Всеслав Соло. Переодетые в чужие тела
страница №3
... оченьбедствовал в молодости), весьма часто спасало его, выводило из очередной
авантюры, но и мешало нередко, когда, все-таки срывалась совершенно явная
для него выгода. Отсюда удивительная стабильность Алекса Маприя сочеталась с
его абсолютной непредсказуемостью.
— Добрый вечер, Алекс, — с убедительной вежливостью приветствовал
основного владельца фирмы Ворбий.
— Добрый, Георгио Фатович, — коротко ответил Маприй, --
присаживайтесь, пожалуйста в кресло, — предложил он и, пока Ворбий занимал
указанное кресло, спросил: — проблема при вас?
— Проблемы возникают от действий, — сказал Ворбий, — а действия пока
еще не произошло, оно предполагается.
— Что ж, выкладывайте, — снисходительно согласился шеф.
В кабинете Президента фирмы, Алекса Маприя, почти всегда звучала тихая,
невидимая музыка, она и сейчас напоминала о своем присутствии и в не ярком
освещении нескольких настенных бра и при свежем, постоянно
кондиционирующемся воздухе было уютно и загадочно, хотелось говорить
медленно и обдуманно.
— Вы прекрасно знаете, Алекс, — заговорил неторопливо Георгио
Фатович, — я никогда не был сторонником поспешных выводов, а тем более
подвижником активизации необдуманных действий, и уже совсем никто меня не
сможет упрекнуть в излишней инициативе. Не так ли?
— Так, господин Ворбий, — коротко ответил и тем остановил дальнейшее
приближение к теме разговора шеф. — Меня интересует суть. Если можно
короче: что вы хотите предложить, Георгио? — и его взгляд корыстно метнулся
в сторону компаньона.
— Есть один уважаемый человек, он — профессор, достаточно богатый, но
пожилой, живет один на один со своей дочерью и влюблен в нее до безумия,
потому что она похожа во всем, как выражался он сам, на его, давно ушедшую
безвременно, жену.
— Ну, и что? — возмутился было Маприй о напрасно теряемом времени на
этот разговор.
— Все так и есть. Я тоже подумал в начале приблизительно так же: "Ну и
что?"
— Ну, так и в самом деле: ну и что и с того? — немного успокаиваясь,
но поерзывая в своем роскошном рабочем кресле, будто отыскивая среди колючек
не колючее место, настоятельно переспросил Маприй. — Как он появился у вас
на приеме? — внезапно более заинтересованно уточнил он.
— Обратиться к нам в фирму ему рекомендовал один из наших рабов, --
ответил Ворбий.
— Ну и все-таки, что? — сказал Алекс.
— Здесь дело обстоит так: либо нам придется сделать профессору то, что
ему надо, либо нам придется оказать ему услугу — умертвить его, по
последнему поводу подготовительные операции я уже, на всякий случай,
предусмотрительно произвел.
— Откуда угроза? — начиная нервничать, спросил Маприй.
— Тот раб, что рекомендовал профессору нашу фирму, проговорился о
своем прошлом и, видимо, насколько я понял из настроения профессора,
намекнул ему о возможности иной помощи, нежели когда-то помогли мы этому
рабу.
— Понятно, — определялся в своей позиции Алекс.
— Все бы ничего, да сами понимаете...
— Надеюсь, он уже мертв? — тут же уточнил Маприй у Георгио Фатовича,
не давши ему договорить.
— Есть интересная идея, Алекс.
— Постойте с идеей, вы что, хотите сказать, что этот раб еще жив? --
опершись на стол правой рукой и немного наклонившись корпусом в сторону
компаньона, потребовал всем своим видом и беглой, упругой интонацией голоса
немедленного ответа шеф.
— Я же должен был...
— Жив или нет, говорите?!
— Пока еще, да, — как можно мягче сказал Ворбий.
— Что-о?.. — Маприй не выдержал и вскочил из-за стола, его кресло
откатилось в сторону и приглушенно стукнулось о стенку. Маприй, яростно и
беспорядочно зашагал по кабинету, он бросал то и дело в сторону своего
компаньона выразительно злые взгляды.
— Я пока еще не выполнил инструкцию только потому лишь, что идея... --
попытался оправдаться Ворбий, но его снова оборвали.
— К черту идею! — вскричал Маприй, — вы только что сказали о своей
рабочей порядочности, и тут же, оказывается, проявили глупую, извините --
дурацкую инициативу и оставили в живых проболтавшегося раба!
— Он обязательно будет уничтожен, я вам об этом говорю с полной
ответственностью.
— Так сделайте это немедленно! — прошипел сквозь зубы Маприй и снова
подкатил кресло к своему столу и, напружинившись, уселся в него. — Ну? --
вопросительно сказал он.
— Мне можно все-таки объяснить идею? — будто попросился Георгио
Фатович.
— Только в двух словах, — решительно и огорченно определился Маприй.
— Мы делали только перевертышей и на этом неплохо зарабатывали.
— Конкретнее, — поторопил шеф.
— Что, если мы предоставим профессору, о котором я уже говорил, новое
тело, молодое, и хорошо заработаем! Думается мне, что подобной клиентуры
гораздо больше, чем нашей сегодняшней и завязок меньше.
— Вы, как я понимаю, предлагаете убийства?
— Почему же так!? Молодых парней и девушек, особенно воспитанников
детских домов, у которых совершенно не имеется родственников — громадное
для нас количество!.. Их тела будут продолжать существовать, а изношенные
тела наших клиентов совершенно официально будут захораниваться. Конечно же,
здесь есть принцип нарушения добровольности с одной стороны, но это будет
оправдываться громадной и мгновенной прибылью.
— Хорошо. А секретность? Где гарантия, что не проболтаются?
— Это все можно хорошо подать.
— Нет.
— Это ваш окончательный ответ, Алекс?
— Естественно, вы только отобрали у меня время.
— И вы даже не хотите подумать и все взвесить?
— Взвешивают, когда есть что взвешивать.
— Что ж... Я очень сожалею перед вами за мое разгулявшееся
воображение, и очень прошу простить меня, Алекс...
— Когда этот раб будет уничтожен? — строго уточнил Маприй.
— Я сейчас же отдам команду, — сказал в некоторой задумчивости
Ворбий.
— Поторопитесь, — приказал Маприй, — я думаю, вас не устроит жить в
отставке на проценты фирмы?
— Алекс, вы можете абсолютно не волноваться. Я больше не потревожу вас
по пустякам, а с рабом будет покончено немедленно.
— Только многолетняя совместная работа позволяет мне надеяться на это,
— сказал Маприй, — во всяком случае, я вам верю..., пока, — подчеркнул
шеф последнее слово.
— Я вам тоже. Ваша дальновидность всегда превосходит мои ожидания, --
попытался перейти на сердечность Ворбий.
— Честно говоря, вы все-таки хитроватый человек, Георгио, и если бы не
уважение к вам, сами знаете от кого идущее, я...
— Во всяком случае идея фирмы принадлежит мне, — спокойно, будто
поднапомнив, сказал Ворбий.
— Но начальный капитал мой, — тут же парировал Маприй.
— Да, — согласился Георгио Фатович. — И потому нам работать вместе,
а не отставлять друг друга. До свидания, Алекс. — Ворбий ушел.
Тайный разговор
Профессор Аршиинкин-Мертвяк проходил по одному из университетских
коридоров, как вдруг он заметил среди толчеи студентов знакомое лицо.
Это была кандидат психологических наук Виктория Леонидовна Юсман.
"Бондаревски Юрий Анатольевич"... — прозвучало как самое свежее
впечатление в голове Василия Федоровича. Юсман не замечала его присутствия
поодаль в коридоре, или делала вид, что не замечает, а профессор продолжал
пристально высвечивать своим неотступным взглядом таинственную женщину.
Но вот, несомненно, ему не показалось, Виктория Леонидовна подала знак
своему наблюдателю: большим пальцем правой руки она, через собственное
плечо, несколько раз, отчетливо указала на дверь кафедры и вскоре скрылась
за ней, и студенты разошлись кто куда.
Профессор нерешительно направился к двери кафедры и с робостью студента
постучался в нее. Не дожидаясь приглашения, он сам открыл дверь и вошел на
кафедру.
— Здравствуйте, Василий Федорович, — тут же, как только профессор
оказался в помещении кафедры психологии, первой с ним поздоровалась Юсман.
Она стояла боком у окна и легко, но выразимо и грустно улыбнулась вошедшему.
— Я целую неделю вас пытаюсь увидеть, — полушепотом заговорил
профессор, — но тщетны были старания, и мои поиски вас, честное слово... --
не договорил он, а только выказывая неловкость объяснения, пожал плечами,
замолчал.
— Вы напрасно меня искали, — сказала Юсман.
— Почему же? — удивился немного обиженно профессор, — наша последняя
встреча, может случиться так, не окажется для меня бесполезной.
— Вы надеетесь на продолжение? — кокетливо, но все так же грустно,
определилась Юсман.
— Вы меня не так понимаете, — переходя на еще больший шепот,
обеспокоенно заговорил профессор. — Ваше право выбирать партнера, но ваша
подсказка! — замысловато произнес он.
— Что вы имеете ввиду, Василий Федорович? Какая подсказка? — и, не
дожидаясь ответа, Юсман с отчетливой театральностью громко расхохоталась в
сторону приблизившегося к ней профессора.
Аршиинкин-Мертвяк теперь стоял уже недалеко от нее, на расстоянии длины
двухтумбового стола. — О-о-ха-хо-хо, — хохотнула она еще раз, будто для
убедительности, — вы все еще под впечатлением.
— Извините, — озадаченно спросил профессор, — но что вы имеете
ввиду?
— И вы поверили мне? Вот что я имею ввиду!
— На счет Бондаревски я ничего не стану доказывать, но... "Обратная
сторона"... Она действительно существует! И я терпеливо надеюсь на
положительный результат. За что и благодарен вам.
— Перестаньте, я прошу вас! Вы сумасшедший человек!
— Хорошо. Я больше не буду вам надоедать. А за подсказку... все равно,
спасибо...
— Нет... Вы и в самом деле ненормальный! Несете какой-то вздор.
— Может быть... Может и было бы это вздором, как выражаетесь вы, но...
"Они" вас
там знают и, как я понимаю, преследуют определенный интерес к вам.
— Вы что, представились от меня?
— Да. Я вынужден был это сделать.
— Надеюсь, вы не ляпнули им, что Юсман Виктория Леонидовна объяснялась
с вами от имени Бондаревски Юрия Анатольевича?
— Именно так!
— Что вы хотите сказать, что вы...
— Совершенно верно. Я сказал им то, о чем вы теперь обеспокоены и не
хотите почему-то говорить более, чем тогда, в ту удачную для меня ночь.
— Дачную.
— Что?
— Не удачную, а дачную, а при сегодняшних обстоятельствах --
злополучную! — досадно сказала Юсман, — дернуло меня, — озлобленно
прошептала она себе под нос.
— Что вы сказали? — переспросил профессор не расслышав последней
фразы.
— Ничего, кроме того, что вы уже сделали ради своей, — опять Юсман
прошептала для себя, — задницы, конечно.
— Я не пойму, — профессор более не переспрашивал, — вы хотите со
мной поговорить или нет?
— Да, черт побери мою непредусмотрительность и пьяную вожделенность!
— выкрикнула Виктория Леонидовна, но не очень громко, зато достаточно для
того, чтобы озадачить и насторожить профессора — Хочу! Садитесь... Я тоже
сяду, — и они оба присели, их разделял двухтумбовый темно, полированный
стол. — Вполне вероятно, что вы натворили неисправимое, — грустно и
отрешенно сказала упершись взглядом в полировку стола, Юсман.
— Но вам-то что волноваться? — взволнованно оправдался профессор. --
Ваше дело позади, и вы имеете то, к чему когда-то стремились и через что,
тоже, в свое время, наверняка не без чьего-то участия, получили сегодняшнее
удовлетворение от жизни, не так ли? Ведь вы были мужчиной?
— Я и сейчас он, — коротко ответила Юсман и профессору стало немного
не по себе, но жадность собственного удовлетворения, выгоды от "Обратной
стороны", тут же одержали над ним верх и Аршиинкин-Мертвяк не обратил
внимания на то, что совсем недавно он переспал с мужчиной.
— Какая теперь разница, — сказал профессор, — естественно вы
осознаете себя как себя, но имеете... — но он не договорил, Юсман прервала
его:
— Извините, но по вашей милости, теперь я могу всего этого, — Юсман
окинула демонстративно взглядом свое тело, — лишиться.
— Лишиться? — переспросил профессор.
— Да, именно так все, насколько я понимаю, сейчас обстоит. А вы
предлагаете разговор! О чем?
— Но позвольте, почему вы считаете, что все так уж и плохо? Да, "они"
действительно интересовались человеком, который направил меня к "ним", но
этот, "их" интерес был вызван всего лишь статистикой!
— Ах, какой вы наивный или выдаете себя за такого, но кто же вам
скажет подлинный интерес к человеку, направившему вас! — возмутилась Юсман.
— Хорошо. Пусть, предположим, так: я наивный человек. Но что вам "они"
могут сделать? В конце концов, существует законодательство, закон, который
не позволит "им"...
— Не позволит "им" возвратить меня в мое природное тело, обладателем
которого я являлся, тьфу ты черт! Являлась...гм... Являлся когда-то?
— Разве не так? — в сомнении произнес профессор.
— Не так! — отрезала Юсман. — Все не так как вы думаете. Они теперь
поспешат возвратить меня обратно и я лишусь и женского обличия и звания
кандидата наук и работы и нормальной зарплаты — всего! И это — в лучшем
случае!
— Если все так как вы говорите, то "лучший случай" не из лучших. А что
же тогда худший? — насторожился профессор, наконец-таки осознавая, что не
исключено, и ему придется хранить подобную тайну и иметь
предусмотрительность на будущее не вляпаться в похожий конфликт, и воздух в
его груди от этого будто затвердевал на какие-то мгновения и словно тем
самым бетонировал легкие.
— Не мне вам объяснять, что есть худший. Об этом не трудно догадаться.
Человек, который проговорился, имея, что ему дали, уж тем более не будет
молчать, если его лишили даденного, а значит, лучший случай не предвидится.
— Разве "они" могут...убить? — боязливо спросил профессор.
— А чтобы вы сделали на "их" месте, производя противозаконные
энергетические операции?
— Почему же противозаконные? Мне кажется, это вполне официальная
фирма.
— Да, естественно, это так, но "там" делают вид, что излечивают, а на
самом деле — энергопересадки.
— Значит я ваш убийца, — медленно проговорил профессор.
— А вы еще извинитесь передо мной, Василий Федорович! Все глядишь вам
легче будет. Но не МНЕ! — вскрикнула Юсман, и по ее щекам кувыркнулись и
зависли на подбородке две слезинки, оставив за собой влажные полоски,
которые стали тут же подсыхать. — Не мне, — печально и негромко, в
остекленелой отрешенности, будто уже не замечая присутствия профессора,
сказала Виктория Леонидовна.
— Может, я смогу вам чем-то помочь? — жалобно спросил профессор.
— Уходите, Василий Федорович. Немедленно уходите, — только и ответила
Юсман, продолжая сидеть неподвижно, почти не моргая.
— Хорошо. Я сейчас уйду, а вы успокойтесь, прошу вас, пожалуйста. --
Аршиинкин-Мертвяк встал со стула и уже возле самой двери остановившись,
сказал в полушепоте: — До свидания, Виктория Леонидовна.
— Идите вы к черту, — услышал он в ответ от неподвижно сидящей
женщины, — прощайте же, не стойте на пороге и не мучьте меня. — В-О-ОН! --
довольно громко выкрикнула она и Аршиинкин-Мертвяк тут же выскочил в коридор
и захлопнул за собою дверь.
Миша
Аршиинкин-Мертвяк выскочил в коридор — он оказался почти пустынным,
шли занятия. Теперь, один на один сам с собою, он несколько минут стоял в
нерешительности: "вернуться назад в помещение кафедры и попытаться...
уточнить отношения с Юсман?.. Или..." — раздумывал он.
"Напрасно... Наверно, я поспешно пригласил сегодня в гости Мишу" --
чередовались мысли у профессора, того самого Мишу, который подрабатывал в
спорткомплексе дачного поселка.
"Интегральная фирма, оказывается, под вопросом, можно ли с "ними" иметь
дело?.." — пристально переживал ситуацию Аршиинкин-Мертвяк. — "Вляпаешься,
мать ее растак!" — скользнул ругательный шепоток сквозь зубы профессора, от
чего Василий Федорович стеснительно огляделся по сторонам, выглядя при этом
так, словно исподтишка испортил воздух, не подслушал ли кто?..
И все-таки выбора не было. Точнее, он был, но тот, кто мог бы его
произвести — никак не в состоянии был это сделать, и потому оставалось хоть
и сомневаться, принудительно озадачивать себя, но идти на риск! Потому что
жизнь дальнейшая, откажись от услуги фирмы, угрожала непостижимыми для
Василия Федоровича муками — смертоносными! А тут — надежда.
На улице было морозно и снежно, а солнце только напоминало о где-то
далеко существующем тепле.
— Здравствуйте! Василий Федорович! — стоял возле двери кафедры и
вспоминал Аршиинкин-Мертвяк. Именно так это сегодня двумя часами назад и
было: окликнул профессора возле входа в Университет Миша — молодой человек
направлялся на какую-то кафедру по каким-то своим проблемам.
— О-о! — как-то покровительственно удивился в ответ на приветствие
молодого человека профессор, — добрый день, Миша, — сказал он. — Вы как
всегда в спортивной форме, изящно подтянуты, глядя на вас я прямо-таки
молодею!
— Хочется быть таким же? — игриво поинтересовался Миша.
— Еще бы! — воскликнул Аршиинкин-Мертвяк.
Есть люди, на которых даже предусматривающая подвижность одежда
смотрится по стариковски, но одежда на Мише короткая, по пояс, кожаная,
утепленная изнутри искусственным мехом, куртка коричневого цвета,
темно-синие джинсы фирмы "Левис" и кожаные, белого цвета, тоже утепленные,
кроссовки, вокруг шеи, поверх воротника куртки, небрежно повязан белый
мохеровый шарф, — одежда на Мише сама отставала от него, даже тогда
отставала, когда молодой человек замирал на какое-нибудь мгновение. Дело в
том, что Миша обладал присутствием внутренней подвижности, которую ощущал
сразу любой, с ним общающийся, человек, у которого непроизвольно возникали
желания, порывы к движениям, будь то движениям тела или души. Ну, а уж о
Мишиной подвижности физической говорить даже не приходилось.
Миша и в самом деле для окружающих всегда выглядел азартным в
переплетениях своих мускул, присутствие которых понималось, даже если они
скрывались под одеждой: его походка воспринималась легкой и невесомой, но
чередовалась она местами с прямо-таки, ощутимо-тяжеловесными фрагментами
движений, что подчеркивало беглую и разумную силу этого человека. Кроме
того, Миша был "нормального роста", как говорили ему вслед, посматривая
многие представительницы женского пола — чуть повыше среднего.
Миша имел четкий, красивый, будто графически вычерченный профиль
высоколобого, черноглазого лица и смотрелся запоминающимся для первого
встречного. Волосы у него были черные и кучерявые, как у аборигена
африканца, и он носил их всегда коротко и аккуратно подстриженными, ни в
какое время года не прикрывая головными уборами. Но примечательнее всего
являлась его широкая и уверенная улыбка, обнажающая два ряда крепких
белоснежных зубов. Эта улыбка имела особый магнетизм, и человек,
разговаривающий с Мишей, тут же начинал непроизвольно улыбаться. Улыбка Миши
передавалась собеседнику, который, независимо от своего желания, улыбался в
ответ, и магнетизм этой улыбки можно было бы сравнить разве что с липкой
соблазнительностью чужого зевка, но только, если от зевка частенько хочется
поскорее избавиться, то от Мишиной улыбки у каждого начинали обнажаться
человечность и хорошие манеры. Мише было двадцать два года, уже около двух
лет, как он демобилизовался из десантников, и теперь готовился поступать в
спортивный вуз, будучи уже трижды мастером спорта по шахматам, большому
теннису и самбо. Миша снимал однокомнатную квартиру в районе станции метро
"Тульская" и жил там один, изредка его привлекали женские посещения, любил
он строго, без излишеств, но вкусно поесть, практически не пил спиртного,
немало читал всевозможных книг, увлекался автомеханикой, но только чисто
теоретически, потому что приобрести машину, хотя бы и старую, пока не
хватало средств, но права на вождение автомобиля уже имел. И мало кто знал,
да в огромном городе этим и не очень-то принято интересоваться, что Миша
являлся бывшим воспитанником детского дома, и лишь основательная сила воли
не позволяла этому молодому человеку время от времени депрессировать
одиночеством и не ранить окружающих заостренными лезвиями эгоизма, чтобы
потом от этого самому не мучиться совестливо: эти лезвия эгоизма ему удалось
уничтожить, переломать в спорте.
— А вы, Василий Федорович, — улыбнулся Миша, и профессор тут же
оскалил свои неровные зубы в ответ, — будете опять предлагать в
Университет? — спросил молодой человек, почувствовав, что профессор что-то
хочет ему сказать, но как бы раздумывает.
— Да ты же несклоняемый! Всегда в одном лице! — от души хохотнул
профессор, что редко он когда смог бы сделать, и этот хохоток скорее походил
на какой-то внутренний толчок, дребезжание развернувшейся пружины, глубоко
придерживаемой эйфории, необъяснимого, глубокого возбуждения, но Миша на это
не обратил внимание.
— Спорт, Василий Федорович — моя стихия! — весело ответил он на
шутку профессора.
— Да ты знаешь ли, чудак-человек, что спорт — это буквально все, что
только можно себе представить? Спорт — это соревнование: кто лучше, больше,
дальше, — объяснил профессор и с добродушной ехидцей, — "вот мол, как я
тебя", — прибавил в интонации, будто для малого ребенка, — а соревнование
присутствует в любом деле! — и тут же профессор улыбнулся Мише.
— Пусть так! — весело ответил Миша. — С профессорами философии
спорить — бесполезно! — подчеркнул он последнее слово, — но я занимаюсь
теми видами спорта, которые мне нравятся. — Молодой человек снова
улыбнулся, улыбка перемагнитилась на лицо профессора. Миша, развернувшись
красиво корпусом, хотел было уже направиться в сторону входных дверей в
здание Университета, думая, что встреча на этом исчерпана, но...
— Миша! Подожди, пожалуйста... — будто спохватился профессор.
— Да, Василий Федорович, — сразу же остановился и вежливо отозвался
молодой человек.
— Слушай, Миша, у меня есть несколько задачек — ну, никак не могу
решить! Может, поможешь?
— Можно. В следующие выходные захватите с собой на дачу, — не
раздумывая, охотно согласился молодой человек.
— А если сегодня? Как ты на это смотришь?
— Сегодня? — немного подумал молодой человек. — В принципе можно.
Они при вас?
— Дома.
— Ох, и хитрый вы человек, Василий Федорович! --лукаво прищурившись,
проговорил Миша, и снова приняв серьезное выражение лица, спросил: — у вас
какое-то сегодня торжество?
— Ну, если ты придешь, то устроим и торжество. Большего не обещаю --
маленькое, но со вкусом. Так как? Договоримся?
— А почему бы и нет? — весело сказал молодой человек и улыбнулся, и
Аршиинкин-Мертвяк тут же примерил эту улыбку на свое лицо.
— Хорошо, — определился профессор. — Часикам к семи сможешь?
Устроит?
— Нормально.
Аршиинкин-Мертвяк полез во внутренний карман своего кожаного на меху
пальто и извлек оттуда какую-то разноцветную карточку.
— Держи мою визитку, — сказал профессор
и протянул карточку молодому человеку. — Там есть мой домашний адрес и
телефон, — пояснил он.
— Единственное вот..., — как-то замялся Миша. — Как ваши домашние?
— А! Из домашних? — только я и моя дочь.
— А-а др...
— Это и все. Мы живем вдвоем.
— Ну, если так, — оживившись, сказал молодой человек, — и мой визит
особенно не помешает, я обязательно буду! — улыбнувшись, согласился он
окончательно.
Они распрощались до вечера, и Миша направился в здание Университета, а
профессор съездил на своей машине в ближайшее кафе перекусить и снова
вернулся на работу.
Именно так это и было двумя часами назад, а потом..., а потом разговор
с Юс...
Внезапно, в размышления Аршиинкина-Мертвяка ворвалась студенческая
суета, возникшая словно ниоткуда — наступил перерыв между лекциями.
Рыцарь Чести
Вечером Аршиинкин-Мертвяк находился у себя дома. Он сидел в своем
рабочем кабинете и время от времени посматривал на часы, между тем как, по
очереди, терпеливо оценивал шахматные задачи в брошюре, которую он сегодня
специально купил в киоске по дороге из Университета домой, он подыскивал
среди множества задач, на его взгляд, наиболее интересные, где бы
действительно он смог оказаться в затруднении, в случае, если бы он и в
самом деле взялся за их решение. Шахматы профессор не любил, но уважал их за
развитие логики, и он с удовольствием заменил бы игру в них на что-нибудь
более подходящее его сердцу, но такого занятия пока не находилось.
Наконец профессор отметил карандашом несколько задач и отложил брошюру
в сторону на видное место на своем рабочем столе.
"Половина седьмого" — промыслил он про себя, когда в очередной раз
взглянул на свои ручные часы, — "Скоро должен быть и Миша. Насколько я
помню, — продолжал внутреннее размышление Василий Федорович, — Этот
молодой человек был всегда пунктуальным..."
Медленная туманность воспоминаний нежно и тепло стала окутывать
профессора и он, откинувшись на спинку дивана, в сонливой истоме липко
зевнул, опустил подбородок на грудь и мягко закрыл усталые за день глаза.
Нет, он совершенно понимал, что не спит, осознает свое присутствие
дома, в рабочем кабинете, сидящим на своем излюбленном диване... Плавно, не
отчетливо для того чтобы разглядеть, но достаточно для ласковой ощупи его
причудливых чувств, всплывали, откуда-то из неведомой, но понимаемой, точно
присутствующей, глубины, в которую теперь стремительно падал Василий
Федорович, видения его пережитого прошлого.
Видения прошлых лет заговорили о себе:
Тогда, они, Василий Федорович и дочь Юля жили уже без супруги и матери.
Все на двоих и для двоих. Юля и он — дочь и отец. Он самостоятельно
воспитывал дочь: ухаживал за ней, обучал премудростям жизни. Юля все больше
взрослея, напоминала, да что там напоминала — походила на свою маму, да что
там походила — являлась ее волшебной копией: по форме и движениям тела, в
эмоциях и чувственных переживаниях, в логике мышления. И она очень любила
своего отца, так же как мама, жена... Насколько у нее получалось, она и вела
себя дома, словно маленькая хозяйка: убиралась в квартире, перепачкиваясь
при этом с ног до головы, сама кулинарничала — пока под руководством и
присмотром отца, пыталась, и где-то получалось у нее, заниматься стиркой
белья, правда, приходилось папе многое перестирывать заново, выжимать, но
все-таки!
Воспоминания завлекали в свои ласковые глубины профессора, и
расслабленный полет в них стареющего человека нравился ему, среди
разноцветного мельтешения чувств и образов памяти стали появляться очертания
намагниченных деталей, особо близких. И вот...
Словно картинки для разукрашивания...
Оживающие слайды чувств...
Влажная кожа... Дочери... — семь лет... Юля, только что после
совместного купания. Неловко девочка, переминаясь с ноги на ногу, стоит в
своей разобранной кроватке... Щекотно...
Едва примагничиваются... Щекотные ладони папы...
Едва припухшие, но уже упругие груди, не по детски крупные соски,
настороженные голени... А лицо — улыбающейся жены... Капельки воды --
промокает, стирает сухое полотенце...
Однажды, когда Юле было уже лет около девяти, он не удержался...
Нет, Василий Федорович, продолжительно боролся, смотрел в Юлины
сосредоточенные, немного напуганные глаза...
Но...
На что-то похоже...
Близко, неловко, похоже, мучительно...
Запретная ласка...
Ей... было приятно...
Так... он... все-таки... сдался...
Потом, где-то еще около года, Василий Федорович продолжал купать свою
дочь, но она все больше стеснялась его и ускользала от того, чтобы
повторялось...
В короткое время она совершенно стала самостоятельной не только в
купании, но и в отходе ко сну.
И все-таки, в подвижной игре ли, в домашних делах и прочем, нет-нет, да
девочка неожиданно оживляясь и тут же, замирая на некоторое мгновение,
исподволь, посматривала на своего отца выразительно светящимися от неведомой
радости глазами, словно была благодарна...
Даже теперь, когда Юля уже стала совершенно взрослым человеком, иногда
она так посмотрит на своего отца, будто до сих пор..., те же глаза детства.
Отдаленное волнение...
Оживающее сновидение...
Но разум...
...
Внезапно, там в прихожей, надломленной мелодией встрепенулся
электрический звонок — кто-то пришел.
Аршиинкин-Мертвяк тоже встрепенулся у себя в кабинете на диване, будто
этот звонок ужалил его в душу, и тем самым образные размышления профессора
остановились, оборвались, и стали медленно рассеиваться...
"Что это? Где я? Почему?..." — в первые мгновения подумалось Василию
Федоровичу.
Аршиинкин-Мертвяк ощущал мутную тяжесть в области сердца, мысли его еще
путались и теперь спотыкались об убегающих врассыпную , только что
властвовавших над ним образов прошлых, но близких лет.
Профессор настороженно приходил в себя, осмотрелся по сторонам,
разгадывая что произошло...
Звонок в дверь повторился, но уже безболезненно для хозяина квартиры.
Тут же профессор спохватился и, бегло нащупавши под ногами домашние тапочки,
подскочил с дивана, вышел в прихожую и, засуетившись с открыванием зам-ков,
поторопился успокоить гостя через дверь:
— Открываю, открываю. — Но впопыхах Василий Федорович замешкался:
вместо того, чтобы открыть замок, он его провернул в обратную сторону --
закрыл на еще один оборот и пока догадался об этом — думал, что замок
заело. — Минуточку... Одну минуточку... Сейчас открываю, — оправдывался он
пытаясь заполнить паузу собственной неуклюжести, силясь отщелкнуть
непослушный замок.
Наконец замок поддался, привычно скрежетнул его металлический запор и
профессор открыл входную дверь.
На пороге оказался Миша.
— Василий Федорович, — шутливо обратился он к Аршиинкину-Мертвяку, --
вы наверное коллекционируете дверные замки?
— Совершенно нет! У меня их всего два... Проходите Миша.
— Барахлят? — улыбнулся молодой человек, кивнувши головою в сторону
замков, когда профессор уже захлопнул входную дверь и они вдвоем оказались
друг против друга в теснине прихожей. — Могу отремонтировать, — предложил
молодой человек.
— Да нет, — чувствуя себя немного неловко, сказал профессор, — замки
в норме. Это я так, вздремнул немного... Усталость накопилась... Перепутал,
в какую сторону открывать.
— Понятно, — отчеканил молодой человек, — так может, я приду в
следующий раз?
— Надо всегда жить настоящим моментом, Миша.
— Ясно. Остаемся. Только... — наигранно сконфузился молодой человек и
снова кивнул головой в сторону входной двери.
— Что такое? — обеспокоился профессор, — что-нибудь не так?
— Замок, — сказал Миша. — Смогу ли я потом... обратно выйти через
эту дверь, — улыбнулся он.
— Выйти-то всегда можно, — улыбаясь в ответ, сказал хозяин квартиры,
— но, смотря в какой, так сказать, ипостаси, — и он лукаво заглянул в
Мишины спокойные глаза.
— О чем это вы, Василий Федорович? — ровно и уверенно спросил Миша.
— Ну, есть возможность выйти в хорошем настроении, в плохом, что не
желательно, а можно и не выйти вовсе, — объяснился в игривом тоне
профессор.
— Вы что, мне предлагаете у вас остаться жить?
— Человек никогда не предлагает — он делает лишь то, что вынуждают
его производить обстоятельства его жизни. Они и предлагают.
— По-моему, подобные обстоятельства от-сутствуют.
— Сейчас да. Но в жизни всякое бывает, молодой человек... — задумчиво
проговорил профессор, выдержал паузу, и как только гость хотел было что-то
сказать, профессор, тут же обеспокоенно и гостеприимно снова заговорил. --
Снимайте обувь здесь, одевайте тапочки, вот они, и проходите в кухню. Она у
нас, слава Богу, нормальных размеров, а я сейчас, — словно отдал
распоряжение он и, быстро удалился в свой кабинет и оттуда уже, выглянув на
мгновение, добавил. — Если хотите помыть руки — свежее полотенце и мыло
там, в ванной, — но выглянув еще раз, выкрикнул уже скрывшемуся молодому
человеку за поворотом прихожей, ведущем в сторону кухни. — Да! Свет в
ванной! Его выключатель за кухонной дверью!
— Спасибо! Я уже разобрался самостоятельно! — откликнулся приглушенно
Миша. Послышался шум воды.
Аршиинкин-Мертвяк задумчиво остановился у рабочего стола в своем
кабинете. Никогда еще в своей жизни он не волновался так. Он чув-ствовал
себя человеком, идущим по минному полю, и хотя в руках этого человека и была
карта расположения мин, все равно — жутко и страшно. Приходится каждый свой
шаг вымерять по карте, и только бы не оказалось ошибки на ней!
Если бы неделю назад... Он давно бы уже вы-проводил, да что там
выпроводил — ни за что бы не пригласил этого молодого человека к себе
домой! Но теперь многое меняется.
Профессор изо всех сил собирался с духом. Еще днем, до встречи с Юсман,
ему казалось, что все так безоблачно и совершенно в задуманном. Но сейчас...
"Надо взять себя в руки. Сосредоточиться надо", — определился он в
своих мыслях, но неуверенность в положительном исходе продолжала корчить
профессору выразительные рожи, она искушала его фантазию и
омерзи-тельно-страшные чувственные картины увязали в его оскаленной душе, и
Василий Федорович все жевал и пережевывал уродливые предположения на
будущее...
Миша теперь уже сидел на жесткой деревянной табуретке в кухне у окна и
равно душно перелистывал один из номеров журнала "Путь от себя", который
попался ему на глаза оброненным на пол. И вдруг:
— Ну, и что читаем? — неожиданно услышал он.
Молодой человек тут же оторвал глаза от журнала.
— Юля?.. — озадачился он. — Меня пригласил ваш отец, — оправдал он
свое одиночество на кухне.
— Да уж понятно, что вы не сами забрались, — улыбчиво подытожила
девушка. — А папа где? — поинтересовалась она.
— Насколько я понимаю — в кабинете, — ответил молодой человек, --
обещал скоро быть. Я не помешаю вам здесь? — в свою очередь спросил и он у
девушки.
— Нисколько. Я сейчас приготовлю чай.
— Вам помочь?
— Гость обязан пить чай, а не угощать! — парировала предложение
девушка.
— Извините за поведение, нарушающее статус гостя, — улыбнулся молодой
человек.
Ничего страшного. Я этого пока не заметила.
Девушка поставила на плиту небольшой ни-келированный чайник, ловко
извлекла из холодильника кусочки торта, уложенные на мелкой расписной
тарелке и, поставив ее посредине кухонного стола, села напротив молодого
человека тоже на табуретку.
Все это время молодой человек похоже теперь углубленно вчитывался в
содержание какой-то статьи в журнале.
— Так что же все-таки мы читаем, — при-ветливо, заинтересованно
улыбаясь, спросила девушка.
— Да так, — пожавши плечами и протянувши журнал девушке, ответил
молодой человек, — взгляните, если интересно.
— А вам?.. Интересно? — получая журнал из рук гостя, спросила она.
— Как вам сказать... — молодой человек не-много сконфузился, --
говорят — "на безрыбьи и рак рыба!"
— Понятно, — кокетливо подкивнула головою девушка и вслух прочитала
заголовок ста-тьи, — "Внимание! "Обратная сторона"..." — на короткое время
она задумалась, пробегая глазами содержимое статьи. — Что-то не совсем
улав-ливаю смысл, — наконец произнесла она свое мимолетное заключение и
отложила журнал в сторону.
— Почему же, — возразил молодой человек, — насколько я понял — они
реабилитируют некоторого рода людей, исправляют их психику, если клиенты
добровольно на это согласны. По-моему, довольно необходимая обществу миссия.
Что-то вроде — психохирургии.
— Все они проходимцы! — воскликнула девушка, — Любое благое можно
использовать и во вред, и даже неплохо наживаться на этом.
— Ну, так можно начать подозревать всех и вся! — воскликнул молодой
человек. — А по-моему нужное дело, и оно на своем, никому не мешающем
месте.
— А я говорю нет! — настаивала девушка. — Если можно разубедить
человека в его тяготении к противоположному полу, то почему бы не суметь,
если это понадобиться, произвести обратное, а?..
— Ну, знаете, Юля! Я не агент этой фирмы и не ее жертва и потому не
могу ничего сказать вразумительного и оправдательного.
— А жаль, — немного обиженно сказала девушка.
— Я вас обидел? — заботливо спросил молодой человек. — Бог с ней,
этой фирмой!
— Да поймите же, что каждый из нас, может случиться так, — не
застрахован от подобных экспериментаторов, пока они спокойно существуют.
— Мне кажется, там наверняка неплохо налажен Федеральный контроль, во
всяком случае, я так думаю, — улыбаясь, попытался оправдаться молодой
человек.
— Это вам так хочется думать! — не унималась девушка. — И вообще, --
на мгновение призадумалась она, как бы вспоминая что-то. — Откуда у нас
этот журнал? — и тут же добавила: — Ах, да! Это наверняка ваш, Миша?
— Как раз-таки нет! — развел руками в не-доумении молодой человек. --
Это ваш..., в смысле он лежал здесь на подоконнике.
— Интересно, — снова призадумалась девушка, --значит, его принес
папа?
— О чем взволнованная беседа? А? Молодые люди! — вклинился в разговор
на кухне профессор. Он вошел неожиданно. — Ты уже вернулась из
Университета, Юля? — обратился он к дочери. — Очень хорошо.
— Добрый вечер папа, — сказала Юля, не вставая с табуретки и, опустив
глаза на лежащий журнал прямо перед ней на столе, сказала: — Папа?
— Что, Юлинька? — мягко наклонился к дочери Аршиинкин-Мертвяк.
— Зачем у нас дома такие вещи? — девушка указала рукой на журнал.
— А что такое?! — воскликнул Василий Фе-дорович, — журнал как
журнал. Я его сегодня в нашем почтовом ящике нашел, наверное почтальон
перепутал, положил не по адресу.
— Смотри, — сказала напористо Юля, — какие проходимцы существуют! --
и она торопливо разлистнула журнал на том самом месте, где находилась,
только что обсуждаемая до прихода профессора на кухню, статья.
Аршиинкин-Мертвяк взял журнал из рук дочери совершенно спокойно и в
недоумении успел взглянуть на одно мгновение в сторону Миши, как бы ища
поддержки.
— Юля, — немного оживился молодой человек, — все-таки вы
преувеличиваете.
— Нисколько! Прочти папа, прочти, — настойчиво попросила она отца.
Когда профессор осознал заголовок "Вни-мание! Обратная сторона...",
дальше читать он не мог, но делал вид, что читает. Эта статья для него была
и в самом деле неожиданностью. Василий Федорович действительно вытащил
журнал из собственного почтового ящика сегодня, когда возвращался из
Университета домой.
Аршиинкин-Мертвяк почувствовал испуг, перемешанный с восторгом: "Они --
напомнили о себе!.. Но что ожидать дальше?.."
— Ну, и что скажешь, папа? — не удержавшись, поторопила отца с
ответом по-поводу статьи Юля. Но профессор молчал. Он, все так же продолжал
"вчитываться" в статью и ориентировался: в какой форме лучше выказать свое
отношение. — Судя по твоему виду, папа, так ты, чего доброго, начнешь их
сейчас восхвалять и оправдывать! — подозревала девушка, пытаясь
предугадывать реакцию отца.
— Зачем же так: с натиском? — негромко, исподволь наблюдая за
происходящим, попытался предложить сдержанность Миша.
Но последняя фраза дочери, собственно говоря сама подсказала профессору
то, как себя вести в отношении статьи и он поспешил определиться:
— Этика, — начал не спеша и замысловато он, — штука основательно
серьезная...
— Вот-вот, папа! — одобрила отца Юля, — Ты философ, профессионал! Ты
не должен оставаться в стороне. Где гарантии, что мы все можем спать
спокойно, если существуют подобные фирмы? Мне кажется, что ты обязательно
должен выступить в этом журнале со своей статьей и насторожить его публику.
Пусть все задумаются о гарантиях и потребуют не рекламы, а, прежде всего,
убедительных доказательств на право существования подобных фирм,
существования однозначного, а не двусмысленного, не двувозможного.
Девушка говорила горячо и напористо. Но молодой человек не заметил, что
ее волнительное беспокойство по поводу статьи вызвано всего лишь не
безразличным отношением к гостю, в самом прямом смысле как к
противоположному полу. И будь на месте этой статьи какая-либо другая, Юлю бы
так же понесло в разговор. "Эта статья — случайное совпадение по моей
неосмотрительности произошедшее", — мыслил про-фессор. И, все-таки, отец
усмотрел, правда не сразу, но понял мотив поведения дочери.
Аршиинкин-Мертвяк радовался про себя, за то, что дочь не равнодушна к
Мише, это и входило в план его сегодняшнего вечера, но и муть сосала его
душу. Ревность и неуверенность в проектируемом исходе заставляли его
внутренне переживать, излишне сосредоточиваться, а за это приходилось
расплачиваться рассеянностью.
Но главное! Василий Федорович понимал главное. Это — цель... Она вела
и вселяла надежду. Одержимость — это путь Победителя. Победителя невозможно
убить и нельзя победить, потому что — Победителю не с кем сражаться, в
противном случае, он не Победитель...
— Вы уж меня простите, конечно... — обратился к девушке и ее отцу
молодой человек, — насколько я понимаю, я был сегодня приглашен в гости
помочь порешать шахматные задачи.
— Да-да! — воскликнул профессор, спохватившись, точнее ухватившись за
эту подсказку гостя, — Юля! — обратился он к дочери, будто одновременно
оправдываясь и перед нею за нетактичность дальнейшего продолжения разговора
о журнальной статье в присутствии гостя, и перед молодым человеком за свою
невнимательность и рассеянность, — Я и в самом деле пригласил Мишу для
решения задачек, — Василий Федорович развел руками.
— Хорошо, — немного обиженно согласилась Юля, — я сейчас налью вам
чая и не буду мешать.
— Молодой человек, — обратился профессор к Мише и немного вытянулся
во весь рост, неловко имитируя тем самым стойку "смирно". — Я готов к бою.
Приглашаю вас пройти в мой кабинет.
— Вы на меня не обиделись? — приостановившись по выходу из кухни,
спросил молодой человек у девушки.
— Идите сражаться, Миша. Мужчины должны быть на поле боя, а не
дезертировать! — игриво сказала девушка и обронила улыбку. И Миша тот час
обнаружил в своей душе какую-то необъяснимую, но приятную находку. Ничего
подобного он еще не встречал и потому удалился в кабинет вслед за
профессором, задумчиво улыбаясь...
Не спеша, с расстановками передвигались шахматные фигуры по
лакированной смуглой доске. Противники сидели в кабинете друг против друга у
рабочего стола профессора. Рядом с шахматной доской лежала разлистнутая
брошюра с задачами. Так же, не спеша и с расстановками противники
переговаривались между собой.
— И все-таки, — молодой человек выдержал паузу и переставил своего
слона. — Вы не любите играть в шахматы, Василий Федорович. Признайтесь, что
так.
— Молодой человек ошибается. Скорее... я... не люблю проигрывать.
— Проигрыш — вывод и опыт. Выигрыш — не всегда. Так говорил мой
первый учитель по шахматам.
— Ваш учитель был совершенно прав, Миша. Но выигрывает лишь опытный...
— Верно...Но шахматы, уважаемый профессор, вы все-таки не
долюбливаете.
— Может быть... Может быть, Миша... А что любите вы, кроме... --
Аршиинкин-Мертвяк воз-мутился. — Ну, так нечестно! Без этой туры мне вас не
обойти.
— Что поделать, сдавайтесь. Я ее честно вы-играл, Василий Федорович.
— Ладно. Попробуем заново. Не возражаете?
— Я для этого здесь и сижу, чтобы помочь вам отыскать правильное
решение задачи, — сказал молодой человек.
Все фигуры были снова расставлены по схеме и противники опять
приступили к ее разработке, и так же медленно переговаривались.
— Так все же, что же любите вы, кроме... спорта и автомеханики? А?..
Молодой человек...
— Наверно, скорее всего ничего существенного больше не люблю.
— А как моя... дочь?
— Юля?..
— Ну, другой-то... у меня... нет.
— В каком смысле... "как?"
— В самом прямом... конечно... Вам она... Ваш ход... Нравится?
— В каком смысле?.. Нравится. Так нельзя — королю шах.
— Я перехожу... И что вы все заладили... "в каком смысле"... "в каком
смысле"... Все абсо-лютно... в прямом.
— Я не думал об этом. — Миша на мгновение взглянул на увлеченного
игрою профессора.
— Кто думает, а не... действует. Я перехожу все-таки. Тот... всего
лишь — мечтун... Кто же... действует... и... при этом не думает --
безумец..., сорвиголова. Думать и действовать надо одновременно, молодой
человек. Все. Ваши белые проиграли, Миша, задачка решена верно...
Миша ушел поздно. Профессор, его дочь Юля и молодой человек долго пили
чай и вели беседу о разном. Но каждый из них был по своему внутренне
насторожен. Каждый из них исподволь наблюдал за другими, прислушивался к
интонациям.
— Как тебе понравился вечер? — спросил у дочери профессор, выйдя из
ванной и намереваясь отправиться ко сну.
— Ты хочешь сказать, нравится ли мне Миша?... Да, нравится, папа. Ты
невероятно догадлив. Спасибо за вечер, — заметно волнуясь, сказала Юля и,
поцеловав отца в щеку, тут же ускользнула в свою спальню.
— Ну, и чудненько, — определился профессор, но этой фразы дочь уже не
услышала, она прозвучала негромко, один на один с Арши-инкиным-Мертвяком в
опустевшей, опустошенной прихожей.
Контакт
Ворбий уединился в контактной комнате. За ним только что бесшумно
скользнула раздвижная самозакрывающаяся бронированная дверь. Закрылась. Она
надежно отсекла контактную комнату от основных помещений фирмы, от все-го
мира.
Здесь, в контактной, которая всего-то была по площади метров двадцать,
не более, Ворбий всегда чувствовал себя уверенно и спокойно. Привычно он
полуулегся в особое кресло и опустил перед собою передвижной пульт
управления. Вдоль всей одной из стен комнаты контакта, во всю длину и
пятиметровую высоту этой стены, размещался главный генератор интегральной
фирмы: множество приборов со всевозможными светящимися индикаторами,
бесчисленное количество переключателей, мигающих кнопок, слы-шался
приглушенный шум ветра — это множество вентиляторных сквознячков, скрыто
вмонти-рованных в таинственных лабиринтах генератора, охлаждало его
электронные, пластико-металлические недра. Кресло располагалось как раз
посредине комнаты напротив генератора. Все остальные стены, потолок и пол
контактной комнаты были сажеобразного, прохладно-бархатного на ощупь черного
цвета. В комнате не обнаруживались глазами, но скрыто функционировали
источники неяркого, чисто-фиолетового освещения. На пульте было всего три
фосфоритно светящихся, едва выступающих над его осно-ванием, квадрата,
справа налево — фиолетовый, красный, зеленый, и каждый величиной с
карманный блокнот.
Ворбий притронулся к фиолетовому квадрату, и тут же этот квадрат стал
медленно угасать в свечении, тускнеть, также фиолетовое освещение в комнате
начало таять. Погас фиолетовый квадрат — контактная комната словно
растворилась, и только созвездия огоньков генератора теперь будто парили в
открытом космическом бездоньи.
Ворбий опустил пальцы правой руки на красный квадрат. Так же как и
фиолетовый, этот квадрат тоже постепенно угас.
На единственном мониторе генератора пошел отсчет времени. До включения
вибрационного поля, "болтанки", как именовал этот эффект Ворбий, оставались
"секунды раздумья" — пока еще можно остановить процесс. На экране ,
прогоняя друг друга, на отведенное мгновение для каждой, появлялись и
исчезали последние цифры — в обратном отсчете: десять, девять, восемь,
семь, шесть, пять, четыре, три, два, один... и — ноль!
Погасли огни генератора, стал нарастать мощный шум, он приближался
неведомо откуда, можно сказать — отовсюду и вот... Все понятнее и
понятнее... — это шум ветра, турбинно гулкого ветра. Только зеленый квадрат
пульта и яростно бушующий ветер.
Нарастающая скорость полета в неведомом направлении... и...
Контакт начался.
— В последнее время ты редко стал меня посещать.
— У меня дела, Гермич, много неотложных дел и даже проблем, --
ответил, немного волнуясь, Ворбий.
— Ты что-то скрываешь от меня? Смотри, Ворбий! Если что..., мне будет
терять нечего.
— Все, что тебе необходимо и важно знать — ты всегда знаешь, в курсе.
Твой личный банковский счет в Швейцарии пополняется не меньше моего.
— Все это хорошо, Ворбий, но тело!
— Успокойся, ты получишь и тело. Как только соберем значительные
суммы, подыщем тебе крепкого и молодого человека и на его имя переоформим
счет. Надо еще поработать.
— Ты и не можешь себе представить, Ворбий, как мне тяжело.
— Я понимаю, ты устал. Но поверь мне, го-лубчик, мы еще с тобою
порыбачим где-нибудь на роскошных островах, будем пить бочками водку,
трахать смазливых девчонок, и с утра до вечера нас будет жарко полизывать
солнышко или промокать прохладная тень! А?! Представляешь: сплошное,
проливное солнце и множество прохладных промокашек теней, океан или
ветвистые заросли, утоляющие жажду остывающего тела, бодрящие пробежки, игры
или цивилизованная, комфортная тишина собственного громадного дома. А?!
— Как ты гадок с такими описаниями, Ворбий! Ты же высасываешь мне
душу! Молчи... От этого мне еще больше не по себе.
— Друг мой! Ты должен потерпеть... Всего-то, может быть, еще
каких-нибудь годика два-три.
— Семь лет прошло. Я уже отчая...
