Всеслав Соло. Переодетые в чужие тела
страница №6
...ания в присутствии Ворбия,то, можно сказать о том, что ты говоришь правду, — сказал молодой человек и
призадумался. — Но, — оживляясь, снова возобновил он разговор, — тогда
почему ты говоришь, что это ампула смерти?
— Ампула может сработать в любой момент по желанию ее хозяина, Ворбия,
— сказала Юсман, — твое тело, в котором сейчас заключен в психушке
подлинный Миша, скоро умертвят.
— Ты знаешь, Виктория, хоть это и бесчеловечно, жестоко с моей
стороны..., но для меня это будет выгодно. Постой... Значит...
— Ты правильно догадался и решил эту про-стейшую задачку: они умертвят
и меня, — проговорила опечалено Юсман.
— Послушай, но этого же...нельзя допустить! — возмутился молодой
человек.
— Ты еще не все знаешь, Миша. Это еще не все.
— А что еще? — насторожился молодой человек.
— Ты не думал над тем, почему ты сейчас без этой ампулы?
— О чем ты, Виктория? Я тебя перестаю по-нимать.
— Сейчас поймешь, и хорошо поймешь, — раздражительно заговорила
Юсман, — Ворбий готовится занять твое место.
Наступила пауза.
— Как? Ворбий станет жить с Юленькой? Бред! — встревоженно вскричал
Миша. — Сейчас же перестань надо мной издеваться! — гневно потребовал
молодой человек и он озлобленно вскочил со стула и быстрыми шагами подошел к
окну, потом резко отвернулся от окна и посмо-трел на Юсман глазами, полными
молящей просьбы, глазами, которые будто пытались внушать Виктории
Леонидовне: "Забери, забери свои слова обратно".
— Не кипятись. Я же относительно спокойна, хотя моя угроза гораздо
ближе. Я все это тебе сейчас говорю, потому что мне нечего терять, говорю,
поддерживая надежду: совместно, может нам и удастся вырваться.
— Так значит, Ворбий, — сдерживая нарастающий очередной взрыв гнева в
себе, заговорил Миша, возвращаясь к столу и усаживаясь на свое прежнее
место, на стул, — Ворбий, — повторился он, — останется с Юлей?
— Нет.
— Ну, ты же только что мне это сказала! — произнес настороженно Миша.
Ему ожидалось, что вдруг все-таки все не так.
— С Юленькой останешься ты.
— Нет, Виктория, но ты непременно издеваешься надо мной, — с
некоторым облегчением сказал молодой человек.
— Да. С Юленькой останешься ты, а Ворбий останется со своей женой,
ложной Верой — это ее не настоящее имя, на самом деле ее зовут Карвелла.
— Вера — жена Ворбия? — удивился Миша.
— А что тебя здесь так удивляет! — восклик-нула Юсман, — я же тебе
уже сказала: никакая она не Вера, а Карвелла. Вера — псевдоним, ли-па. Это
не так существенно, оставим пока. Ты, наверное, хочешь знать, Миша, каким
образом, и почему я так говорю: ты остаешься с Юлей, а Ворбий с Карвеллой,
если Ворбий будет на твоем... — недоговорила Юсман.
— Постой! — остановил ее молодой человек, взволнованно вскрикнувши,
— Ворбий занимает... мое место..., а... Карвелла... Так? — переспросил
Миша.
— Да, — подтвердила Юсман, — Карвелла...
— А Карвелла, — продолжил молодой человек, — Займет...
— Юлино тело, — в свою очередь, не давши договорить молодому
человеку, будто подсказала Юсман.
— Ты знаешь, Виктория, это очень похоже на правду, хотя..., я очень бы
не хотел, чтобы это было и случилось именно так.
— Сейчас не ныть нужно, а в срочном порядке действовать, Миша, — я
устала тебя так называть, я буду говорить нормально.
— Хорошо, — чувствуя себя опустошенно, согласился молодой человек, --
только смотри, — будто спохватился он, — не ляпни при Юленьке или еще при
ком-нибудь! — предупредил он.
— Не волнуйся, Василий Федорович, к двойственности мне не привыкать.
— Ты говоришь — "действовать", но как? У тебя есть какие-то
соображения, план? — печально спросил молодой человек.
— Пока нет.
— Ну, вот видишь, — опечалившись еще больше, сказал профессор, словно
укорил.
— Это вовсе не должно означать, что мы будем сидеть сложа руки. Я
кое-что знаю о фирме, некоторые нюансы, и потом, я практически без особого
труда вхожа в кабинет Ворбия, естественно в его присутствии, но все же. Да,
я тебе забыла сказать, что Ворбий это все мне рассказал сам и заставил, как
он думает, стать его сообщником за мое право жить, пока существует его
соизволение.
— Мерзавец! — печально огрызнулся молодой человек. — И что ты должна
делать по его плану? Каким действующим лицом он тебя на-значил?
— Я должна быть всегда по возможности рядом с тобой и Юлей, доносить о
передвижениях ваших, так сказать, мыслей, чувств и тел, и прочее, что
прикажут.
— Как это гадко и абсолютно без правил, — подытожил профессор.
— Согласна. Ну, да так можно говорить нам долго и безрезультатно.
Короче, я предлагаю следующее: так как на сегодня мы не готовы с тобой
принять конкретное решение и приступить к его выполнению, то мы должны
встретиться, скажем дня через два три, я тебе позвоню, я подумаю за это
время и ты подумаешь тоже и тогда что-то решим. Нам не помешал бы для
результативности еще бы один человек, это было бы здорово. Конечно же,
неплохо было бы, если бы... — посвятить во все это... Юлю.
— Это исключено! — во мгновение взволновавшись, вскрикнул молодой
человек. — Мы сами все решим.
— Жаль. Но пусть будет, как ты хочешь.
Ворбий и Гермич
Ворбий находился в контактной комнате интегральной фирмы. Он
манипулировал у главного генератора, пощелкивая клавишами его спецпульта,
готовясь к очередному контакту с Гермичем, и по лицу Георгио Фатовича никак
нельзя было бы сказать, что этот человек чего-то боится или хоть каким-то
образом напуган, обременен ожиданием неведомого, остерегается возможного
случая — непоправимого. Нет. Его лицо ясно и четко выражало сейчас
непоколебимую уверенность, привычное спокойствие и даже, в некоторой
степени, приподнятость настроения.
Произведя подготовительные операции, которые занимали всегда не более,
чем минут десять-пятнадцать, Ворбий, все так же, улегся в известное
контактное кресло главного генератора и вскоре вышел на контакт с Гермичем.
— Адрес оказался неточным, — сказал ему Гермич.
— Да. Я уже знаю об этом, так сказать, из первых уст, Алекс прилично
напуган, и он теперь будет осторожнее.
— Ты принес уточнение координат?
— Нет. Да они и не нужны нам.
— Но зачем же тогда я делал это? — удивился Гермич.
— Достаточно, что ты напугал его, ты бы видел, какой он был сегодня
почти послушный барашек, — самодовольно сказал Ворбий.
— Хорошо. Что будем делать дальше? Я начинаю всерьез уставать здесь,
Ворбий.
— Именно для "дальше" я сюда и пришел, Гермич. Слушай меня
внимательно. Итак... Все остается в силе относительно того, что я тебе уже
гарантировал в прошлое мое посещение те-бя: ты обязательно займешь одежду
Алекса, а он окажется здесь, вместо тебя и будет пахать как папа Карло на
нас!
— О-о! Его так! — воскликнул восторженно Гермич.
— Не перебивай меня, — строго предупредил Гермича Ворбий.
— Молчу я. Говори, Ворбий, — заискивающе извинился Гермич.
— Так вот. Ты займешь одежду Маприя, но это все необходимо тщательно
подготовить и основательно обыграть, театрализировать. Как ты понимаешь,
Алекс не из тех профанов, которые могут сунуться в мышеловку прежде, чем не
подставит кому-нибудь подножку, чтобы в мышеловку угодил кто-нибудь другой
на его глазах и если обстоятельства будут позволять, брошенный в мышеловку,
парализует ее действие или это окажется не мышеловка, только тогда Алекс
сунется в нее сам, и вот здесь нам надо будет быть начеку — мышеловка
должна оказаться таковой и сработать, обязательно сработать! Это, голубчик
мой, наш литературно-поэтический сценарий. Теперь объясняю в первых
подробностях.
Как только я сочту нужным, срочно необходимым, а значит возможным по
укладке обстоятельств безошибочно, действительно располагающих, выказывающих
себя к успеху нашего дела, я выхожу сюда на очередной контакт и делаю посыл
Алексу на его энергопейджер, что якобы, я стал пленником Гермича, срочно
требуется твое, Алекс, участие и неотлагательная помощь.
Маприй, естественно, придя сюда, в контактную комнату — не поверит,
даже энергопейджеру. Он обязательно прозондирует пространство с помощью
главного генератора, потому что его, я не думаю, чтобы убедило присутствие
моего оставленного тела в кресле генератора. И когда Алекс убедится в том,
что в пространстве и в самом деле находятся двое, тогда, он к нам не пойдет
— это без сомнения, но войдет информативное общение — обязательно.
Потом я вернусь обратно в свою одежду, но для Маприя, здесь,
признаться, я расчитываю на свое знание профессиональное психологии и на
свои некоторые актерские данные, слава Богу, что голос менять не надо, а
только манеру поведения и логику изложения мыслей, так вот, здесь-то, для
Маприя в мою одежду должен вернуться Гермич, то есть ты.
Конечно же, на самом деле возвращусь я, но Алекс не должен об этом
догадаться! Видимо, он попытается, ложного, тебя как -то пристроить и лишь
только через некоторое время, когда дела фирмы потребуют от него очередного
контакта, он пойдет на него сам. Естественно, он не пошлет Гермича, который
в этом пока ничего не будет соображать и потребуется время на его
подготовку, да еще и не будет достаточного доверия, скорее страх к Гермичу.
А больше посылать будет некого. Маприй, обязательно сам, как это ему не
противно, но выйдет на контакт, с ложным, со мной, потому что на самом деле
ты его встретишь здесь, и вот тогда-то все и решится! Ты займешь одежду
Алекса, я тебе помогу в этом, и будешь преспокойненько жить-поживать, как
президент нашей фирмы, но тебе не надо будет что-то делать: живи как знаешь,
имей что хочешь — работать буду я.
Алекс — трус, и потом, я его прилично напугал новым прибором и прочим
— он исправно будет выполнять свои обязанности здесь, вместо тебя. Таковы
первичные детали нашего с тобой проекта, мой друг, Гермич. Тебе они
нравятся?
— Еще бы! Ты, Ворбий, пройдоха — хоть куда.
— Да, уж наверное, не пройдошливее тебя, Гермич: избежать смертной
казни, да еще иметь такую, сверкающую основательным блаженством богатства,
реальную и самую близкую, приближающуюся перспективу. Это — не каждому
дано!
Потом Ворбий выполнил еще ряд энергома-нипуляций, необходимых для нужд
существования интегральной фирмы, и вскоре оставил Гермича и, удаляясь из
контактной комнаты, подумал: " Гермич — просто болван! Болванка, легко
поддающаяся моей обработке".
У Георгио Фатовича было самодовольно-прекрасное настроение и оттого, он
то и дело, как бы сам для себя, оскаливал страшные улыбки, что смогли бы
насторожить любого, кто бы увидеть их смог, потому что выглядели они так,
будто Ворбий носил теперь на своих плечах невидимого всадника, который
поминутно, глубоко всаживал, больно, в своего носильщика — крючковатые
шпоры, но они вызывали вожделенный, рабский восторг у принимающего их удары.
Тень, отбрасывает тень
— Внимание!.. Включаю прием, отвечай!
— Я здесь.
— Хорошо. Вы встречались?
— Да.
— Понял тебя. Каков результат?
— Против тебя.
— Против — заметно или открыто?
— Открыто.
— Значит открыто — против меня.
— Да.
— А ты?
— А я — в друзьях и помощниках на той стороне!
— Ошибаешься.
— Почему?
— Мы тоже встречались.
— И что?
— Результат — против тебя.
— Заметно?
— Открыто.
— Вот, сука!
— Эмоции!
— Извини.
— Ладно. Слушай меня.
— Слушаю.
— Приказываю пока ждать.
— А скоро?
— Думаю, да. Оповещу.
— Сигнал?
— Лимоны любишь?
— Обожаю!
— Сигнал: дважды вкус лимона.
— Понятно.
— Повтори.
— "Дважды вкус лимона".
— Правильно. Жди.
— Буду начеку.
— Надеюсь. Вокруг спокойно?
— Сейчас уже начнет!
— Тогда все. Конец приема.
Последний обрывок судьбы
Юля продолжала читать отцовский дневник. Многое уже сегодня знала
девушка о папе. Ее настроение выровнялось и к изучению этих, рукописных
откровений, она сейчас относилась все больше как ученик, впивающийся глазами
и сознанием, забывающий обо всем на свете вокруг, в дорогой и любимый для
него учебник, в котором изложен жизненно необходимый для него предмет.
А то, что у Юлии возникало раньше, когда она получила случайную
возможность приступить к чтению первых страниц дневника: рыдающие истерики
чувств наплывами, истаскивающие до бессилия тело и душу, часто приводящие к
тупиковому оцепенению разум — этого теперь уже не было.
Дневник, с каждой страницей утрачивал, как замечала Юля,
последовательность, местами записи встречались все чаще, даже где-то наспех
изложенными, косноязычили.
"Порою, и это все чаще, мне кажется, что Юленька догадывается о моих
внутренних переживаниях. Но я говорю себе — нет! Этого не может, не должно
случиться, потому как, тогда... неведомо что произойдет. Если такое
случится, не дай-то Бог, то, я не знаю, во что все это, мое внутреннее
выльется и какие примет формы наружи, в реальности — я не знаю, трудно даже
предположить.
Лучше не думать об этом. Прочь скользкие мысли! Я все правильно делаю.
Я переспал с Юсман. Она узнала от меня о некоторых моих внутренних
переживаниях и мучениях по поводу моей дочери.
Юсман — сумасшедшая, хотя и кандидат психологических наук! Она мне
дала какой-то идиотский номер телефона, какой-то, не менее идиотской,
сумасшедшей фирмы. Проституцкий бред! Фантастический абсурд!..
Но я все-таки попробую туда позвонить, поскольку терять мне нечего.
Я посетил эту фирму. Ну, и что?! Не исключено, что Юсман в ту ночь
просто наврала или бредила.
Представитель фирмы все отрицает, но..., ка-жется..., не исключена
зацепка, может что-то и прояснится.
Миша. Интересный молодой человек. Ка-жется, это лучшая кандидатура, да
что-там, скорее бывает лучше, но она единственная — у меня совершенно нет
выбора, а в особенности, как я уже начинаю догадываться, мало времени. Надо
спешить и все обставить как подобается.
А если..., а вдруг, ничего не получится и я потеряю Юленьку?!
Нет. Все будет хорошо, говорю я себе и буду говорить только так и не
иначе.
Главная моя задача теперь заключена в том, чтобы они понравились
друг-другу. И в самом деле о существовании такой проблемы я еще не думал
всерьез, а надо было бы!
Откуда у меня дома появился этот журнал со статьей об этой фирме?!
Словно кто-то нарочно подбросил его. Кто? И зачем?
Слава Богу, мне думается, что я выкрутился и Юленька ничего не успела
понять или заподозрить.
Кажется, Мише Юленька в пору, по крайней мере симпатизирует — это
пол-дела.
Юленька не против этого молодого человека.
Господи, только бы мне все это выдержать!
Сегодня решающий день. Сейчас я обязательно дозвонюсь Мише и мы
встретимся. Там все готово, там — ждут, я не должен их подвести, и Миша не
должен подвести меня.
Юленька Мише нравится — этого достаточно, остальное неважно, потому
что самое главное, что я люблю Юленьку, а значит и Миша скоро будет любить
мою дочь, сегодня же так случится, произойдет!
И все-таки немного, но жаль этого молодого человека мне. Впрочем,
нельзя расслабляться. Передумать — это конец!
Юленьке Миша подходит, о Господи! Трудно такое осознавать и вытерпеть.
А вдруг как она в него влюблена?
Боже мой! Что я думаю?! Будто забываюсь на время, что именно так и
надо, чтобы она была влюблена в этого молодого человека.
Это мне мешает, старая привычка моего одинокого, скрытого влечения к
дочери.
Сегодня все меняется, все по-другому. Надо победить себя изнутри.
Зачем я пытаюсь представить себе то, как я играю короля в костюме
нищего — для этого необходимо иметь божественно-гениальный та-лант,
которого у меня нет. Ведь сыграть короля в костюме короля может и последний
дурак! Так, что же я боюсь тогда? Я не дурак и одевши кос-тюм короля, без
особого труда буду производить должное, соответствующее впечатление.Все
будет в порядке. Все будет так как надо.
Юля и я, Миша — будем всегда вместе. Это прекрасное время
приближается.
Однако, пора звонить.
Все."
Юля сидела на кожаном диване в кабинете отца в коротеньком домашнем
халате. По прочтении этих срок, она опустила дневник отца себе на обнаженные
колени и пристально задумалась.
Девушку мучила ускользающая от нее загадка: что стоит за этими,
последними строками дневника?
Странная метафора, в которой сказано отцом о, наверняка, что-то другое
выражающих, одеждах нищего и короля, — обеспокоила сердце дочери, и сейчас,
эта метафора, исподволь обнажала мутное, еще не разглядеть, (но что-то, вот
оно, есть), необъяснимое предчувствие того, что, несомненно, рядом лежащее,
даже обязательно знакомое, но еще не уличенное в чем-то, в каких-то
действиях, совершенных или совершаемых поступках.
"А может и так, на это тоже похоже: папа и в самом деле в последних
своих записях все больше выражается как человек, который не в себе.
Господи!" — думалось Юле.
И все-таки, изложенное на бумаге, не похоже на переломанно-перемешанные
мысли человека, теряющего, или потерявшего контроль собственного разума над
собой — ... не похоже..." — по-дытожила, рассуждая про себя Юля, --
"Тогда... Все должно, обязательно должно объясниться!.. Но как?..
Нет! Так больше продолжаться не может! Мне срочно необходимо увидеться
с папой. Да что это такое, наконец!
Какое они имеют право не допускать к нему меня?!" — разгоряченно
возмутилась девушка, произнеся последнюю фразу вслух, — "Сегодня же я
потребую свидания с ним и оно состоится! Или я разгромлю их лечебницу! --
агрессивно вскочивши с дивана, громко выкрикнула Юля в сторону, по
направлению воображаемого присутствия недоброжелателей, удерживающих ее
отца, и пригрозила им кулаком, — "Я разгром-лю вашу лечебницу! Вы
слышите?!" — прокричала она.
В отчаянии, девушка стала обозленно, истерично избивать кулаками
лежащую на диване пуховую подушку.
Вскоре она почувствовала усталость во всем теле. Тогда медленно она
прилегла на диван и обессиленно закрыла глаза.
Не через долго Юля уснула.
Внеплановое решение
— Новоявленный, глубокий вечер, — тихо проговорила Юля, всматриваясь
в настороженные тени, которые словно подползали под каждое фруктовое дерево
дворика дачи. — Интересно, — задумчиво сказала она.
— Что? — послышался негромко вопрос молодого человека. Миша устало
лежал поодаль от окна на растормошенной кровати.
— Тени своим рождением обязаны сегодня-шнему безоблачному небу и
полнолунию, Луне, но они будто прячутся, в самом деле, прячутся от своего
родителя. Интересно, не правда ли?
— Да, Юленька. Так всегда. Мы стараемся уйти от того, кому или чему
принадлежим собою. И это справедливо — размножение. Вечный процесс. Суть
любого движения и существования.
— А почему так? Почему не объединение? — предложила уточнить,
продолжая неподвижно стоять у окна, Юля.
— Тем и един Господь, что все размножается.
— Миша, — позвала Юля.
— Да, — отозвался молодой человек.
— Если бы я сейчас могла обернуться назад и увидеть папу. Ты... совсем
сказал как он. Не обижайся. Может, тебе покажется это глупым или
ненормальным, пусть даже так, но я, сейчас бы хотела оказаться с ним, здесь,
с моим отцом как с тобой. И я отдалась бы ему всей душой бы и... телом...
Извини... Миша... Порыв... Видимо, я слишком потрясена случившимся, --
жалобно сказала Юля и тут же отвернулась от окна и присмотрелась к молодому
человеку.
— Иди ко мне, Юленька, маленькая моя, — позвал ее Миша.
Юля подошла к молодому человеку в это время привставшему на кровати на
локтях, халат соскользнул с ее плеч и обнажилось гибкое женское тело — Юля
села так близко к Мише, что их лица, дыхания оказались друг против друга.
— Обними меня, папа, поцелуй. — мягко по-просила она.
— Не казни меня, Юленька, — заговорил молодой человек, исцеловывая ее
лицо, губы, глаза, — Любимая, нежная, — заботливо нашептывал он.
— Я твоя, ты хотел, я твоя, — будто бредила Юля... — Достаточно! --
неожиданно вскричала она и вскочила с кровати, вырвавшись из Мишиных
объятий. — Завтра же я иду к отцу! — решительно сказала Юля и уселась в
кресло-качалку в дальнем углу комнаты, и теперь молодой человек мог видеть
только ее раскачивающийся, белеющий наготой и окутанный полумраком, силуэт.
— Ты... действительно любишь меня? — через паузу, вкрадчиво спросил,
будто позвал Юлю Миша.
— Я должна видеть папу, — холодно и спокойно сказала в ответ она.
— Ты не ответила на вопрос, Юленька.
— Я люблю своего отца... в тебе.
— Как это? — отчетливо насторожился молодой человек.
— Ты меня..., я не смогу объяснить..., не поймешь правильно, как я
того бы хотела, Миша.
— Хорошо, — успокаиваясь в голосе, сказал молодой человек и присел на
кровати. — Пусть оно так, — подытожил он свое невмешательство. — И что ты
намерена предпринять?
— Я хочу видеть отца и все! — воскликнула не громко Юля. — Завтра же
я еду к нему. Ты должен мне сказать, где находится это заведение или же...,
я сама разыщу его, чего бы мне это не стоило.
Между ними, будто проснулась, ничего не соображая толком — не зная,
чью принять сторону и чей выражать интерес, озадаченная теперь пауза.
Юля ждала определенного ответа, от кото-рого, как сейчас понимал Миша,
определялись их дальнейшие отношения. Юля это понимала тоже.
— Что ж... — заговорил молодой человек, чувствуя, как продолжает
незримо присутствовать, словно прислушиваться, проснувшаяся пауза к
интонациям его зазвучавшего голоса. — Если ты не станешь возражать,
Юленька..., я сопровожу тебя завтра к твоему отцу.
— Да. Я хочу этого, — тут же согласилась она.
— Но я не могу поручиться за то, что нас пустят к нему, — словно
предлагая отказаться от подобной затеи, с интонацией надежды на это, сказал
Миша.
— Пусть... они только попробуют не пустить. — Злым шепотом
проговорила Юля, не обращая внимания на чувственный намек молодого человека.
— Я взорву это заведение, уничтожу.
И снова пауза, которая теперь, словно заметалась между молодыми людьми,
от одного к другому: одного пытаясь успокаивать — другого подталкивая,
убеждая говорить, а не молчать.
"Столько вымученных ожиданием лет, чтобы, в конечном итоге, прийти к
тому, что любимая, наконец-таки, — станет понимать меня, согласна принять
меня, но... прежнего, которого теперь нет и не может быть". — Думалось
Василию Федоровичу. — "Зловещая несправедливость!.. И ничего ведь,
действительно, не исправишь теперь, ничего... Она опять будет рядом, к этому
стремился, будет любить...но, не меня, и все же, меня! И от этого... еще
больнее. Еще бессердечнее уклад и милость судьбы, уходя от которой, можно
угодить не дальше, чем еще в большую боль и страдание...
Смирение. Вот чего не хватило, не хватает и сейчас. Будь она трижды
проклята, жажда, отнимающая глаза, но надежда..., только она не изменна,
если остался еще, хотя бы клочок разума в тупике моего положения! Ведь
остался... Я все понимаю, а значит... буду бороться, но теперь уже не так,
как я это делал раньше. У меня... выбора нет.
Надо идти и начинать все заново. Я уступил свое место и занял чужое. Я
дважды нарушил свое благополучие, нарушил судьбу, попытался исправить ее
ошибку в своих правилах. А у судьбы другая орфография! И мои правила
поставили лишнюю запятую..."
Миша нервно вскочил с кровати и подошел к окну. Он смотрел на
облуненный светом двор, на Луну, которой нечего было скрывать в своем
полнолунии. И он, впервые в своей жизни понимал, что он, и в самом деле --
Мертвяк, Аршиинкин-Мертвяк. Он понимал, что он уже действительно, и в самом
деле, мертв и что он сам закончил, оборвал свою жизнь там, в Интеграль-ной
фирме, и навсегда.
Он сейчас понимал, что уже принял бесповоротное решение о дальнейшем
своем существовании.
— Она взошла хрустально-молодою, — сказал Миша, не поворачиваясь к
Юле, всматриваясь в лунное небо.
— Кто? — не громко спросила Юля.
— Она..., взошла хрустально-молодою..., совсем, едва заметною, Луна,
— сказал молодой человек и глубоко, волнительно вздохнул. --
Висела долго хрупкой запятою.
Моей судьбы наверно в том вина...
Копил годами солнечную усталь
Я для раздумий, и пришли они...
Я понял, что воспитывая чувства,
Позволил мыслям одичать в тени...
Я до сих пор оглядываю дали,
Надеюсь, что зайду за горизонт!
Восходы все еще не отпылали,
Еще не оступался я с высот...
Отзапятаюсь. В жизни так ведется, --
Всегда над нами остается высь!
И в полный круг моя Луна сомкнется,
И так отпишет белой точкой жизнь...
— Чьи это строки? — спросила Юля.
— Я считаю, что строки принадлежат на тот момент, когда они звучат,
всегда тому, кто их читает, а вообще-то... — это строки вашего отца,
Юленька. Ты их наверняка не знала, совершенно случайно они оказались у меня.
— Ты говоришь так, что можно подумать, папа подарил тебе целую
тетрадку своих стихов, Миша. — будто укорила Юля.
— Нет. Не тетрадку, — загадочно проговорил Миша, продолжая смотреть
на Луну.
— Точка, — сказала Юля.
— Да. И она отписала его жизнь.
— Немедленно извинись, Миша, ты сказал какую-то гадость. Мой отец жив,
и он еще будет жить, слышишь! — потребовала Юля.
— Юленька! — будто опомнился молодой человек и отвернувшись от окна,
прошагал к белеющему силуэту в кресле. — Я просто оговорился, — жалобно
сказал он, припавши к Юлиным коленям и исцеловывая нежные ее руки. — Я
совсем не то имел ввиду. Я хотел сказать: отписала одну из частей его жизни,
но будут еще и другие. Прости меня, Юленька. Я проговорил это в каком-то
чертовом забытьи, прости.
— Мы действительно завтра идем? — спросила Юля, не наклоняясь к
Мишиным ласкам, будто отшатнувшаяся от них — так она сидела в кресле,
недоверчиво откинувшись на его спинку.
— Да. Я же сказал — Да! Сейчас же..., я позвоню Вере домой, прямо
сейчас! Я буду настой-чив. Она не откажет.
— Звони, — потребовал Юля.
Несколько секунд Миша продолжал сидеть оцепенело.
— Звони же! — настойчиво прикрикнула Юля.
— Конечно, — оживился молодой человек и тут же ловко встал во весь
рост на ноги и решительно прошел к журнальному столику у кровати, на котором
стоял телефон, сел на кровать, снял трубку с аппарата.
Не через долго, зазвучал его голос...
— Алло, — сказал он.
— Да, — ответили ему.
— Это вас беспокоит Миша. Будьте добры, пригласите к телефону Веру.
— Кто ее просит?
— Это я, Миша.
— Зачем вы звоните сюда? Этот номер для экстремального случая.
— Можете считать, что это именно так, Георгио Фатович. Позовите Веру.
— Вы что... не один? Ваша дочь рядом?
— Да.
— Весьма не осторожно, Василий Федорович, весьма. Вера!.. Возьми
трубку...
— Да. Я слушаю вас, Василий Федорович. Вы, наверно, беспокоитесь о
здоровье этого молодого человека. Пока он себя чувствует не плохо, смирился,
молчит...
— Перестаньте! Я не хочу об этом слышать.
— Тогда, зачем же вы звоните?
— Как хотите, Вера..., но завтра Юля должна увидеть своего отца.
— Что?! Свидание? Вы с ума сошли, Василий Федорович. Это исключено.
— Давайте без осложнений, Вера. Юля увидит отца, и это обязательно.
Увидит завтра.
— Вы что, пугаете?
— Я предупреждаю об обязательном.
— Извините, но... как по-вашему я это устрою?! Прикажете показывать
вашей дочери старого молодого человека, а говорить будете за него вы, или мы
ему заткнем рот?
— Как вам угодно.
— Нет. Вы определенно не в себе, Василий Федорович.
— Это вы угадали.
— Перестаньте острить! Я понимаю, что вы не можете справиться со своей
дочерью, и все заботы на этот счет пытаетесь свалить на меня. Мы так не
договаривались. Скажите Юле — нет. Или давайте, если вы так слабы,
пригласите ее к телефону: я ей все, что понадобится, объясню.
— Слушайте меня внимательно: завтра я и Юля будем у вас в клинике
ровно в одиннадцать часов. И я не хотел бы никаких осложнений, Ве-ра. До
завтра. Все.
Но Юля слышала только Мишин голос:
"Алло... Это вас беспокоит Миша. Будьте добры, пригласите к телефону
Веру... Это я, Ми-ша... Можете считать, что это именно так, Георгио Фатович.
Позовите Веру... Да... Перестаньте, я не хочу об этом слышать!.. Как хотите,
Вера..., но завтра Юля должна увидеть своего отца... Давайте без осложнений,
Вера. Юля увидит отца, и это обязательно. Увидит завтра... Я предупреждаю об
обязательном... Как вам угодно... Это вы угадали... Слушайте меня
внимательно: завтра я и Юля будем у вас в клинике ровно в одиннадцать часов.
И я не хотел бы никаких осложнений, Вера. До завтра. Все..."
Миша брезгливо бросил трубку на аппарат. У него было такое чувство, что
трубка может сейчас сама подлететь к его уху и он услышит какую-нибудь
гадость, против которой не в силах будет протестовать.
Молодой человек поторопился встать с кровати и отойти к окну, чтобы
успокоиться и не выказать, через возникшее волнение, для пристально следящей
за ним Юли какую-нибудь нежелательную догадку.
Неожиданно Василий Федорович почувст-вовал, что у него ничего не
получилось, когда он попытался вытереть пот со лба! Его правая рука
оставалась лежать на подоконнике неподвижно, а он совершенно точно понимал,
что поднял ее к лицу! "Что такое?!" — удивился и испугался он про себя. --
"Я могу поклясться, что моя рука сейчас поднята, но я вижу точно — она
осталась на подоконнике... Что это со мной? И голова немного закружилась.
Стоп. Надо успокоиться, взять себя в руки... Вот так. Руку на место.
Спокойно. Поднимаю ее: пошла... Слава Богу. Нельзя волноваться. Но почему
же?!" — возмутился он. — "Неудачная пересадка? Или... Так было надо?..
Юсман права: меня поместили временно... Во всяком случае, я теперь знаю, что
волноваться нельзя — тело начинает отставать от моих движений. Надо взять
себя в руки и ни в коем случае впредь не поддаваться более испугам или
неожиданным переживаниям".
— Все в порядке? — через некоторое время поинтересовалась Юля.
— Да. Все в порядке, Юленька. Завтра мы отправляемся в клинику.
— Но..., мне показалось, Вера не согласна?
— Это я беру на себя.
Юля встала из кресла и подойдя к молодому человеку, прижалась к его
спине:
— Спасибо, Миша, — сказала она и шепотом спросила, — Луна же,
правда, не отписала папину жизнь?
— Нет, Юленька.
Срочное ускорение дела
После того, как Вера переговорила по теле-фону с Аршиинкиным-Мертвяком,
пересаженным в тело Миши, когда, так поспешно и вызывающе, Василий Федорович
оставил Веру на телефонной линии, односторонне положивши трубку на аппарат,
Георгио Фатович, все подслушавший через наушники, быстро зашагал туда-сюда
по своему домашнему кабинету, в котором провел около часа в одиночестве.
— Слушай меня внимательно, Карвелла! — распорядительно заговорил он,
когда решил и объявился в проеме двери в комнате своей жены. — Сама судьба
нам готовит завтра сюрприз! — торжественно и обдуманно объявил он.
— Но, Фантик, — (так обычно называла Ворбия дома его жена),
обратилась к мужу Карвелла, пытаясь оправдаться, — я совершенно не знаю,
что мне делать? — в это время она сидела на диване и читала книгу, но
теперь Карвелла захлопнула ее и стала машинально, она побаивалась своего
мужа, ощупывать, поглаживать руками переплет книги, перекладывать книгу из
руки в руку.
...
— Завтра они придут оба, — Карвелла замерла, — придут сами и ничего
лучшего нельзя себе вообразить. Сами придут, понимаешь?!
— Ну, и что? — разочарованно разведя руками в стороны, растерянно
сказала жена и книга упала на пол. — Я лучше убью или спрячу этого
старикашку, нежели они увидят его! — обиженно сказала она.
— Зачем же так, — покачал неодобрительно головой Ворбий.
— А как же? Ну, я не знаю. Скажи мне, Фантик, что делать?
— Старикашку покажешь, — твердо приказал Ворбий. — Обязательно
покажешь.
— Постой, но... — хотела возразить Карвелла.
— Позже. Позже расскажу как именно, — остановил ее Георгио Фатович.
— Понятно, — согласилась она и приготовилась внимательно слушать
мужа.
— Завтра... — сказал, злорадно улыбаясь, Ворбий и выдержал небольшую
паузу, — ты сделаешь им уколы.
— Я стану молодой! — воскликнула Карвелла.
— Тише, Кара, — будто пригрозил Ворбий своей жене. — Не спугни такую
удачу.
Кара — так звал свою жену Карвеллу Вор-бий — обычно когда злился на
нее.
— Молчу и слушаю, — тут же определилась Карвелла.
Георгио Фатович, до сего момента, продол-жавший оставаться в дверном
проеме, скоро прошел в комнату к жене и, присевши рядом с ней на диван,
заговорил шепотом.
В тупике отчаяния
Миша сидел в своей палате, в клинике, на жесткой кушетке. Его всего --
чувственно противоречило как изнутри так и снаружи: молодой человек ощущал
себя, будто перепачканным, измазанным с ног до головы чужой,
приторно-вонючей блевотиной и от этого душу его выворачивало наизнанку,
вплоть до ощущения физической тошноты.
Он сидел на кушетке в состоянии большем, чем обманутый человек.
Первые дни его действительно рвало, в особенности после еды, но
постепенно, ему стало удаваться сдерживать рвотные позывы и в конце концов,
он силою воли заставил себя, научил — принимать пищу, не извергая ее
обратно в тарелку.
Миша сидел на жесткой кушетке и его отрывистые мысли и чувства, сейчас
походили скорее на пунктирные отрывистые линии, которые, словно пытались
отстреливать мутные, маячащие вдалеке и хохочущие над ним, ускользающие
мишени.
"Они!.. Кто они?!.." — отстреливал мишени Миша, — "За что же так?!!"
— раскачивался он из стороны в сторону, раскачивался не своим корпусом,
сидя на кушетке и крепко обхвативши не свою голову не своими руками, — "Я
презираю их, не-на-ви-жу!..
Профессор... Бесстыжий, подлый отец своей дочери!.. Как он мог? Меня...
Уничтожить так больно... За что?...
Это старое тело!.. Меня бросили в помойную... яму... Я искалечу его!..
Проклятый Аршиинкин-Мертвяк!.. Я... Смогу ли я убить сам се-бя?..
О-он... Теперь я...
Так вот же он!.. Негодяй!
Я тебя сейчас проучу!.. Я буду бить тебя больно, сильно... пока не
убью!
Получай! А-а!!
Еще! А-а!!" — остервенело вскочивши с кушетки на ноги, стал избивать
себя Миша.
Он бросал тело Аршиинкина-Мертвяка на стены и оно ударялось и падало
навзничь на пол. Но снова поднималось и снова ударялось...
В палату вбежали два здоровенных медбрата в белых халатах и они ловко
одели на пожилого мужчину, избивающего себя, смирительную рубашку.
— Я его бью! — кричал мужчина, запелено-ванный в смирительную рубашку
и опрокинутый на кушетку, изворачиваясь, будто перевер-нутая с лапок на
спину гусеница, пытаясь осво-бодиться. — Я ненавижу его!
Пришла Вера со шприцем в руках. Она сделала пациенту какой-то укол и он
стал успокаиваться и уже, тихо теперь и безнадежно-спокойно проговорил:
— Жаль только, что больно не ему, а мне...
— и пациент уснул.
— Поспи, — сказала уснувшему, когда медбратья уже вышли из палаты,
надменно улыбнувшись Вера, — скоро я тебя освобожу,-- как-то ласково и
заботливо добавила она.
Клиника
Юля и Миша свернули в переулок. Они шли молча и не очень быстро, но в
их неторопливости отчетливо понималась, виделась решительность и правота.
Таким шагом обычно приближаются к дому человека-должника, к дому, где
тебе обязаны и должны, но надо быть начеку, настороже, потому что могут и
обмануть или чем-то разжалобить, отвлечь и выклянчить совершенно
нежелательную отсрочку отдачи долга.
— Это здесь, — сказал, притормаживая шаг, молодой человек.
Оба они остановились.
— В этом доме? — уточнила Юля.
— Да, — подтвердил Миша. — Вход со двора.
Они прошли через едва приоткрытые высокие металлические в подтеках
ржавчины ворота, над которыми сверху, и вообще, далее по переулку, вдоль
всего кирпичного забора, Юля мельком обратила на это внимание, протянулась
многорядно колючая проволока.
Со двора кирпичный, четырехэтажный дом, в котором располагалась
клиника, выглядел довольно старым зданием: по, хотя и крепким на вид, стенам
змеино расползались трещины, множество выщерблин в фундаменте. Неприятно
бросались в глаза прочные сети решеток на всех окнах.
Юля и Миша прошли во внутрь здания и ме-таллическая дверь, будто
протяжно огрызаясь на своих петлях, тут же потянулась толстенной пружиной,
вмонтированной в стену и закрылась за ними.
Тяжелым и душным воспринималось освещение в маленьком фойе:
трансформаторно гудели несколько пыльно-желтеющих люминесцентных ламп,
нервируя и ущемляя сосредоточенность и заставляя большую часть внимания
посетителя обращать на себя, словно отвлекая, по чьему-то намерению, от
чего-то другого, что не должны замечать.
Сразу у двери на выступающей барельефом из стены колонне, висел
телефонный аппарат местного значения. Его трубка была вся залацкана,
замусолена так, что создавалось впечатление, будто ее снимало с аппарата
множество людей, перекладывая перед этим сально истекающий жиром пирожок из
одной руки в другую.
Миша, гадливо поморщившись, двумя паль-цами снял трубку с аппарата,
мизинцем, словно отковыривая болячки, набрал несколько цифр на телефонной
рулетке и не прислонил трубку к лицу, а придержал ее навесу возле уха.
— Алло! — громко сказал он в трубку и покосился в сторону стоящей
рядом с ним и пе-реминающейся с ноги на ногу Юли, она тоже взглянула на
Мишу, — этот гул... — досадно проговорил он и недовольно, едва покачав
головой, снова прокричал в трубку: — Алло! Вы меня слышите?!... Мне нужно
Веру... Мы пришли... Здесь, внизу... Ждем, — окончил он короткий разговор и
брезгливо положил трубку на аппарат.
— Все в порядке? — спросила у него Юля.
— Да. Вера скоро спустится за нами, — ответил он, — только знаешь,
Юленька...
— Что?
— Я туда не пойду, наверх. Я подожду тебя на улице.
— Но почему же? — немного насторожилась она.
— Так будет лучше, — сказал Миша.
— Хорошо. Как знаешь, — согласилась Юля, но посмотрела в глаза
молодого человека просительно, словно выискивая в них необходимую поддержку.
— Так... действительно будет лучше, Юленька, — еще раз повторил,
чувствуя себя неловко, Миша.
— Да. Конечно. Ты прав. Это же мой отец, — печально проговорила она и
отвернулась от молодого человека и стала выжидательно смотреть в сторону еще
одной двери, расположенной в фойе, но ведущей, как понималось, в глубины
палат и лабораторий клиники, откуда и должна была скоро выйти Вера.
Не через долго, в фойе появилась Вера: на ней был одет белый халат и
такая же белая, жестко накрахмаленная, шапочка, на согнутой в локте левой
руке у нее висело еще два, изрядно помятых, больничных халата.
Вера подошла к ожидающим ее Юле и Мише и суетливо, громко заговорила в
укорительном тоне.
— Что это вы переполох устраиваете, господа?! А?! — сказала она. --
Сознайтесь, молодые люди, что вы совершенно не выдержаны, торопитесь жить!
Возьмите, оденьте халаты, — она протянула Мише оба халата.
Молодой человек принял из ее рук только один халат и помог Юле одеть
его.
— Вот, еще один, одевайте Миша, — будто приказывала Вера, протягивая
оставшийся в ее руках больничный халат молодому человеку.
Юля и Миша переглянулись: у Юли про-мелькнула надежда, что Миша
все-таки пойдет с ней.
— Я подожду Юлю на улице, — решительно сказал Миша Вере не отрывая
своего взгляда от Юли.
— Как же так? — озадачилась Вера, — я и два халата принесла и... --
еще что-то хотела сказать она, но передумала и смолчала. У нее был теперь
недовольный вид.
— Идемте, — перехватывая инициативу и обиженно отворачиваясь от Миши,
сказала Вере Юля.
Когда Юля уже скрылась в проеме той самой двери, через которую
объявилась в фойе Вера, отставшая от Юли, Вера, на мгновение
приостановившись у той же двери, озлобленно и, как показалось Мише,
испуганно посмотрела в его сторону.
"Мерзавцы!" — думал про себя Василий Федорович, — "Какие все-таки
Мерзавцы! Столько отхватили от меня денег, а в результате..." — тяжело
вздохнул он, — "А в результате готовятся умертвить меня и мою дочь,
Юленьку... Но я могу постоять за себя!" — и молодой человек смачно сплюнул
на пол. И тут он снова почувствовал неладное в своих ощущениях: он точно
понимал, что плюнул на пол, но оказалось, что слюна лишь изо рта выступила
сочно на его губах и испачкала подбородок так, как это могло бы случиться,
если попытаться плюнуть против сильного ветра. Мишины губы не подчинились
Аршиинкину-Мертвяку.
"Я снова разволновался". — заметил для се-бя Василий Федорович. --
"Необходимо быть еще бдительнее и осторожнее. Это тело способно выходить
из-под моего контроля". И он вытер носовым платком влажный подбородок и
вышел во двор клиники.
Юля поднималась по чисто вымытым сту-пенькам лестничными пролетами.
Такое явилось весьма контрастным! Заброшенное фойе, там, внизу и чистота
здесь — это удивило.
Еще там, на втором этаже, Юлю обогнала Вера.
— Нам на четвертый, — чем-то обеспокоенная, сказала она.
Когда они поднялись на четвертый этаж, то оказались на лестничной
площадке, вымощенной коричневой плиткой, тогда, немного, ничего друг другу
не говоря, отдышавшись, вошли они в протяженный по обе стороны коридор,
завернули направо и прошли по этому коридору в самый его конец.
Здесь Вера достала у себя из накладного бокового кармана халата ключ и
открыла дверь, в которую упирался коридор.
— Проходите, — сказала Вера и приказом добавила: — садитесь на стул
и ждите.
— Папа придет сюда? — поинтересовалась взволнованно Юля.
— Вашего отца скоро приведут. Ждите здесь, в этой комнате, --
требовательно прозвучал Верин голос, и Вера ушла по направлению в
про-тивоположную сторону коридора.
Несколько секунд Юля стояла у двери, ис-подволь наблюдая за удаляющейся
по коридору Верой. Наконец, она решительно потянула дверь за ручку на себя и
та очень легко открылась.
Юля вошла в предложенную комнату и не спеша прикрыла дверь за собой.
Комната была не большой, без окон, практически без мебели, освещена
по-домашнему люстрой: лакированный паркет пола, выбеленный потолок, только
один-единственный стул, одна стена была полностью закрыта тяжелой шторой
серого цвета из плотного материала, остальные стены обклеены мелкого
травяного рисунка обоями.
"Но почему же один стул?" — удивляясь, подумала Юля, приседая на него,
— "Сейчас придет уже папа". — сказала она вслух сама для себя, — "Какая
бедность или не предусмотрительность! На чем же мы будем сидеть?"
Минут через десять, дверь в комнату приоткрылась и в проеме показалась
Вера, но она не стала входить в комнату. Выглядела Вера довольно растрепанно
и как-то, внутренне настороже.
— Еще попрошу вас подождать одну минуточку, — обратилась она к Юле.
— Сейчас начнется свидание, — объявила она и снова, так же неожиданно, как
и появилась, скрылась в коридоре, прикрыв за собою дверь.
Юля опять осталась одна в комнате.
"Она как-то странно выглядит" — подумала Юля в адрес удалившейся Веры.
— "Скорей бы уже пришел папа. Может, мне удастся забрать его сегодня домой!
Во всяком случае, я попытаюсь это сделать".
И тут, совершенно неожиданно, так, что да-же напугало Юлю, массивная
штора, прикрывавшая одну из стен, стала медленно, под жуж-жание, видимо
электромотора, отодвигаться в сторону двери и перед Юлей, вскоре, открылось
удивительное зрелище, которое заставило ее испытать в первые мгновения боль
и бессилие, и пораженная увиденным, Юля оцепенела всем телом и, будто
обронила на пол радость ожидания встречи с отцом.
— Папа? — только и смогла она вымолвить вопросительно.
Но отец ее слышать не мог, и она не могла слышать его.
Когда отодвинулась штора, то она открыла возможность видеть, как
оказалось, соседнюю комнату, видеть и только, потому что обе комнаты были
разделены между собой двойным и толстым стеклом.
Аршиинкин-Мертвяк сидел в противопо-ложной, соседней комнате в кресле:
волосы его были выбриты налысо, на нем была одета сми-рительная рубашка и
туго завязаны ее длинные рукава.
В дверях его комнаты стоял, скрестивши ру-ки на животе, в
надменно-жестоких чертах лица санитар в таком же белом халате, что и у Веры
и с накрахмаленной шапочкой на голове.
Пациент в смирительной рубашке тоже увидел Юлю, и тут же заерзал в
кресле, пытаясь освободиться от наложенных на него больничных пут. Он что-то
кричал, говорил, но не было слышно, что именно.
Потом, на некоторое время, он успокоился и стал жалобно смотреть на
Юлю. Его глаза теперь стали настораживать дочь. Они совершенно не выражали
папу.
— Папа, — тихо позвала Юля отца, выходя из оцепенения.
Она, медленно поднялась со стула, машинально взяла этот стул за спинку
и перенесла его ближе к, поражающему ее, окну свиданий.
Юля снова присела на стул, но теперь возле самого окна и оперлась
ладонями на стекло и прильнула к нему лбом.
— Папа, — позвала она еще раз.
— Ты что же, ничего не знаешь, или так же как и они притворяешься,
сволочь! — прозвучало, но, лишь только увидела и поняла Юля, что сейчас:
неистово о чем-то вскричал ее отец там, в комнате за стеклом, но она не
могла слышать о чем. — Ненавижу! — продолжал громко выкрикивать Миша в
соседней комнате, опять заерзавши в кресле. — Вы — сделали меня этой
развалиной, стариком! Твой, негодяй, папа! Это он! Зачем ты пришла сюда,
сволочь?! Посочувствовать!?
Юля вздрогнула, когда до ее плеча кто-то дотронулся. Тут же, она
обернулась назад: возле нее стояла Вера.
— Придется пока так, милочка, — ехидно сказала Вера. — Видите какой
он буйный.
— Вы не имеете права так..., — запнувшись от ярости, — обращаться с
моим отцом! — громко и требовательно сказала Юля.
— А как же по-вашему? Пусть он себе все крушит? Да он же и вас прибьет
— только допусти!
— Это... бесчеловечно, — разбито произнес-ла Юля.
— Извините, но у нас инструкции. Все как полагается. Ничего лишнего мы
не делаем.
— Я прошу вас, пожалуйста, пусть уйдет этот санитар, он мне мешает
видеться с папой и вы... уйдите, Вера.
— Ну, это можно, — снисходительно согласилась Вера. — Может еще что?
— спросила она.
— Да, — сказала Юля.
— И что же?
— Отвяжите папу хотя бы от кресла, пусть он, если захочет, будет
способен подойти к окну.
— И это можно устроить, — все так же снисходительно определилась
Вера. — Для вас это ничем не грозит — стекло бронированное, --
предупредительно добавила она и поспешила удалиться из комнаты, оставивши
Юлю одну.
Вскоре Юля увидела, как санитара вызвали из комнаты, потом, через
несколько мгновений, он снова вернулся, отвязал отца от кресла и снова вышел
из комнаты.
Папа, так же как и она, Юля, оставался теперь один в комнате напротив.
Тогда Юля стала делать пригласительные жесты руками, подзывая,
предлагая папе подняться из кресла и поближе подойти к окну свиданий.
Некоторое время, отец, как казалось Юле, не обращал внимания, возможно
не понимал ее или же просто не желал подходить близко, и тогда Юля, стала
беззвучно для отца плакать — по ее щекам потекли слезы.
Наконец, отец медленно поднялся из кресла, постоял возле него, словно
удерживая равновесие тела, было едва заметно, как он покачнулся несколько
раз.
И все же он подошел, приблизился почти вплотную к стеклу, на которое,
со своей стороны, снова прилегла ладонями и лбом Юля.
— Папочка мой, папа, — нашептывала она и целовала стекло.
— Ты что же... — проговорил в замешательстве Миша со своей стороны
окна, — действительно ничего не знаешь?
— Я люблю тебя, папа, — продолжала шептать она.
И тут Юля стала медленно писать пальцем на стекле невидимые, но если
присмотреться, то можно было разобрать, буквы, она старалась как можно
отчетливее выводить каждую из них.
Итак, она написала: п..а..п..а..я..т..е..б..я..л-..ю..б..л..ю. И Миша
одобрительно покивал ей в ответ головой, подавая таким образом знак, что он
понял написанное.
Тогда Юля жестами предложила отцу про-делать то же самое, что и она на
стекле — ответить. И папа снова покивал одобрительно головой в знак
согласия.
— Он меня понимает! — не удержавшись, во-скликнула Юля. Но тут же
осеклась и осмотрелась по сторонам, потому что ее могли услышать и помешать.
В свою очередь, Миша стал выводить на стекле носом тоже буквы. Их
труднее было узнавать, но Юля, чтобы понять отца, максимально напрягала свои
глаза, отслеживая невидимые линии:
я..н..е..т..в..о..й..о..т..е..ц..я..м..и..ш..а — прочитала она.
— Ты, — молча, произнесла только губами и как можно отчетливее Юля,
— Миша? Да? — подкивнула она головой.
— Да, — тоже подкивнул головой Миша. — Я Миша, — тоже произнес он
губами.
— Пора заканчивать, милочка! — вздрогнула Юля от внезапно возникшего
голоса в тишине комнаты, обратившегося к ней — это была Вера: она стояла у
самого входа.
Юля увидела, как в комнату отца вошел са-нитар и тут же штора стала
закрываться и Юля медленно пошла вп...
