Михаил Веллер. Не в ту дверь

      - Папочка, ну можно, я досмотрю кино, ну мо-ожно...
      - Ты видела его уже.
      - Ну и что, а все равно интересно.
      - И вообще кино это для взрослых.
      - Но я же все равно его видела.
      - Софочка, загони ты ее, наконец, спать! Половина одиннадцатого. Завтра опять трояк схватит.
      - А что я могу с ней сделать? Попробуй сам загони.
      - Чего я схвачу, ничего я не схвачу, я все давным-давно выучила.
      - И историю?
      - Д-да...
      - А ну вас всех, ей-богу. - Сухоруков поднялся с дивана и прошлепал на кухню. Плотно притворил дверь, закурил. Вытер со стола, постелил газетку и уселся дочитывать зыкинскую диссертацию. Зыкин длинно и нудно писал об элементах фольклора в поэзии Некрасова. Сухоруков, признаться, Некрасова не очень любил, а Зыкина - так просто не переваривал. Но отзыв следовало дать положительный; что, впрочем, упрощало дело.
      Теща взвизгнула в ванной. Опять краны перепутала.
      - Софочка! - сатанея, рявкнул Сухоруков.
      Жена заколотилась в дверь:
      - Что случилось, мама? Ты не упала? Что ты молчишь? Что с тобой?
      - А? Что? Что случилось - заволновалась теща. - Не слышу, у меня вода льется! Сейчас открою!
      Сухоруков вздохнул, поправил очки и уткнулся в рукопись, делая осторожные карандашные пометки. Один черт, на защите все пройдет благопристойно.
      Через полчаса он почувствовал щекочущее, неудержимое, сладкое желание утопить Зыкина в ванне. С наслаждением рисовал себе подробности убийства; в детективах Богомила Райнова они хорошо описаны.
      - Чай будешь пить? - спросила жена.
      - Пили ведь. Хотя... - он положил диссертацию на буфет. - Угомонились наследники?
      - Легли наконец.
      - Бабушка спит?
      - Читает.
      Чаек был тот еще. Настоящий чай Сухорукову не давали: вредно. Сердчишко, и верно, пошаливало.
      - Вера Ивановна сегодня складной зонтик продавала... - сказала жена.
      - За сколько?
      - Сорок.
      - Ну - ты купила?
      - Ага; деньги с получки отдам, - коснулась его рукой. - Я дежурю завтра, не забудь забрать Борьку из садика.
      Халатик был короткий; летний загар не сошел еще с нее.
      - Пойдем спать.
      - Я немного поработаю, Софочка. Ложись, я скоро.
      На цыпочках он прокрался в большую комнату...
      - Что ты там делаешь? - прошептала из спальни жена.
      - Статью надо посмотреть, - прошипел он... вытащил с дочкиной полки "Одиссею капитана Блада", затворился на кухне и принялся заваривать настоящий чай.
      Без двадцати двенадцать, когда Питер Блад готовился захватить испанский галеон, в дверь коротко позвонили.
      - Ничего себе! - Сухоруков удивленно снял очки.
      - Кто там? - тихо спросил он, пытаясь разглядеть визитера через глазок.
      За дверью неуверенно посопели.
      - Это я...
      - Поздновато, знаете. - Вроде юноша какой-то. - Кто - я.
      - Женя.
      Сухоруков снял цепочку и открыл дверь. Паренек со странноватой ожидающей улыбкой обмерил его портновским учитывающим взглядом. Под этим взглядом Сухоруков начал ощущать свою лысину, большой живот в пижамных штанах, дряблые руки.
      Паренек вздохнул, кашлянул и улыбнулся снова.
      - Вы - Сухоруков?
      - Ну, я... - с неотчетливым стыдом сказал Сухоруков, тщетно собираясь с мыслями...
      - Я - Женя. Не ждали?
      Этим вопросом - "не ждали" - он погасил возможную, вполне вероятную реакцию на свое появление, как гасят купол парашюта, который сейчас потащит по земле.
      - Ждал, - солгал Сухоруков. Говоря это, он верил, что лжет, хотя на самом деле, пожалуй, сказал правду. - Проходи. Вот тапочки... Ты с рюкзаком? Давай. Тихонько, перебудим всех.
      Он сунул обвисший рюкзак в угол, передумал, пристроил на столике у зеркала.
      - Я беспокою вас; поздно.
      - Ничего.
      - ...Опоздал самолет. Сезон я с геологами в партии работал; я только что из Якутска. Полевые, ясно, просадил до копейки. А дай, думаю, зайду. Меня давно подмывало... - Сейчас Женя улыбался предвкушающе (сколько у него, однако, улыбок, отметил Сухоруков). - Пока нашел вас в новом районе, - махнул рукой. - Переночевать-то позволите?
      - Из Якутска... - прошептал Сухоруков. - Так тебе сейчас... сколько же...
      - Двадцать два.
      - Боже мой. Двадцать два года...
      - Извините, где у вас туалет?
      - Вот; свет, ванная, полотенце - давай.
      Сухоруков зажег под чайником газ и стал выставлять еду из холодильника на стол. Принес из серванта, не дыша, боясь звякнуть, водку в хрустальном графине.
      - На кухне посидим, чтоб не будить, ладно? После я тебе в большой комнате постелю.
      - Ясно.
      - Голоден, конечно?
      - Ясно. О, чаек толковый! Старый любитель, а?
      - Жена запрещает, - посетовал Сухоруков. - Вечерком иногда и отвожу душу.
      - Ну, - сказал Женя, - со свиданьицем!
      Черту лысому такие свиданьица, хмыкнул про себя Сухоруков. Выпили.
      Ему было приятно смотреть, как Женя есть. Ладный такой, собранный, невесть как очутившийся в этой белой кухоньке.
      Ветчина исчезла вслед за котлетами, за ветчиной - сыр, шпроты, холодные оладьи, помидоры; вазочка из-под варенья переехала в раковину; чай пришлось заваривать дважды.
      - Горазд ты, брат, жрать, - подивился Сухоруков.
      - Уж коли браться!.. - Женя осоловел. Закурил, с усилием сделав глубокий вдох, чтоб затянуться. - Прилично питаетесь, - признал. - Хотя выглядеть могли бы лучше. В ваши сорок шесть распускаться нельзя, - осуждающе покачал головой.
      - Нельзя, - подтвердил Сухоруков.
      - Давай выпьем за тебя, Женя, - сказал он. - Я хочу выпить за тебя.
      В ванной долго стоял перед зеркалом, и руки его затряслись.
      Женя листал зыкинскую диссертацию.
      - Это что за ахинея? - поинтересовался он.
      - Да вот, - Сухоруков замялся, - отзыв писать надо.
      - Зачем? Таких слов и писать нельзя.
      - Шеф попросил, - брякнул Сухоруков.
      - Шеф? - удивился Женя.
      - Ну да... - Сухоруков потоптался и стал мыть посуду.
      - Какой шеф? - напряженно проговорил Женя.
      Остатки засахарившегося варенья не растворялись; открыл воду погорячей.
      - Сейчас... - (вазочка сверкала). Мысленно он не раз вел предстоящий разговор, да мало толку.
      - Понимаешь ли... - убрал вазочку на буфет. Подумал, что Женя на его месте обязательно постарался бы уронить ее, разбить якобы нечаянно - подобает при волнении. И это вызвало в нем чувство отеческого превосходства.
      - Шеф - заведующий кафедрой русской филологии.
      - А...
      - Я... я работаю на этой кафедре.
      - Та-ак, - словно взводимый курок.
      Тарелка выскользнула-таки из рук и треснула.
      - Вы женаты?
      - Да.
      - На ком?
      Голос Сухорукова отделился от него, звучал вне его.
      - В общем...
      Женя... Жизнь уходила из черт его лица.
      - Ты думал, наверное... (почему "наверное"? - мелькнуло) конечно, что я... Ты ее не знаешь.
      - ...
      - Я... обыкновенный человек. Нормальный. Н-не знаменитость. Не писатель. И все такое...
      Сухоруков закурил в тишине.
      - НЕТ!!.
      Грохот черных сапог.
      Дым пожарищ.
      Втоптанные в пепелища яблоневые лепестки.
      Задыхаясь, умирать под дождем.
      - Зачем ты пришел?
      - Должен ведь я был когда-нибудь прийти.
      Не возразишь...
      - И должен ведь я когда-нибудь уйти, - тихо пошел Женя в прихожую. Посмотрел непонимающе на снятые тапочки и обул свои разбитые башмаки.
      - Погоди... - Сухоруков тянулся вслед за своими пальцами к его плечу. - Погоди, - не решался коснуться. Знал: если Женя уйдет сейчас так - он теряет его навсегда. - Нам надо поговорить.
      - Поговорили. Вполне...
      - Я должен многое сказать тебе. Объяснить... Это тебе же надо. Тебе.
      - Нет, - сказал Женя. - Мне не надо.
      - Я прошу тебя, - прошептал Сухоруков. - Десять минут. Пожалуйста. По сигарете только выкурим. Да не разувайся ты.
      Сели в кухне, не глядя друг на друга.
      - Пить я не буду. - Женя отодвинул рюмку. Сухоруков выпил один.
      Произнес заготовленную фразу:
      - Понимаешь ли, Флобер писал когда-то молодому Мопассану: "Ничто в жизни не бывает ни так хорошо, ни так плохо, как люди обычно себе воображают". (Произнеся, ощутил некое сравнение, не в свою пользу.)
      - Так вам хорошо - или плохо? Или - средне? нормально?
      - А знаешь, - взвесив (в который раз), честно сказал Сухоруков, - пожалуй - хорошо.
      - И давно вам так... хорошо?..
      - Позволь тебе задать, - Сухоруков чувствовал себя в положении шахматиста, навязывающего партнеру заранее подготовленный вариант, - позволь тебе задать банальнейший вопрос: по-твоему, что такое хорошая жизнь? А?
      Ноль размышлений:
      - Уметь хотеть. Знать, чего хочешь. Добиваться этого.
      Остальное - шлак.
      Твердо сказал. Ой как твердо. (Мало бит).
      - Да-да, конечно-конечно, - хотеть, добиваться... А как насчет соизмерения желаний с возможностями?
      - Сделай - или сдохни, - говорили вроде англичане.
      - А если сделать не смог, а сдохнуть не захотел?
      - Тогда смени имя - закричал Жена.
      - Я - обычный - человек, - мирным голосом произнес Сухоруков.
      - ...Сменили все. Вывеска... осыпается...
      - И живу мерками обычного человека.
      - Ага. Семья, квартира, положение.
      - Ну, - Сухоруков поморщился, - начинается школьный диспут о мещанстве и романтике. Я думал, ты умнее.
      - Еще нет, - беззвучно.
      - ...Я отнял у вас много времени, - сделал Женя движение, чтобы встать. - Сколько сейчас?
      Сухоруков отстегнул с запястья массивный "Атлантик".
      - Возьми часы? - посмотрел Жене в глаза, улыбнулся (стараясь - поуверенней). - Хорошо ходят.
      "Атлантик" со стальным браслетом тикал между ними на столе.
      Курили.
      - Что делать думаешь, Женя? Теперь куда-нибудь к рыбакам податься, на траулер, в море?
      - Возможно.
      - Несерьезно это все.
      - Отчего же? Тысячи людей шкерят рыбу.
      - Для них это жизнь; а для тебя - туризм...
      - Ваше занятие лучше?
      - Пойми, Женечка, - вздохнул Сухоруков, - я же тебе добра желаю. Пойми - только добра.
      - Скверное это занятие, - пробормотал Женя, - всегда всех понимать. Быть умнее всех. Потом оказывается, ты же и виноват всегда.
      - Ты ведь хочешь писать. Тебе волей-неволей надо всех понимать.
      - Замечание с далеко идущими последствиями.
      - ...Пишешь?
      Пожатие плеч.
      - Рассчитываешь сделаться писателем?
      - Там видно будет.
      - Там уже видно! Слава, деньги, заграничные поездки... Господи, как старо, смешно, банально. Детство, романтика.
      - Я пробьюсь.
      - Я же говорю: детство, романтика. Куда пробьешься, откуда пробьешься? Что за военно-шахтерская терминология? Знаешь, что будет дальше? Мне-то известно.
      Дальше ты будешь - набирать "биографию" и лезть в печать. Напечатают, в конце концов. Примелькаешься, заведешь знакомства, станешь своим человеком. Годам к тридцати пяти издашь книгу. Кто-нибудь ее тихонько похвалит. Все.
      Тут-то тебя и прищемит. Ты честен и бездарен. И - прости - тщеславен. Безнадежное сочетание. Халтурить не захочешь, создать шедевры не сможешь.
      И устанешь от всего этого: безденежья, неуюта, одиночества, неуверенности в завтрашнем дне, от всех нелегких дрязг литераторского ремесла. И то, что ты сейчас с презрением считаешь рутиной: дом, семья, работа и зарплата, - то покажется берегом обетованным. Нормальная, повторяю, человеческая жизнь счастьем покажется - да так ведь оно и есть.
      ...Примерно так у меня и вышло. Учел бы ты, голубчик, опыт мой, что ли. Чем раньше покончишь со своими наполеоновскими планами - тем лучше. Честно признаться самому себе в поражении, смириться - трудно. На это тоже нужны силы. Постарайся найти в себе эти силы как можно раньше.
      - Спасибо за советик. Я уж лучше постараюсь найти в себе силы не смиряться.
      - Почему, - в отчаянии простонал Сухоруков, - почему ты не желаешь мне верить? я ли не читал твои опусы? мне ли тебя не понять! Послушай меня - и в сорок шесть ты при твоей энергии будешь хотя бы заведовать кафедрой - не то что я теперь... Ты должен мне верить.
      - Я должен вам верить, - медленно повторил Женя, глядя перед собой, - я готов поверить даже, что я бездарь; но почему... еще... когда вы женились? - Он навел взгляд на Сухорукова.
      - А... - сказал Сухоруков. - Двенадцать лет...
      - И раньше...
      - ...Она сама ушла от меня. Ты это хотел знать... Позднее я понял, что слишком много от нее требовал. Сильная любовь, видишь ли, накладывает на любимого большие обязательства, к которым тот обычно совершенно не готов. И еще... Ведь обладание любимым зачастую не избавляет от мук неразделенной любви.
      Женя поднял голову.
      - Резонер, - выпустил он сигаретный дым, кривя рот. - Я устал от ваших афоризмов, - пробарабанил пальцами по столу... - Неудачный обмен годов на цитаты.
      Нет, непробиваемое превосходство молодости исходило от него. Учить этого парнишку жизни было все равно что редактировать Бабеля.
      - Ничего себе в гости сходил. - Женя хмыкнул, улыбнулся.
      - Нет, - объявил он, не нравитесь вы мне.
      - Какой есть, - вздохнул Сухоруков, - что поделаешь.
      - Я пошел, - ответил Женя и протопал в прихожую.
      - Уже...
      - Пора мне. - Женя взял свой рюкзак. - Пора, - открыл дверь.
      - Заходи, - тупо сказал Сухоруков.
      - Ноги моей здесь не будет.
      - Ты не можешь думать обо мне плохо, - торопливо заговорил Сухоруков. - Совесть моя чиста. (Это была правда - почему сейчас он сам себе не верил?). Я все-таки сделал кое-что в науке. Дети у меня хорошие... (Что я несу? - ужаснулся он...).
      Женя рассмеялся, стоя уже на лестничной площадке.
      - Прощайте, Евгений Сергеевич. - Он сплюнул. - Ноги моей здесь не будет! - крикнул он и с грохотом захлопнул дверь.
      Проснулась жена.
      - Женя, - тихонько позвала она. - Что там у тебя?
      Никто не отвечал. Она накинула халат и вышла в кухню. Массивный стальной "Атлантик" тикал на белом пластике стола. Никого. В ванной и туалете - тоже.
      - Евгений, - позвала она. - Где ты, Женечка?
      Черта с два!
      Двадцатидвухлетний Женька Сухоруков, романтик, бабник, бродяга, размашисто шагал темной улицей, подкидывая на плече грязный рюкзак. Он посвистывал, покуривал, сплевывал сквозь зубы, улыбался, вдыхая ночную прохладу.
      - И флаги на бинты он не рвал, - с некоторым пафосом пробормотал он о себе в третьем лице, сворачивая к вокзалу. Его потери и обретения еще не прикидывались друг другом.