Василий Григорьевич Ян. К "последнему" морю
страница №3
... Она клянется, что родом из великого Рума,* что она царскогорода, излечивает самые трудные болезни, а терджуман еще слышал от
владельца корабля, что эта румийка делает стариков молодыми.
- А негритенок тоже знахарь?
- Я притащил его на всякий случай, по просьбе нашего великого
шамана Бехи. Он сказал, что если другие лекарства не помогут, то
надо вытопить жир из чернокожего мальчика и этим жиром растереть
больного.
Негритенок, догадываясь, что речь .идет о нем, стал жалобно
всхлипывать. Рыжий лекарь вмешался:
- Не говори при ребенке того, что должны знать только
обросшие бородой.
Хан Орду медленно и величественно повернулся к женщине. Он
встретил ее смелый и уверенный взгляд.
- Кто ты?
- Я греческая царевна Дафни из Рума. Говори со мною
почтительно: я из древнего рода царей Комиенов...
- Садись ближе к огню, румийская царевна.
Подобрав длинное платье, Дафни грациозными движениями
приблизилась к огню и опустилась на колени.
Ее маленькие ноги, обутые в красные башмачки, были скованы
тонкой серебряной цепочкой.
- Как же ты, румийская царевна, попала к нам сюда, в дикую
степь? Где твои служанки, где евнухи и рабы и где военная охрана?
- Я ехала на корабле из Рума со свитой и охраной. Мой жених,
грузинский царевич, должен был меня встретить, чтобы отвезти в
свое царство. Буря разбила корабль, но святая матерь божья
сохранила меня. Я спаслась, ухватившись за сломанную мачту, и была
выброшена на берег волнами. Там меня захватили дикие, как звери,
курды и увезли к себе. Но мои хозяева не захотели меня держать,
потому что я, как царевна, не желала исполнять черной работы. Я
кусалась и не боялась плетей. Курды привезли меня в город Казвин,
на берегу Абескунского моря. Оттуда я бежала на корабле вместе с
арабским послом Абд ар-Рахманом, который тоже приехал сюда, в твою
ханскую ставку.
- Что же ты знаешь?
- Я понимаю книги мудрецов, в которых скрыто тайное. Мне
известно учение Гиппократа* о болезнях человека и способах их
лечения...
Хан Орду передвинул на затылок меховой треух и приложил
широкую ладонь к уху, чтобы лучше слышать. Но он не знал, как
поступить. Можно ли довериться румийской царевне?.. Он взглянул
нанес и снова встретил острый взгляд зеленых неморгающих глаз.
- Дзе-дзе! Чего бы ты хотела?
- Я устала от человеческой грубости. Я требую, чтобы со мной
обращались достойно, как с царевной. Тогда я согласна остаться
здесь, при дворе великого татарского полководца. Я буду лечить
страдающих, залечивать раны... Но я могу сделать еще большее: я
умею раскрывать прошлое и приподнимать завесу будущего.
- Это нам очень, очень нужно! - одобрительно кивал головой
Орду. Он обратился к Арапше: - Эта полезная женщина останется
здесь. - И, подумав, добавил: - Она будет жить около моего шатра.
Больной шевельнулся. Послышался стон.
Орду ткнул пальцем в сторону рыжебородого арабского лекаря:
- Можешь ли ты вылечить больного?
- Я не излечивал до сих пор только покойников.
- Если вылечишь, получишь большую награду, а если больной
умрет - посажу на кол и сожгу на костре. Лечи! Начинай!
Осторожными движениями рыжий знахарь подполз к неподвижному
Бату-хану. Юлдуз-Хатун встрепенулась, готовая своей грудью
охранять больного. Хан Орду вытащил из ножен тонкий блестящий
кинжал и тоже приблизился.
Арабский знахарь коснулся рукой щетинистого светлого темени
Бату-хана. Он взял его исхудавшую руку - она была беспомощна, эта
мускулистая рука, недавно натягивавшая могучие поводья всего
татарского войска.
Знахарь покачал головой, приблизил ухо к оскаленным зубам
больного, послушал биение сердца и резко отшатнулся. Снова
прислушался, сделался мрачным и стал дрожать.
- Я боюсь! - прошептал он.
- Не смей отказываться! Лечи! - прохрипел, отдуваясь, Орду и
ткнул в плечо знахаря острием кинжала.
- Я боюсь, что уже... Я боюсь... У меня нет с собой нужного
целебного зелья мудреца Сулеймана, сына Дауда, - да будет над ними
мир!
Дафни воскликнула:
- А византийская царевна Дафни лечить не боится! Я знаю эту
страшную болезнь, когда лицо больного покрывается золотисто-желтым
налетом. Это - "золотая лихорадка".
- Он не мудрый табиб,* а трусливый червяк! - пробормотал,
отдувая тубы, хан Орду. - Ты, румийская царевна, приступай к
лечению. Но помни: если джихангир умрет, то его погребальный
костер будет полит твоей кровью. Если же мой младший брат встанет,
то ты получишь девяносто девять подарков и косяк отборных кобылиц.
- И свободу?
Орду на мгновение задумался и добавил:
- Клянусь девять раз вечным синим небом, ты получишь также
свободу.
Загадочная улыбка скользнула по бледному лицу гречанки. Дафни
легко поднялась, притянула к себе ковровый мешок и достала из него
серебряную коробочку. Из нее она вынула девять темных шариков,
зажала в ладони и, приблизившись к больному, опустилась перед ним
на колени. Нежными, тонкими пальцами она отодвинула черную жесткую
косу Бату-хана и слегка прикоснулась к неподвижным векам закрытых
глаз... Затем резко повернулась к хану Орду:
- Теперь надо лечить быстро! Смерть надвигается! Пусть этот
краснобородый знахарь тоже мне помогает.
Рыжий лекарь замахал руками:
- Невозможно! Ты взялась лечить, ну, сама и лечи! - Он поднял
глаза кверху и стал бормотать заклинания на непонятном языке.
Орду, подняв руку с кинжалом, другой дернул знахаря за рыжую
бороду и грозно закричал:
- Помогай, рыжая лисица!
Лекарь замолк и быстро подполз к гречанке. Он внимательно
стал рассматривать темные шарики, лежавшие на узкой ладони.
- Что это?
- Будто бы ты не знаешь? - певучим голосом усмехнулась Дафни.
- С виду мускатные орехи... Но на каждом нарисован глаз
мудреца Сулеймана. Он один знал скрытое.
- Ты сказал истину. Теперь ты будешь исполнять приказания.
Поджарь в бронзовой чашке эти орешки. Истолки и разотри их в
порошок. Разведи в чашке воды. Дай больному отпить три раза:
сейчас, после полудня и под вечер. Мне, как дочери царского рода,
не подобает заниматься простой работой, какую исполняют такие
рабские лекари, как ты. Но я буду сидеть около больного,
неотступно следить и ждать. Скоро великий джихангир будет здоров и
силен, скоро сядет на боевого коня.
Дафни, подобрав под себя ноги, опустилась рядом с Юлдуз-
Хатун, сложила руки на коленях и скромно опусти. глаза.
Лекарь принялся за работу. В бронзовой чашке, на углях
костра, затрещали девять орешков. Они затем были растерты в
маленькой медной ступке. Высыпаны в чашку с водой. Костяная
ложечка долго размешивала лекарство.
- Это зелье ты сама попробуешь, первая! - свирепо прохрипел
хан Орду.
- Но и ты попробуешь тоже, со мной вместе! - воркующим
голосом пропела Дафни.
Лекарь дал отпить из чашки гречанке. Потом, сопя, отпил хан
Орду. Причмокивая, он сказал:
- Очень горько!
Лекарь нагнулся к лежавшему неподвижно Бату-хану. Повернул
его беспомощную голову с закатившимися полузакрытыми глазами.
Долго бился он, пока удалось раздвинуть крепко сжатые зубы, а
Дафни влила в рот лекарство, растекавшееся по щеке.
Все ждали, впиваясь взглядами в суровое лицо Бату-хана.
Дафни уверенно сказала:
- Теперь он будет спать. Блуждавшая в заоблачном мире душа
джихангира вернется в свое тело...
Гречанка метнула загадочный, чарующий взгляд зеленых глаз на
хана Орду и, вздохнув, снова их опустила.
Орду завозился, оправляя пояс, и вложил в ножны блестящий
кинжал.
Снаружи донеслись женские причитания и плач.
- Эй-вах! Беда! Какая великая беда! - простонал Орду,
схватившись за голову. - Это идут "украшения вселенной",
прекрасные жены джихангира!.. Они своими жалобами и плачем снова
погубят моего брата!..
Глава четвертая. "УКРАШЕНИЯ ВСЕЛЕННОЙ"
В шатер вошли три молодые женщины в пышных цветных шелковых
одеждах, в златотканых шапочках, каждая из которых была украшена
длинным драгоценным пером белой цапли. Они наполнили шатер
громкими стонами, жалобным всхлипыванием и причитали, стараясь
перекричать друг друга:
- Наш обожаемый повелитель умирает! Мы останемся сиротами!
Кто станет о нас заботиться!.. Не покидай нас!
- Молчать! - заревел свирепо Орду. - Или сидите тихо, или я
вас прикажу завернуть в ковры и отправить к вашим родителям.
Три жены затихли и, переглядываясь, уселись в сторону,
изредка всхлипывая. Все молчали. Негритенок, обняв колени руками,
уже спал. Царевна Дафни, грациозно облокотившись на свой ковровый
мешок, как будто дремала. Изредка она приоткрывала один глаз и
наблюдала, что происходит в шатре. Хан Орду лег на бок и захрапел.
За ним, с тонким присвистом, захрапел арабский лекарь. Нукер у
входа дремал стоя, опираясь на копье.
Тогда три жены стали подползать к Юлдуз-Хатун. Слышались их
голоса:
- Ты думаешь, что ты, Юлдуз-Хатун (госпожа)? Ты тварь подлого
происхождения навсегда останешься Юлдуз-каракыз (черная девка)!
- Разве мы не знаем, что ты выделываешь тайком?
- Ты всегда делаешь подлости!
- Ты обманываешь нашего доблестного повелителя с обласканным
и возвеличенным простым нукером, по имени Мусук...
- Он так же подл и коварен, как кошка (мусук). Он не знает
благодарности и преданности!
- Джихангир болен потому, что ты его отравила?
Юлдуз-Хатун, точно защищаясь от ударов, плотнее закуталась с
головой в черное покрывало и молчала.
- Ты давно околдовала джихангира, ты опасная змея!
- Уходи отсюда, пока мы тебя не задушили! Это наша забота,
старших жен, находиться около повелителя.
- Мы его вылечим нашими молитвами, мы ему откроем правду!
Внезапно шубы отлетели в сторону. Бату-хан резко поднялся и
выпрямился. Три жены припали к его ногам.
- Наконец ты очнулся, ослепительный! Ты будешь снова
сверкать, наш алмазный, драгоценный повелитель, и теперь навсегда
останешься с нами!
Бату-хан заговорил громко, твердым, звучным голосом:
- Нукер, кто из высоких темников этой ночью в дозоре?
Тот, очнувшись, ответил:
- Внимание и повиновение! Они в соседнем шатре: Бурундай,
Курмиши и старый Нарин-Кэхэн.
- Пришли их сюда. Скажи также Субудай-багатуру, брату Шейбани
и хану Мункэ, чтобы поспешили ко мне. Я созываю военный совет.
- Внимание и повиновение! - ответил нукер и вышел. На его
место встал другой вошедший нукер. Хан Орду очнулся и поводил
налитыми кровью глазами, еще не соображая, что произошло.
Бату-хан, оттолкнув ногой цеплявшихся жен, шатаясь, подошел к
Орду, сел рядом и обнял его.
- Мой почтенный старший брат, ты примчался издалека, чтобы
спасти меня и отогнать злых духов болезни. Ты всегда; был мудрым
старшим братом, моим верным защитником и спасителем. Я твоя
жертва, я твой нукер.
Неуклюжий толстый Орду прижимался к Бату-хану, лизал его
щеки* и шептал в ухо:
- Я знаю, что тебе суждены великие победы... Я примчался,
чтобы убрать камни с твоего пути и отогнать желтоухих, завистливых
предателей!
Юлдуз-Хатун подбросила сухих веток в костер. Тени забегали по
стенам шатра.
Вошли три темника, еще заспанные, вытирая рукавами рты:
высокий, тощий и желтый, как луковичная шелуха, Бурундай; широкий,
коренастый, с длинными лошадиными зубами Курмиши, и старый,
сморщенный, как гриб, Нарин-Кэхэн, с согнутой спиной и шаркающими
слабыми ногами. За ними ввалился грузный, волочивший ногу,
одноглазый полководец, знаменитый Субудай-багатур.
Бату-хан выжидал, пока прибывшие пали ниц и выпрямились, сидя
на пятках. Затем заговорил торжественным голосом:
- Мои верные слуги, темники Бурундай, Курмиши и Нарин-Кэхэн!
В походе на урусов и в боях с кипчакскими войсками вы оказали
сотни услуг. Вы не знали отступлений, вы приносили победы. Я давно
хотел наградить вас достойно. Храбрый темник Бурундай, победитель
в битве с урусами при реке Сить, тебе я уступаю драгоценность,
одну из моих семи блистающих звезд - жену Ерке-Хара-Нюдюн ("Власть
черных глаз")! Тебе, верный сотник Курмиши, я дарю другое
сокровище - А-ля-Миндасун ("Шаловливую нитку"). Я знаю, что ты
будешь эту нитку крепко держать в зубах, - тебя на ласку не
обманешь, на хитрость не возьмешь! А тебе, почтенный сподвижник
моего деда, великого воителя, храбрый Нарин-Кэхэн, - тебе я дарю
эту самую молодую красавицу Набчи ("Сладость жизни"). Ты будешь с
ней наслаждаться в благоденствии и радости...
Три темника пали ниц, а жены стали отчаянно плакать и молить:
- Не отдавай нас! Не отпускай нас от себя! Прости наши
ошибки, вызванные любовью к тебе, наш светлый повелитель!
- Вы будете жить спокойно и счастливо у заботливых мужей. А
здесь вы болтали, как сороки... Вы говорили слова нестираемые, как
царапины соколиных когтей... Уходите!
- У нас не будет счастья без тебя! Верни нас! Не отдавай!
Бату-хан махнул рукой.
- Нельзя схватить рукой сказанное слово, нельзя метнуть
утерянный аркан! Темники, уведите ваших жен! Сейчас здесь будет
военный совет, а на нем не могут присутствовать жены темников.
Скорее!
Три темника грубо ухватили женщин и поволокли из шатра. Хан
Орду сказал:
- Нукер! Отведи рыжую лисицу и мальчика к ближайшему юртчи.*
Пусть он их допросит. Потом я сам буду говорить с ними. А ты,
румийская царевна, получишь обещанный косяк отборных кобылиц.
- И свободу и девяносто девять подарков? - пристально глядя в
глаза Орду, сказала Дафни. - Хан Орду двух слов говорит.
- Свою судьбу ты узнаешь потом, а пока будешь жить соседней
юрте.
Нукер с гречанкой, рыжим лекарем и негритенком вышли. Бату-
хан опустился на подушки и стал смеяться сухим деревянным смехом.
Его лицо, всегда суровое и непроницаемое, избороздилось складками.
Довольный, он взглянул маленькую жену Юлдуз-Хатун, сидевшую у
стенки. Она испуганно смотрела ясными, недоумевающими глазами на
своего господина. Бату-хан снова нахмурился и сказал:
- Для того чтобы верно управлять, нужно все знать. За эти
тяжелые дни моей болезни, когда все думали, что я ничего не слышу,
я узнал многое и понял, как следует повести войска на запад, на
"вечерние страны", до "последнего моря", где каждый день тает
солнце, и на все земли опустить могучую лапу монгольского степного
беркута...
Глава пятая. АРАБСКИЙ ПОСОЛ У ТАТАРСКОГО ХАНА
Когда Абд ар-Рахман вошел в просторный шатер, расшитый
цветами, аистами и золотыми драконами, он остановился при входе,
желая понять, кто из находившихся здесь был главный татарский хан?
Около десяти монгольских военачальников, все в обыкновенных
долгополых, синих одеждах, перетянутых ременный поясами, сидели
полукругом на большом персидском ковре. Абд ар-Рахман боялся
выразить почет не тому, кому следует, и показаться смешным.. Он
сделал шаг вперед, опустился на колени, сел на пятки и, смотря
прямо перед собой, не обращаясь ни к кому, заговорил:
- Великий святейший халиф земель и народов ислама
приветствует храброе татарское войско, его молодого владыку и
желает ему здоровья и бесчисленных побед...
Сидевший в стороне на коленях престарелый толмач немедленно
переводил, слово за словом, все сказанное с арабского языка на
татарский.
- Халиф всех правоверных направил меня, последнего потомка
славного арабского полководца Абд ар-Рахмана, разбившего некогда
войска франков, к тебе, владыка всех татар, с просьбой разрешить
мне участвовать в походе непобедимого татарского войска и посылать
донесения о новых ослепительных победах и о завоеванных тобою
вражеских землях.
Один из сидевших, толстый и одноглазый, с багровым шрамом
через все лицо, сказал:
- Если на нас нападут враги, будешь ли ты, так же как и мы,
защитой нашего владыки Саин-хана, внука Покорителя Вселенной, или
твой светлый меч останется дремать в ножнах?
- Я воин, и мой меч в этом походе будет послушен каждому
слову татарского владыки.
Тогда заговорил молодой монгол. Казалось, он ничем не
отличался от остальных, но в резком голосе и пристальном взгляде
узких черных глаз чувствовалась привычка повелевать:
- Если ты потомок великого полководца арабов и прибыл сюда
как друг, то можешь оставаться близ меня, когда я двину мои
непобедимые тумены на "вечерние страны". Разрешаю тебе писать
донесения халифу Багдада и посылать их с твоими гонцами, и я не
буду спрашивать и проверять, что ты написал. Но ты должен говорить
мне правду обо всем, что увидишь...
- Слава твоему мудрому решению! - сказал Абд ар-Рахман,
поняв, что говоривший с ним и есть монгольский владыка Бату-хан.
Бату-хан продолжал:
- А сейчас расскажи нам о твоем славном предке и его битве с
франками.
- Прежде чем начать рассказ, позволь мне положить к твоим
ногам присланные моим повелителем дары. - Он слегка обернулся
назад.
- Я здесь! - прошептал стоявший близ входа Дуда Праведный. На
коленях он подполз к Абд ар-Рахману и передал завернутые в пеструю
шелковую ткань подарки.
Тот развернул и положил перед Бату-ханом: саблю в бархатных
зеленых ножнах, украшенную драгоценными камнями, золотой кубок,
небольшую книгу корана в кожаном переплете, искусно покрытом
золотым узором, два кинжала с рукоятками из слоновой кости и много
других драгоценностей.
Бату-хан равнодушно смотрел на разложенные подарки и вдруг
протянул руку к простому золотому перстню с темным камнем,
казавшимся то зеленым, то темно-красным.
- Я вижу на этом перстне надпись? Какую она имеет силу?
Абд ар-Рахман сказал:
- Это перстень величайшего мудреца Сулеймана, сына Дауда,
знавшего тайное. Этот перстень приносит счастье, исполняя желания
того, кто его носит. На нем вырезаны слова аллаха: "Да будет так!"
Бату-хан показал перстень толстому, сидевшему рядом ним
монголу с рассеченным лицом. Тот одобрительно кивнул головой и
надел его на указательный палец Бату-хана, сказав:
- Это достойный подарок! - И, повернувшись к Абд ар-Рахману,
прибавил: - Мой владыка тебя благодарит. Когда он одержит
девятьсот девяносто девять побед, то посмотрит на этот перстень и
скажет: "Да, случилось так, как захотел аллах!" А теперь он ждет
твоего рассказа...
Глава шестая. РОЖДЕНИЕ "НЕБЕСНОЙ" СТОЛИЦЫ
Налетевший холодный вихрь ворвался, откинул дверную занавесу
внутрь шатра, разметал тлевший огонек костра, окутал дымом всех
сидящих.
Великий военный советник Субудай-багатур сказал:
- Это прилетел бог войны Сульдэ проверить, скоро ли войско
выступит? Не променял ли джихангир свою благородную воинскую славу
на мирную постройку своей столицы и просторных складов для
заморских купцов?
Все льстецы остолбенели. Только один Субудай-багатур, старый
воспитатель (аталык) Бату-хана, мог говорить таким независимым
голосом, как бы с осуждением. Бату-хан обвел собравшихся пытливым
колючим взглядом и спросил:
- А кто мне ответит: что такое слава?
Полукругом сидели, повернув голову в сторону Бату-хана,
несколько главных военачальников, арабский посол Абд ар-Рахман и
несколько льстецов-ханов, умевших шутить и рассказывать веселые
случаи из жизни людей. Субудай-багатур ответил первый:
- Слава - это одержанная победа. Чем больше побед, тем
ослепительнее слава.
Строитель ханского золотого дворца, искусный китайский
архитектор Ли Тун-по, почтительно заметил:
- Слава не только победа на поле брани. Если правитель
заботится о благе народа, строит новые города, справедлив к
подданным, не облагает население непосильными налогами, дарит
благополучие всем шатрам своего племени, - его называют
доблестным, справедливым, Саин-ханом, и он пользуется любовью
подданных и немеркнущей славой. Истинная любовь народа - это
слава!
Арабский посол Абд ар-Рахман сказал:
- Слава - это то, к чему мы все стремимся. И мы ее добудем с
помощью нашего светлого меча! Слава - это власть над другими
покоренными народами.
Саин-хан, как все привыкли называть Бату-хана, обратился к
своему летописцу и звездочету Хаджи Рахиму:
- Мой мудрый учитель! Ты знаешь многое. Почему Искендер
Двурогий до сих пор пользуется немеркнущей славой среди народов
всех наших земель?
- В старой книге написано: "Искендер Великий, покорив всех,
кто становился на его пути, в то же время оставался милостивым к
новым, вошедшим в его царство народам. Он их не притеснял, а делал
своими равноправными детьми. Поэтому слава Искендера Двурогого -
истинная, вечная слава!"
- Нет, это неверно! - сказал Бату-хан. - Разве создал
Искендер Двурогий нечто такое, что несокрушимо стояло бы и после
его смерти? Его царство развалилось... Его молодая прекрасная
жена, персиянка Роушанак, вместе с единственным сыном, наследником
царства, созданного Искендером, была брошена в тюрьму и затем
задушена его же друзьями, товарищами боевых походов. Они, объявив
себя новыми царями, растерзали его владения на части, постепенно
растаявшие, как лед на солнце.
Все сидевшие переглянулись, послышались тихие возгласы
восхищения, а Бату-хан продолжал:
- Владыка, стремящийся к славе, должен воздвигнуть
сооружения, которые возвещали бы его славу и после смерти много
лет, сотни лет!
- Верно! Как это мудро сказано!
- Вы сейчас присутствуете при рождении небывалого великого
дела, при возникновении нового, чудесного государства,
вырастающего в бывших пустынных степях... Вы стоите возле
колыбели, где лежит только что родившийся младенец... Он подрастет
и станет могучим богатырем, который сорвет с солнца сияющий
венец...
Бату-хан замолк. Послышались вопросы:
- Скажи имя этого богатыря? О каком новом небывалом
сооружении ты говоришь? Разве мы не идем завоевывать другие
народы, громить их и бросать под копыта наших лошадей? Вероятно,
это и будет новое невиданное монгольское царство, или, может быть,
кипчакское?
- Нет! - сверкнув глазами, воскликнул Бату-хан. - Оно не
может быть названо монгольским потому, что такое уже существует -
монгольское царство великого кагана и его столица Каракорум и
прославляется как создание моего деда Потрясателя Вселенной. А у
меня в моем большом войске монголов очень мало, всего четыре
тысячи воинов моей охраны!.. Это царство не может быть также
названо кипчакским, потому что в него входит много всяких других
народов. Кипчаки могли бы возгордиться, а гордиться им нечем: они
боролись против меня, а я их покорил и заставил служить мне.
Мудрый Ли Тун-по спросил:
- Как же ты назовешь это блистающее, как солнце, невиданное
царство?
Бату-хан спокойно, косясь на внимательно слушавших его ханов,
сказал:
- Могучее царство Бату-хана - Синяя Орда. Это небесное
царство призвано небом повелевать народами всех стран вечно,
десять тысяч лет. Это и будет немеркнущая слава моя - повелителя
вселенной!
Часть четвертая. НОВГОРОДСКИЙ ПОСОЛ У БАТУ-ХАНА
Глава первая. ДОПРОС РУССКИХ ПЛЕННЫХ
В многолюдном лагере Бату-хана в небольшой войлочной юрте
сидел на ковре Хаджи Рахим, придворный летописец грозного
татарского владыки, и, склонившись над "Путевой книгой", при
слабом мерцании глиняного светильника, старательно выводил
арабской вязью свои ежедневные записи. Вот что он писал:
"Я не раз слушал речи Саин-хана и убеждался, что он очень
встревожен известиями с севера, из богатого русского торгового
города, имеющего название: "Господин Великий Новгород".
Это, кажется, самый свободолюбивый, а потому и опасный город
урусов. Он не испытал еще на себе тяжести могучей, властной
монгольской руки. Когда Бату-хан, два года назад, двинулся с
войском на север, он, несмотря на все усилия, не смог дойти до
Новгорода и, едва не утонув в болотах, повернул обратно.
Может быть, поэтому вольнолюбивые новгородцы, считая себя
непобедимыми и недоступными для врагов, обращаются со всеми гордо
и заносчиво, не боясь своих воинственных соседей.
Я слышал, что Бату-хан давно хочет послать в Новгород войско,
я помню его слова: "Когда Субудай-багатур весь новгородский край
обратит в золу и пепел, а жителей его погонит для продажи в
неволю, только тогда на северной границе моей Орды воцарится
спокойствие назарестана (кладбища).
Утром, во время приема гостей, в шатре Бату-хана произошло
следующее: пришел любимый телохранитель Бату-хана Арапша и сказал:
- Саин-хан! Твое приказание исполнено. Ты пожелал увидеть
пленных урусов, которые раньше бывали на севере и видели богатый
город Новгород. Среди находящихся у нас пленных я выбрал двух
особенно толковых. Они могут рассказать тебе многое.
- Приведи их. ко мне. И пусть Субудай-багатур тоже придет
сюда, а всем находящимся здесь я передаю мой "салям".
Бывшие на приеме гости тотчас вышли, кланяясь и шепча молитвы
и пожелания. Остались только Хаджи Рахим и вскоре пришедший
Субудай-багатур.
Арапша вернулся с двумя пленными русскими. Один был высокий,
очень тощий старик, с длинными белыми, как серебро, волосами.
Багровый шрам пересекал его лицо. Другой молодой, с живыми,
сметливыми глазами, широкоплечий, почти такого же роста, как
старик. Обычно пленные ходили босые, в отрепьях, но, для того
чтобы явиться перед владыкой орды, их приодели в мало поношенные
халаты и кожаные кавуши. Из предосторожности руки обоих были туго
закручены ремнями.
Опираясь на короткое копье, Арапша стоял близ русских, следя,
чтобы они не сделали чего-либо недозволенного. Он понимал русскую
речь и стал переводить ответы пленных.
Батый сперва расспросил: откуда они родом, где были
захвачены, знают ли Новгород?
Старик отвечал не колеблясь и, по-видимому, правдиво:
- Зовусь я Савва Бобровник. Жил прежде в лесу, выслеживая
бобров и охотясь также на других зверей. Часто ездил в
Переяславль, отвозил дичину и всякие меха князю нашему Ярославу
Всеволодовичу. А этого молодца зовут Кожемяка. У него руки
сильные, и он при выделке может хорошо мять конские и бычьи кожи.
Два года назад захватил нас татарский разъезд в верховьях Волги.
Отбивались мы тогда, да не удалось уйти: целый десяток на нас
двоих навалился.
- Был ли ты в Новгороде? Кто там правит?
- Бывал много раз за свою долгую жизнь и даже живал там по
году и более. Правили в Новгороде бояре, да между собой плохо они
ладят. Когда же наступает тяжелая година или сами бояре
договориться не могут, а на нашу землю напирают немцы да шведы...
- Это кто же такие?
- Это те народы, что живут по соседству с Новгородом, жадные
до чужой земли, - быстро ответил молодой пленный.
- Постой, Кожемяка, дай я доскажу, - продолжал старик. - Как
увидят новгородские бояре-спорщики, что им беда грозит, - посылают
они тогда своих послов к переяславскому князю Ярославу
Всеволодовичу просить, чтобы поспешил он выручить Новгород из
беды. Князь сейчас же приходит в Новгород со своей дружиной и
наводит порядок и тишину.
- А какие у него полки, у этого князя? - спросил Бату-хан.
- Князь Ярослав своими полками славится, - сказал с гордостью
Савва. - Каждый ратник у него - точно песня! Как въезжают в город
его полки на холеных конях, ощетинясь копьями и сверкая серебряной
броней, народ на улицы выбегает, славу поет переяславльским
ратникам.
Бату-хан нахмурился.
- Серебряная броня на воинах - это еще не все. А показал ли
коназ Ярослав свою смелость и удачу в бою с врагами?
- Показал, да еще как! - ответил Савва. - Года четыре назад я
вместе с новгородскими охотниками вступил в дружину, которую
призвал себе на помощь князь Ярослав, чтобы отбросить напиравшие
немецкие отряды. Они рвались захватить и покорить Новгород. Бились
мы на реке Омовже,* где князь разметал врагов и половину утопил
подо льдом.
- А кто был у коназа Ярослава помощником?
- Славные были воеводы. А самым верным помощником был его
сынок, княжич Александр. На то не гляди, что ему тогда было годов
пятнадцать. Князь Ярослав дал ему отдельную сотню, и княжич смело
бился против врагов, как заправский воин.
- Я об этом Искендере уже слышал, - сказал Бату-хан. - Мне
доносили, что он теперь правит Новгородом, дружина его растет и он
становится опасным. Великие полководцы, как Искендер Двурогий и
другие, уже в юности проявляли дерзость и отвагу в воинских делах.
Мне надо больше знать об Искендере Новгородском. Может быть, мне
еще придется встретиться с этим подрастающим беркутом,
выкормленным в снегах северной земли. Нукеры! Уведите пленных!
Тотчас же явились два нукера и сделали знак русским
удалиться. Пятясь и кланяясь, оба пленных уже почти достигли
выхода, когда Бату-хан неожиданно крикнул:
- Стойте! Скажите мне еще, сколько войска у новгородского
коназа?
Старик замялся. В это мгновение Кожемяка, будто зацепившись
за ковер, навалился на него и шепнул:
- Придержи язык-то!
- Хан милостивый, - медленно сказал Савва, - неведомо нам
это. Я из дружины в те поры ушел и в лесу жил. Кто ж его знает,
сколько войска у князя стало!
Бату-хан сдвинул брови:
- Ступайте вон!
Пленные еще раз поклонились и исчезли за дверной занавеской.
- А мне нравится этот молодой коназ Искендер, - заметил
Субудай-багатур. - Видно, что он прирожденный смелый воин. Я бы
назначил его тысячником, начальником отряда пленных урусов,
который пойдет с тобой на "вечерние страны".
- Пока я пошлю проверить, что замышляет этот коназ, - сказал
Бату, пристально глядя на Арапшу. - Тебе поручаю я это важное
дело.
- Внимание и повиновение! - ответил Арапша.
- Ты поедешь в Переяславль, а может быть, и дальше, в
Новгород. Там ты разузнаешь, что теперь делает и что замышляет
беспокойный молодой коназ Искендер. Возьмешь с собой десяток самых
надежных нукеров. Через них ты будешь присылать мне донесения.
Отравиться должен сегодня же.
- Будет сделано, великий, - ответил Арапша и стремительно
вышел.
Глава вторая. ИДУТ РУССКИЕ ПЛОТЫ
Бату-хан со своими приближенными находился на верхней
площадке "золотого домика". Он получил тревожные известия с южного
побережья Абескунского моря, что там один из его родичей, хан
Хулагу, собирает войско, посылая отдельные отряды на север, к реке
Куре на границе Синей Орды, и что эти отряды затевают стычки,
стараясь захватить пленных и разведать от них все, что возможно, о
войске Бату-хана.
Приехавший с этим донесением сотник, старый и опытный монгол,
еще помнивший Чингиз-хана, на вопросы темников отвечал убежденно,
что с юга надвигается война: хан чингизид Хулагу хочет напасть на
ставку Саин-хана.
Все посматривали на Бату-хана - как он отнесется к этому
известию?
Ничто не изменилось на сухом холодном лице Бату-хана. Он, как
обычно, внимательно выслушал сотника, но свое мнение затаил про
себя.
Быстро поднявшийся на площадку нукер доложил, что с севера,
из кипчакской степи, прибыл на взмыленном коне второй вестник и
тоже просит лично сообщить "непобедимому" важные новости.
- Приведи его!
Вошел молодой кипчакский воин в хорезмском полосатом халате и
желтом кожаном малахае с лисьими отворотами. Он бросился Бату в
ноги, поцеловал ковер между руками и отцепил от серебряного пояса
черно-бурую лисицу с длинным пушистым хвостом, разостлав ее перед
троном.
- Берегись, великий хан! - воскликнул он, оставаясь на
коленях. - На тебя по реке плывет войско урусов. Я прискакал,
чтобы сказать: готовься к битве!
Слегка сдвинулись брови у Бату-хана, сейчас же лицо его снова
приняло обычное невозмутимое выражение. Он встал и подошел к
решетке, окружавшей площадку. В лучах яркого солнца широко
раскинулся беспорядочно строящийся город, где наспех слепленные
домишки терялись в кольцах кочевых юрт. На север уходила
бесконечная даль серебряной широкой реки. Солнечные блики сверкали
на ней, как прыгающие золотые рыбки.
Гонец, указывая рукою одаль, повторял:
- Гляди туда! Видишь, вниз по реке к нам плывут урусы. Они
замыслили недоброе.
- Но где же их корабли? Я не вижу ни мачт, ни парусов.
- Их нет. Это связанные длинные бревна, на которые поставлены
маленькие соломенные юрты, в них прячутся урусы. Такие связанные
бревна урусы называют "плоты". Их плывет много: я сам насчитал
пятьдесят или больше...
- Слушайте, смотрящие мне в глаза! - воскликнул Бату-хан
необычно звенящим, радостным голосом. - Этот новгородский коназ
Искендер оказался мне верным: он выполнил то, что обещал. Это он
мне посылает бревна для постройки дворцов в моей будущей столице
Мира. А тебя я хочу отблагодарить, кипчакский воин, за твой зоркий
глаз, радостную весть. Тургауд, принеси для доброго вестника
самаркандский халат.
Русские плоты, связанные из вековых огромных стволов,
приплыли не без труда из глубины муромских лесов до Нижнего
Новгорода, чтобы плыть дальше по широкому раздолью великой реки.
Пристав к берету, они подождали обоз, собранный князем
Александром. Плоты сопровождали; длинные лодки-"дубовики". В них
сидели гребцы, направлявшие плоты и следившие, чтобы на поворотах
реки они не налетели на берег.
Всем гребцам и плотовщикам были обещаны большие награды хана
и свобода их родичам, томящимся в татарской неволе. И плоты,
наконец, двинулись по широкому раздолью великой реки в понизовье к
татарам немилостивым. Почти весь путь погода стояла тихая...
- Это заступничество матери божией. Она, милосердная, нас
оберегает на добром начале! - говорили плотовщики.
Только раза два надвигались тучи, неистово хлестал дождь и
принимался бушевать ветер, поднимая большие серые волны. Тогда
главный "ватаман" каравана Авксентий приказывал приставать к
берегу и выжидать, пока уляжется непогода и успокоится своенравная
река.
Наконец вдали показались золотая точка и несколько стройных
тонких башенок над бесчисленными войлочными юртами и домишками,
сооруженными из глины, камыша и камней. Плотовщики поняли, что
татарская ставка близко. У берега поднимались мачты небольших
кораблей. Все голоса затихли, и только Волга ласково плескала
волны на скрипучие древесные кряжи, связанные рядами с помощью
липового крепкого лыка.
И вдруг откуда-то издалека понеслась протяжная, заунывная
песня:
Уж как пал туман на сине море,
А злодей-тоска на ретиво сердце...
- А ведь это наши поют! Вот где довелось услышать родную
песню!
Навстречу плотам уже быстро приближались лодки с русскими
гребцами. В лодках сидели вооруженные монголы в пестрых ярких
одеждах. Причалив к плотам, гребцы закричали:
- Откуда, православные, вас бог принес?
- Новгородские мы! Плывем по приказу нашего князя Александра
Ярославича. Надумали выручать вас из неволи.
Монголы, зацепившись баграми за плоты, хотели взобраться,
чтобы посмотреть соломенные и деревянные шалаши, но строгий
старший плотовщик приказал никого на плоты не пускать:
- Надо стеречь новгородские дары! Не допускайте никого, иначе
ироды все растащат!
Авксентий приказал отвязать собак, и огромные псы забегали по
лесинам, перескакивая с плота на плот, злобно и оглушительно лая
на всех подплывавших близко.
Плоты пристали к берегу верстах в трех выше татарского
становища, и возле них сейчас же выросла Батыева стража Узнав о
прибытии земляков, русские пленники отовсюду бегом кинулись к
берегу реки. Худые, изможденные, обросшие длинными волосами, в
жалких отрепьях, они, в чем были, бросались в воду, взбирались на
бревна и расспрашивали: кто и откуда родом, надеясь среди
прибывших найти родное, близкое лицо, узнать что-либо о своих
земляках.
Глава третья. МЕДВЕЖЬЯ ПОТЕХА
Бату-хан приказал самые ценные подарки, привезенные из
Новгорода русским послом, собрать во дворе "золотого домика" и
пригласил Гаврилу Олексича прийти туда на утро следующего дня.
"Пусть не забудет о медведях", - напомнил он через своего векиля.
Гаврила Олексич сам внимательно следил, чтобы все подводы
были в порядке, одна за другой, подъезжали "золотому домику", где
помещалась со своими служанками любимая жена Бату-хана Юлдуз-Хатун
- "Звездочка, удивление вызывающая".
По два вооруженных дружинника стояли на страже около каждой
подводы, не подпуская копьями любопытных монголов. Посреди двора
был вкопан прочный столб; к нему привязали цепями одного из
медведей: был он страшен, свирепо ревел, рыл лапами землю и
пробовал своротить столб.
Другой медведь, привязанный к подводе, лежал в обнимку с
небольшим окованным сундуком, в котором хранились серебряные
сосуды и драгоценности, присланные новгородцами для выкупа
пленных.
А с той стороны дворца, где обычно привязывались кони
приезжавших к Бату-хану гостей, красовался удивительный конь-
великан, присланный князем Александром Бату-хану. Все поражало в
этом красавце: и седло иноземного образца, просторное, как кресло,
и широкие стремена, и чепрак с вышитым на нем золотым львом с
поднятым мечом в когтистой лапе. Это был конь, отнятый у
побежденного противника, шведского воеводы.
Длинные кожаные трубы - "карнаи" хрипло заревели, когда на
крыльцо дворца вышел Бату-хан в парчовом халате, с мечом у пояса,
украшенным драгоценными камнями. Хан уселся на низком широком
троне с золочеными драконами по сторонам. Этот трон, вывезенный из
китайского дворца, принадлежал еще деду, Потрясателю Вселенной
Чингиз-хану, и Бату-хан берег его как символ власти грозного
завоевателя.
Рядом с троном, слева на ковре, на шелковых подушках,
расшитых золотыми узорами, поместился молодой посол багдадского
халифа Абд ар-Рахман, присланный к Бату-хану, чтобы сопровождать
его в походе на "вечерние страны". Далее расположились
военачальники. Справа от трона сидел непобедимый угрюмый Субудай-
багатур, воспитатель и военный советник Бату-хана, сверкая своим
единственным глазом.
Плоская крыша дома вдруг расцветилась, будто сказочными
птицами, - это жены Бату-хана и некоторых его приближенных вышли
полюбоваться невиданным зрелищем и расположились на коврах вдоль
узорчатой решетки.
После второго призыва карнаев раскрылись ворота и показался
молодой новгородский посол Гаврила Олексич. Он был в серебряной
кольчуге, в блистающем шлеме и в таких же перстатицах и
налокотниках. Всех поразило его юношеское лицо, смелый открытый
взгляд светлых глаз. Он был намного выше сопровождавшего его
рослого монгола-переводчика и всей своей могучей фигурой напоминал
сказочного богатыря.
Подойдя к трону Бату-хана, Олексич, сняв шлем, опустился на
колени, снял с шеи и положил перед собой небольшой серебряный
складень, сделанный из трех иконок, поцеловал его и тихо прошептал
обычную молитву, которая начиналась: "Да сохранит господь бог нашу
родную землю..." Но в шуме толпы дальнейших слов не было слышно.
Бату-хан милостиво указал Олексичу на лежащую у его ног
ковровую подушку, приглашая сесть.
В это время конюхи Бату-хана провели взад и вперед
диковинного шведского коня и поставили его перед троном. Слуга
подал на золотом подносе несколько лепешек, которыми Бату-хан сам
кормил коня, гладил и трепал его по крутой шее.
- Как вам нравится этот красавец? - обратился Бату-хан к
своим женам, глядевшим с верхней площадки.
- Это конь из сказки, изумительный и невиданный! -
воскликнули женщины. - Но мы хотим, чтобы новгородский гость
показал нам также своих ученых медведей.
Толмач перевел просьбу женщин. Олексич встал.
- Передай царевнам, что сейчас я покажу им моих питомцев.
Женщины радостно зашумели. Гаврила Олексич взглянул вверх.
Рядом с любимой женой Бату-хана, Юлдуз-Хатун, он увидел
девушку, в которой все было необычайно: продолговатые черные
сверкающие глаза казались драгоценными камнями. Над ними крыльями
бабочки трепетали длинные ресницы. Подрисованные темные брови
изогнутой линией тянулись от уха до уха. Маленький алый рот
загадочно улыбался. Заметив пристальный взгляд Олексича, она
протянула гибкую руку с ярко накрашенными ногтями к серебряной
вазе, выдернула оттуда розу на длинном стебле и бросила ее со
смехом молодому русскому послу.
Схватив на лету розу, Олексич прошептал, нагибаясь к толмачу:
- Что это еще за чаровница?
- Это одна из любимых танцовщиц повелителя Зербиэт-ханум. Она
не только танцовщица, но и соловей. Если джихангир отдаст ее тебе,
не вздумай отказываться, - голову потеряешь!
- Вот еще беда нежданная! - прошептал Олексич. Он приказал
своим дружинникам привести медведей и их расшевелить.
- А это не опасно? - спросил Бату-хан.
- В жизни многое опасно, - ответил Гаврила Олексич. - Но если
бояться опасности, то и победы не будет, да и жить не стоит!
- Хорошо сказал!
Старый одноглазый Субудай недовольно замотал головой и
крикнул:
- Прислать сюда десять наших пехлеванов,* пусть наготове!
Два русских дружинника расшевелили медведя, лежавшего на
подводе. Он сполз на землю, подхватил небольшое бревно и, держа
его на плече, подошел на задних лапах к тому месту, где находился
Бату-хан. Он осторожно опустил бревно на землю, затем сел,
размахивая передней лапой, как бы прося подачки.
Бату-хан через нукера передал медведю лепешку. Олексич
сказал:
- Сейчас, великий хан, этот медведь будет бороться с твоими
воинами. Прикажи, чтобы несколько твоих лучших силачей попробовали
свалить его на землю.
Гаврила Олексич сделал знак одному из своих дружинников. Тот
подошел.
- Кирша, постой около Мишки и проследи, чтобы он вел себя
пристойно.
По приказанию Субудая подошли к медведю три коренастых
монгольских нукера. Рядом стоял настороже дружинник Кирша и держал
в руке конец цепи, прикрепленный к ошейнику медведя. Он добродушно
сказал медведю:
- А ну-ка, Мишенька, покажи, как у нас в Новгороде козлы
бодаются.
Медведь вскочил и с такой неожиданной стремительностью
бросился к монголам, что они со всех ног пустились бежать по
двору, а зверь погнался за ними, звеня вырванной цепью, под
улюлюканье и хохот зрителей.
- Эй, Мишка! - закричал ратник. - Постой! Ступай ко мне!
Покажи теперь, как ты любишь свою хозяйку!
Медведь остановился, повернулся и вперевалку подошел к Кирше.
Став на задние лапы, он передние положил ему на плечи и розовым
языком облизал лицо.
Толмач громко переводил слова дружинника. Монголы приседали
от восторга, кричали "кху, кху!", а женщины на площадке хлопали в
ладоши, заливаясь звонким смехом.
Олексич сделал знак дружинникам, и они увели медведя обратно
к телеге. Жены Бату-хана сверху закричали: "Могут ли русские
багатуры бороться с привязанным к столбу большим медведем?"
- Отчего не попробовать! А что получится - увидим! - сказал
Олексич. - Эй, дружинники, отвяжите-ка Лешего и приведите сюда.
Вскоре огромный медведь неохотно приблизился к трону Бату-
хана. Он был на двух цепях: одна прикована к ошейнику, другая - к
широкому кожаному поясу. Шесть дружинников держали натянутые цепи,
чтобы медведь не подошел к татарскому владыке слишком близко.
Леший сел, мотая головой и сильно сопя, вдыхая незнакомые
запахи, и недоверчиво поглядывал на толпу маленькими злыми
глазками.
Кирша подошел к медведю, ударил его по плечу и отступил на
шаг.
- Эй, Леший! - сказал, ударяя медведя еще раз. - Зачем ты
вчера моего барана задрал? Давай обратно!
Зверь недовольно зарычал.
- Ты зачем прошлый год обидел мою бабку? Зачем задрал ее
петуха?
Медведь еще сильнее стал мотать головой, как бы отрицая
возводимую на него вину.
- Ты что головой мотаешь, ровно отнекиваешься? - шутливо
дразнил его Кирша. - Разве я не дело говорю? Давай бороться: кто
победит - тот и прав. Покажи свою силушку, ведь ты нынче к новому
хозяину переходишь. А ну-ка, вставай! - И ратник ткнул медведя
концом сапога.
Медведь обхватил лапами ногу Кирши; тот схватил его за уши, и
зверь оставил ногу. Он ловко поднялся на задние лапы и пошел,
покачиваясь, на отступавшего ратника.
Вдруг он стремительно бросился на медведя и обхватил ремень
на поясе. Страшным напряжением Кирша приподнял медведя и, поддев
плечом, сбросил на землю.
Медведь проворно вскочил и с диким ревом снова кинулся на
Киршу. Толпа замерла.
- Еще хочешь бороться? - сказал Кирша. - Ну, будем в обнимку.
Человек и медведь схватились крест-накрест и стали,
раскачиваясь, топтаться на месте. Ратник наступал на медведя и
вдруг быстрым неожиданным движением, сделав "подножку", опрокинул
его на землю.
По толпе пронесся крик ликования. Вытирая катившийся пот,
ратник спокойно отошел в сторону. Олексич тихо сказал дружинникам,
державшим концы цепей:
- Теперь привязывайте его к столбу, а то он и впрямь задерет
Киршу. Чую: серчать начал!
Дружинники оттянули цепи и намотали их вокруг столба.
Медведь, упираясь и задрав морду кверху, недовольно ворчал.
Оказавшись возле столба, он стал его царапать и трясти.
Бату-хан подозвал переводчика и что-то тихо спросил у него.
Толмач наклонился к уху Гаврилы Олексича:
- Наш великий джихангир очень доволен и хочет оказать,
милость тебе и твоим нукерам. Он спрашивает, чего жаждет твое
сердце. - И еще тише добавил: - Проси прекраснейшую розу его сада,
и он тебе ее отдаст.
Гаврила Олексич ему не ответил. Он быстро встал и,
обратившись к Бату-хану, горячо заговорил:
- Великий хан! Я видел твою столицу, которая начинает расти и
расцветать, как сказочный цветок. Здесь люди богатеют, а
отъезжающие гости разносят по свету рассказы о величии и славе
твоего имени. Но здесь же я увидел моих несчастных русских
братьев. Они высохли от голода и непосильных трудов: Многие из них
доживают последние дни. Ты можешь всех их сделать счастливыми, и
они будут до конца дней молиться о твоем благополучии.
- Какие твои братья? О ком ты говоришь? - спросил Бату-хан, и
брови его сдвинулись.
- Это наши русские пленные, которых твои храбрые войска
пригнали из наших разоренных городов и селений. Отпусти их на
родину!
Бату-хан молчал. Вдруг нежный голос прошептал:
- Исполни просьбу гостя, Саин-хан. Это принесет счастье.
Гаврила Олексич поднял глаза. Возле Бату-хана садилась на
широкий трон, расправляя пестрое шелковое платье, маленькая жена
Юлдуз-Хатун, а за нею стояла красавица половчанка с цветком в
зубах. Она теперь не смотрела на Олексича, а, опустив длинные
ресницы, только слегка улыбалась.
- Хорошо! - сказал Бату-хан. - Разрешаю тебе собрать часть
русских пленных. Ты сам же позаботишься, чтобы они спокойно
добрались до своей родины.
- Великий джихангир! - прервал его одноглазый Субудай. -
Вспоминаю твои слова: не ты ли хотел сделать особый полк из
пленных?
- Я не забыл об этом, - ответил Бату-хан. - Но ты, храбрый
батыр, обещай мне опрашивать каждого пленного: не хочет ли он
вступить в особый тумен, который пойдет вместе с моими войсками на
завоевание "вечерних стран". Каждый воин получит от меня и оружие,
и одежду, и коня, а в битвах разделит славу и добычу наравне с
моими батырами.
- Сегодня, великий джихангир, ты принес счастье не только
моим русским братьям, но и мне.
- Ты будешь дважды счастлив, - ответил Бату-хан. - Вскоре
поблизости от моего дворца для тебя будет поставлен шатер, в
котором ты найдешь лучший цветок моего сада - Зербиэт-ханум. Вот
она! - И он указал рукой на стоявшую неподалеку половецкую
красавицу.
По окончании торжественного приема Гаврила Олексич подошел к
молодому приветливому Абд ар-Рахману и спросил его:
ї Не знаешь ли ты, пресветлый хан, что сталось с нашим старым
воеводой Ратшей? Не вижу я его нигде.
Арабский посол не ответил и отвернулся.
- Князь новгородский Александр заранее послал его сюда, -
продолжал Гаврила Олексич, - чтобы обрадовать наших пленных
братьев, рассказать, что их не забывают, о них думают и шлют Бату-
хану дары для их выкупа.
- Плохое я слышал, очень плохое! - прошептал Абд ар-Рахман. -
Твой Ратша отказался выполнить волю Бату-хана, и за это джихангир
повелел заковать его, и я даже не знаю, жив ли он еще.
Глава четвертая. НАЗОЙЛИВЫЕ ПОСЕТИТЕЛИ
Гаврила Олексич долго не мог добиться следующего приема .у
грозного повелителя золотоордынцев. Наконец однажды, поздно
вечером, к нему в походный шатер, где он временно поселился,
явились два запыхавшихся Батыевых сановника со своим писарем.
Облаченные в парчовые халаты, они старались сохранить
благообразный, степенный вид, перебирая янтарные четки. Долго не
могли они отдышаться, сидя на пятках и вытирая лица концами
скрученных матерчатых поясов. Видно было, что присланные выполняли
какое-то ответственное поручение своего повелителя.
Олексич приказал распечатать сулею крепкого сладкого меда и
гостеприимно потчевал назойливых гостей: он сам наполнял большие
серебряные кубки, желая проникнуть в замыслы гостей и еще более в
те мысли, которые руководили их повелителем, приславшим этих
доверенных сановников.
Опытный толмач, побывавший прежде в плену у кипчаков,
изучивший кипчакскую речь и обхождение с татарами, сидел у входа и
старательно переводил все то, что говорили гости и что отвечал им
Гаврила Олексич, и все записывал. Он, как и они, не подозревал,
что Олексич, воспитанный при дворе Мстислава Удалого половецкими
нянюшками-рабынями, понимал кипчакскую речь.*
Оба сановника сперва спрашивали:
- Здоровы ли кони, на которых русский посол приехал? Сколько
дней он провел в дороге? Какие города проездом он посетил?
Разрушены ли эти города? Долго ли он там оставался? Здоров ли
скот, оставленный дома? Правда ли, что черно-бурые лисицы и бобры
бегают в русских городах и их ловят сетями? Сколько жен у
новгородского князя Алекс...
