову и, не глядя ни на кого, тихо сказал:
- Скажи еще, мой мудрый учитель, что ты думаешь: двинется ли
Искендер на Кечи-Сарай, или не двинется?
Субудай-багатур без колебаний ответил:
- Все же я твердо уверен, что Искендер этого не сделает, а
останется на севере.
- Почему?
- Потому что, во-первых, ты рожден под счастливой звездой и
удача всегда тебе сопутствует. А во-вторых, я помню завещание
Священного Правителя, а он никогда не ошибался. Это завещание я
слышал своими ушами из уст его: "Монгольское войско должно пройти
до "последнего" моря, и оно легко пройдет этот путь под
покровительством бога войны Сульдэ, всюду водворяя Ясу Священного
Правителя..." И сегодня я предвижу ясно, что ты шутя возьмешь и
Тригестум, и Венецию, и столицу италийцев Рум, а короли и бароны
"вечерних стран" прискачут, обгоняя друг друга, чтобы тебе
поклясться в верности и вымолить у тебя пригоршню твоих милостей.
И я тебе твердо советую еще раз: не отказывайся от своего
счастливо задуманного дальнейшего похода на "вечерние страны".
Продолжай его. Покори и разгроми эти проклятые страны германцев и
франков. Уже так много сделано. Не останавливайся! Прикажи завтра
же двинуться вперед!
- А я приказываю завтра же повернуть коней обратно в Кечи-
Сарай! - властно сказал Бату-хан.
- Я не пойду с тобой! Теперь наши пути расходятся! -
прохрипел Субудай.
С изумлением все посмотрели на владыку монголов. До сих пор
Саин-хан и Субудай-багатур были всегда одна мысль и одна воля. Что
разъединило их?
Бату-хан вскочил. Его руки дрожали. Он кричал:
- Ты ли, мой воспитатель, говоришь это? Ты ли, великий
аталык, смеешь отказаться выполнить мою волю? Ты должен.
поддержать мое решение и похвалить мою осторожность. Нам нужно
сберечь то великое, что создано мною: царство Синей небесной Орды.
Ведь если и ты будешь осуждать меня, я не остановлюсь ни перед
чем: я прикажу казнить даже тебя...
- Казни и меня заодно! - воскликнул Иесун Нохой. - Я с тобой
не останусь, если ты повернешь коней обратно. Перед тобой гораздо
более великое будущее, чем Синяя Орда и Кечи-Сарай, запрятавшийся
в камышах Итиля. Отпусти меня с моей тысячей "буйных"! Болгарский
царь уже звал меня к себе на службу, чтобы захватить Рум-Византию,
древнюю столицу греческих царей. Но не он, а ты, великий Саин-хан,
должен овладеть Византией. Отпусти меня!
- И я отправлюсь с тобою, храбрый Иесун Нохой, - прохрипел
Субудай-багатур. Он со злобой тряс головой и ударял себя в грудь.
- У меня за пазухой здесь приказ более высокого правителя, чем ты,
которому я должен повиноваться. Да! Да! Это приказ твоего деда -
величайшего полководца вселенной, выжженный в моем сердце. От него
это завещание! И там сказано: "Мы должны идти вперед, все вперед,
пока не дойдем до "последнего" моря. И там мы должны омыть волной
копыта монгольского коня. А все покоренные страны получат законы
Ясы. Так нас учил мудрейший, и храбрейший, и единственный. И ты,
внук его, не смеешь не выполнить его воли, непобедимый Саин-хан!
- Послушайся Субудай-багатура! - горячо стал умолять Иесун
Нохой. - "Вечерние страны" уже лежат перед тобой, готовые лизать
твои ноги, и покорно виляют облезлыми хвостами. Ты уже преодолел
самое трудное: разгромил урусов и их столицу Кыюв. Ведь такого
бешеного сопротивления, какое оказали его жители, тебе больше
никто никогда не оказывал и не окажет. Помнишь ли ты, сколько мы
потеряли при взятии Кыюва наших неодолимых багатуров? А теперь ты
хочешь повернуть обратно? Не делай этого! Ты пожалеешь потом.
Перед тобой открываются новые победы: как же ты можешь отвернуться
от них? До конца твоей жизни ты будешь жалеть о твоем решении, и
тысячу лет затем твои потомки станут упрекать тебя, что ты не
выполнил завета Священного Правителя. А все хвастуны бароны и
герцоги "вечерних стран" теперь будут еще хвалиться, что мы
испугались их петушиных перьев на шлемах, что мы были повсюду
разбиты в разных, выдуманных ими местах и что мы, несравненные,
непобедимые багатуры Священного Правителя, пешком, без коней, как
побитые собаки, поплетемся обратно в свои далекие степи...
- Они не посмеют этого сказать!
- Но они уже говорят!
- Довольно! Молчать! - закричал Бату-хан. - Эй, тургауды!
Сюда, ко мне!
Два монгольских воина вбежали и остановились, положив ладони
на рукоятки мечей.
- Внимание и повиновение! - крикнули они.
Бату-хан, дрожа от гнева, хрипел, указывая на Иесун Нохоя:
- Взять его! Переломить ему хребет и выбросить на съедение
собакам!
Тургауды заколебались и отступили.
- Что я вам приказал? Возьмите этого дерзкого преступника
Иесун Нохоя и казните его по древнему обычаю, по велению наших
законов, переломив ему спину.
Оба тургауда нерешительно подошли к Иесун Нохою и стали
вязать ему руки, закручивая их за спину. Все сидевшие на коленях
подползли к Бату-хану и стали уговаривать его простить виновного.
Бату-хан, отталкивая встречных, быстро вышел наружу и вскочил
на подведенного коня. За ним тургауды повели связанного Нохоя. Он
шел смело, с гордо поднятой головой, и воскликнул:
- Мне суждено умереть! Но я не боюсь смерти. В каждом бою я
ждал встречи с ней. Но я молю тебя, Саин-хан, об одном, пока мне
еще не переломили спину: позволь мне на прощанье спеть перед
боевыми товарищами последнюю предсмертную песню* монгольского
воина...
- Разрешаю! Пой! - сказал Бату-хан, сдерживая плясавшего
белого жеребца. Лицо Бату-хана передергивалось гримасами
бешенства.
- Эй, старый улигерчи Джихур! - крикнул Нохой. - Подойди
сюда, сядь и подыграй мне на хуре согласно нашим степным законам-
обычаям!
Старый улигерчи приковылял, опустился на землю, вынул из
мешка хур и, держа его перед собой на ремне, перекинутом через
шею, быстро стал перебирать крючковатыми пальцами. Все бывшие у
Бату-хана чингизиды и темники окружили певца и опустились на
землю.
Иесун Нохой запел:
О небо синее, услышь мой вопль-молитву,
Монгола-воина с железным сердцем!
Я привязал всю жизнь свою к острому мечу и гибкому
копью
И бросился в суровые походы, как голодный барс.
Молю: не дай мне смерти слабым стариком
Под вопли жен и вой святых шаманов!
Не дай мне смерти нищим под кустом
В степи под перезвон бредущих караванов!
А дай мне вновь услышать радостный призыв к войне!
Дай счастье броситься в толпе других отважных
На родины моей защиту от врагов,
Вновь совершить суровые походы!
Очнись же, задремавший багатур, скорей седлай
коня!
На шею гибкую надень серебряный ошейник!
Не заржавел ли меч? Остра ли сталь копья?
Спеши туда, где лагерь боевой
Кишит, как раздраженный муравейник!
Пылят по всем дорогам конные полки,
Плывут над ними бунчуки могучих грозных ханов.
Разбужены все сиплым воем боевой трубы,
Повсюду гул и треск веселых барабанов!
О небо синее, дай умереть мне в яростном бою,
Пронзенным стрелами, с пробитой головою,
На землю черную упасть на всем скаку
И видеть тысячи копыт, мелькнувших надо мною!
Когда же пронесутся, прыгая через меня, лихие кони
И раздробят копытами мое израненное тело,
А верные друзья умчатся вдаль, гоня трусливого
врага,
Я с радостью услышу, умирая, .их затихающие крики.
Затем мои товарищи вернутся и проедут шагом,
Отыскивая на равнине все тела батыров павших.
Они найдут меня, уже растерзанного в клочья,
И не узнают моего всегда задорного лица.
Но они узнают мою руку, даже в смерти сжимающую
...
