Всеслав Соло. Астральное тело-1. Скоморох или Начало Магии
страница №9
... и болезнь ли это — страх высоты?! когда смотришь внизи тебе хочется прыгнуть, это вовсе не потому, что тебе страшно
и ты желаешь поскорее ощутить землю, нет! Напротив, это тебя
увлекает высота, она заставляет лететь, но ты не можешь, у тебя
нет крыльев, и тогда в могучем сопротивлении себе ты делаешь
либо шаг назад, либо жмуришься или за что-нибудь крепко
хватаешься, и так, — удерживаешь свою нестерпимую страсть.
Вика сидела у окна, я рядом с ней, Юра — напротив нас. Мы все
втроем мерно покачивались под стук колес, а мне вспоминалось,
как Юра сегодня знакомился с Викой: он поцеловал ей руку...
Вика обладала магнетизмом! Да и сейчас Юрины глаза
светились добродушно будто они смотрели на цветочную поляну, но
и "жульничали" тоже, схватывая образ Вики, отворачивались с ним
к окну. И когда образ девушки таял в них, эти глаза снова
обращались ко мне и будто просили у меня разрешения посмотреть
на Вику...
Я не сомневался, что Юре Вика приглянулась, но у меня уже
не было того тесного чувства в груди, какое испытывал я, стоя
вечером на открытом морозе во дворе у Долланского. Потому что
внутренне я уже был готов убить Вику. Я знал, что это
произойдет в любой момент, как вспышка, и все погаснет...
Да, Юра заболевал страхом высоты и этот страх вызывал в
нем я. И мне захотелось приблизиться к нему, как земля, и не
дать разбиться ему, либо уйти, чтобы он смог лететь...
У меня даже появилась мысль: просто, ничего не говоря,
встать и выйти на первой попавшейся остановке из электрички, но
я одолел себя одним всполохом памяти: Вика была моей! Она
прилегла мне на плечо и нежно улыбнулась Юре.
Я не знал, что со мной творится! Но понимал, что от всего
этого надо отказываться, что все это мои нелепые привязки к
моим же мыслям! Но как? Как суметь, как поступить мне?
— Ребята, ради Бога — не обижайтесь! — неожиданно
сказал Юра. По неловким движениям его рук, которые он потирал,
рассматривал, всовывал в карманы куртки и снова потирал, было
видно, что он испытывает чувство вины за нашу неблизкую
поездку, оказавшуюся теперь напрасной.
— Ничего страшного, — успокаивал я его, — подумаешь,
великое дело, просто прокатимся! Погуляем, правда? — обратился
я к Вике и слегка притиснул ее к себе за плечо.
— Конечно! Ну когда мы еще сможем выбраться, чтобы
пройтись пешком по Подмосковью! — подтвердила мое настроение
Вика, хотя я заметил, что сказал она это с тяжелым
удовольствием. Ее сердце было готово на праздник...
За одну остановку до Абрамцева, на которой мы собирались
выйти, в электричку село множество людей. Вагон оживился,
наполнился дыханием и суетой. Все вошедшие люди взволнованно
переговаривались, хотя, судя по всему, не были из одной,
перезнакомленной компании, но что-то объединяло их, и мы стали
прислушиваться к тому, о чем они говорят. И как же мы были
удивлены тому, что памятник Сергию Радонежскому, еще при вывозе
его из Москвы — "арестован" и что этот памятник сопровождал
некий Облаухов, и он тоже арестован! И что скульптор памятника
Сергию Радонежскому, Клыков, как и весь народ, ожидавший
открытия, очень расстроен тем, что даже фундамент под памятник
был срочно вырыт этой ночью по решению исполкома и вывезен в
неизвестном направлении! И еще мы узнали совершенно
невероятное: все дороги к селу Радонеж — перекрыты
милицейскими караулами, и что в селе Радонеж сейчас идет
антисоветский митинг! Туда никого не пускают, но есть шанс!
Надо выйти в Абрамцеве, прошагать километров двадцать: только
так можно пробраться в село Радонеж, минуя заслоны...
И мы, Вика, Юра и я, тут же решили во что бы то ни стало,
но проникнуть на окраину села Радонеж, к собору, где должно
было состояться открытие памятника святому, но не состоялось.
Проникнуть, хотя бы ради солидарности с теми, кто сегодня там
против этой несправедливости. С собою у меня была кинокамера, и
я предвкушал хорошие кадры!
Когда мы подъезжали к Абрамцеву, то действительно увидели
милицейский пост, он стоял в полный рост возле ступенек,
ведущих с платформы к автобусным остановкам. Около молоденьких
ребят в милицейской форме возвышался огромный деревянный щит,
напоминавший страшные кадры оккупации из кинохроники. На нем
размашисто, крупными буквами было написано: "Автобусная линия
до села Радонеж сегодня не работает — ремонт дороги. Открытие
памятника переносится!" Милиция подозрительно осматривала
каждого прохожего и с недоверием сопроводила и нас своими
бесцеремонными взглядами, когда мы спускались по ступенькам.
Шоссейная дорога и в самом деле оказалась перекопанной.
Яма была совсем свежей. И мы пошли пешком, другой дорогой,
через все Абрамцево.
Но из Абрамцева, как оказалось — не выпускали никого!
Тогда мы снова вернулись в центр поселка. И тут нам
повезло! Две молоденькие девочки из абрамцевского
художественного училища — знали дорогу. И мы ринулись за ними,
как за проводниками!
Шли очень быстро: по пригоркам и оврагам, спотыкаясь об
окоченевшие земляные кочки, путаясь ногами в рытвинах с
переплетенными корнями. Снега было мало, он изрядно подтаял от
недавней оттепели. Наша тропа извивалась вдоль какого-то,
казалось, бесконечного забора из колючей проволоки, а за этим
забором располагался бесконечный охраняемый объект. Забор
тянулся возле русла узенькой, замерзшей речки. Изредка за ним
не так далеко от нас возвышались среди голых веток деревьев
деревянные часовые вышки. А иногда нам приходилось перелезать
забор, чтобы преодолеть наиболее трудные участки пути, где
тропа, видимо, подмытая весенними половодьями, отвалилась от
забора в речку.
По льду идти мы не решались, и тогда страх пружинил в
ногах, хотелось побыстрее перелезть обратно,к речке: так и
казалось, что сейчас раздастся автоматная очередь! Но я
сдерживал себя и даже специально притормаживал свой ход и
начинал громче разговаривать, на что Вика отвечала явно с
волнением, и тогда вспоминал, что не я один преодолеваю страх:
страх часовых вышек и колючей проволоки...
Теперь мы шли по жилистой тропе в густо ветвистом лесу.
Деревья и кустарники, опустошенные осенью и обветренные зимой,
казалось, рады были встрече с человеком, и каждая веточка,
зависавшая над тропою, будто тянулась навстречу, чтобы
прикоснуться к нам.
Впереди шагали юные художницы. Они, крупные, спортивно
сложенные, вырвались намного вперед. Я увлекся их напористым
порывом к цели и тоже вышагивал нога в ногу сразу же за ними. Я
и не заметил, как Вика и Юра отстали от нас и опомнился от
забытья только тогда, когда меня где-то издалека, позади,
окликнул протяжно приглушенный голос Вики:
— Се-ре-жа! — жалобно позвала Вика.
Я остановился...
Юные художницы скрылись за поворотом и погнались за тропою
дальше, а я, отмахиваясь от паривших неподвижно перед моим
лицом ветвей, зашагал обратно. Я разыскивал глазами Вику.
Вдруг сердце у меня неожиданно екнуло. Я почувствовал, что
Вика там не одна, — с Юрой!..
Через несколько секунд Юра и Вика показались вместе...
Юра нес Вику на руках. Нес мою нежность, и она обвивала
его шею мягкими руками. У Вики что-то случилось с ногой! Она
оступилась в одной из ветвистых рытвин. Мы усадили девушку на
широкий пенек.
Я ласкал и уговаривал ее не беспокоиться.
Юра же, имея диплом медучилища, быстренько стащил с
поврежденной ноги сапог, определил небольшой вывих и резко
выправил его. Вика вскрикнула.
— Ну, вот и все, малышка, — сказал он и, стоя на коленях
перед нею, посмотрел в глаза девушки: выразительно и покорно.
— Пусть Сережа не обижается, — сказала Вика.
И она нагнулась к Юре и мягко поцеловала его щеку.
— Поцелуй моему спасителю, — сказала она...
Вскоре мы оказались на автостраде в километре от окраины
села Радонеж. Движения по шоссе почти не было, а многочисленные
толпы людей шли туда и обратно, будто прогуливались по
Садово-Кудринскому тротуару, но хмурые и говорливые. Изрядно
уставшие, мы приближались по этой дороге к селу.
Я на ходу вынул кинокамеру и, приблизив с помощью
трансфокатора место людского волнения, отснял несколько метров
кинопленки.
В конце шоссе, не доезжая до пригорка, на котором
располагался небольшой собор, притормаживали и уже вытянулись
метров на сто вереницей автобусы, видимо, их пригоняли из
Москвы.
На пригорке расхаживали милиционеры не ниже капитана, а
также, сразу узнаваемые по пристальности взгляда и
озабоченности в лицах, агенты в штатском. Людей было много. Они
собирались кучками и разговаривали.
Митинг уже с час как закончился, мы не успели на него, но
зато мы стали бродить от одной кучки к другой, и кое-какие
обрывки митинга дошли и до нас. Эхо митинга теперь угасало,
вновь подходящие дослушивали его как и мы.
Оказывается, памятник "арестован" по причине того, что он
выполнен не из того материала, из которого принято законом
изготавливать и устанавливать памятник в стране. Якобы его
открытие не было согласовано с властями и что его открытие
организовало общество "Память", и что даже духовенство Всея
Руси не поддержало этого мероприятия, и что открытие памятника
обязательно состоится, но позже, по изготовлению такого же, но
из другого материала.
На месте вчерашнего бетонного основания для памятника мы
увидели возвышающуюся в полтора человеческих роста груду
всевозможных цветов, и вся эта махина из цветов была уставлена
свечками, которые горели красными лучиками.
Казалось, что откуда-то с неба, будто из рая, сюда, на
землю, рухнула огромная цветочная люстра и угасал ее
божественный свет. С другой стороны пригорка, там, внизу, возле
рощицы, я увидел группу захвата: человек двести, в специальных
комбинезонах, со щитами, в касках, с дубинками в руках.
Люди наперекор всему начали веселиться, танцевать, петь,
читать стихи. Милиционеры активно призывали в рупоры всех
расходиться. Они вежливо зазывали в автобусы, на которых
гарантировался бесплатный проезд до ближайшей станции
электрички.
Я снова нажал спуск кинокамеры и отснял все происходящее
вокруг.
По моему плечу кто-то похлопал, я повернул голову назад:
капитан милиции, представший во всем своем величии, ростом выше
меня на голову, тихо сказал:
— Ваши документы, — и мне стало ясно, что он обратился
ко мне, а не к кому-то другому, хотя сказал он эту фразу
совершенно не глядя мне в глаза, а так, исподволь, чтобы никто
не обратил внимания.
Я полез во внутренний карман куртки, достал свой паспорт и
подал его капитану, а тот взял документ и так же тихо
проговорил:
— Прошу следовать за мной.
— За что? — спросил я. Вика и Юра в это время находились
в стороне, возле одной из гудящих людских кучек и увлеченно
слушали перекрестные разговоры, и я не решился позвать их, дабы
не ввязать в эту ситуацию тоже.
— Пройдемте со мною, — непоколебимо подтвердил капитан
мою участь и махнул рукой вдаль. От железного частокола,
невысокого заборчика, что окружал весь храм вокруг, отделились
два здоровенных человека в штатском и направились к нам.
Я понял, что обстановка осложняется, и тут же повиновался,
и покорно пошел в сопровождении капитана навстречу этим парням
и тому, что меня ожидало.
Меня завели за храм. Здесь стояла огромная машина --
радиостанция на колесах, как я понял, когда оказался внутри ее.
Капитан предложил мне сесть, переписал данные моего паспорта
карандашом на какой-то листок бумаги.
— Ну, давай, — сказал он.
— Что? — недоумевая, спросил я.
— Засвечивай пленку.
Ничего не говоря, я вскрыл крышку кассетного отделения
кинокамеры, вытащил кассету, размотал всю кинопленку и подал
пустую кассету и скомканный пучок кинопленки капитану. Он взял
это у меня из рук и, морщась, как от заразы, выбросил в корзину
для мусора, стоявшую тут же, возле железного стола, за которым
он сидел.
— Вы сюда специально приехали? — спросил он.
Я понял, что говорить правду ему нельзя, ибо я вырвался с
работы всего на два дня, тайком, незаконно, никто из начальства
моего об этом не знал!
Теперь надо было выкручиваться и рассчитывать на судьбу. В
любом случае я попытался, а что будет, то и будет!
— Нет, — сказал я.
— Как попали сюда? — поинтересовался капитан.
— Я в гостях у друга в Москве, а об открытии памятника
узнал случайно, на вокзале... — И... меня отпустили, а я даже
не испугался своего зловещего пребывания, но когда вышел из
машины и сделал несколько шагов от нее, то вслед себя я
услышал:
— Иногда птицы могут и клевать!
Я обернулся и увидел, как мой капитан скрылся в машине,
захлопнул дверь. "Может, мне и послышалось!" — подумал я.
Все это произошло настолько быстро, что Вика и Юра даже и
не заметили моего отсутствия. Я подошел к ним, но промолчал о
случившемся.
Побродив по пригорку еще с полчаса и вдоволь наслушавшись
всевозможных разговоров, которые смутно жужжали в моем
сознании, мы спустились вниз к автобусам.
Люди наотрез отказывались ехать в них и наперекор
услужливым приглашениям направлялись в сторону станции пешком.
У Вики побаливала нога, и потому мы вынуждены были
направиться в готовившийся к отправлению автобус. Автобус уже
дернулся на месте, и нам пришлось немного пробежаться.
Но тут произошло неожиданное!
Только я и Юра посадили Вику в автобус, как двери его со
скрежетом захлопнулись, и автобус тронулся, и поехал, и стал
набирать скорость. Я и Юра бежали за ним метров двести, Вика
металась по автобусу, но он не останавливался, видимо, такова
была установка властей.
В надежде на то, что Вика будет ожидать нас на станции, мы
бегло зашагали вслед удаляющемуся автобусу. По пути мы с Юрой
обменивались короткими фразами, на длинные не хватало дыхания,
надо было спешить! Я видел, как Юра волновался: он постоянно
оглядывался назад в надежде, что следующий транспорт догонит
нас и все-таки подхватит, подвезет до станции...
Я же в абсолютном спокойствии перебирал ногами, как во
сне, и хорошо, что мы стремительно шли, ибо одышка вполне
походила на взволнованность и озабоченность о случившемся, и,
таким образом, я мог скрывать от своего друга мои чувства.
— Послушай! — обронил Юра на ходу. Он размашисто шагал,
раскачивая в такт широкими плечами.
— Что? — тут же отреагировал я на обращение друга.
— Вика тебе кто?
— В смысле? — спросил я, будто не понимал, в чем дело.
— Я имею в виду, — Юра сглотнул воздух, — невеста?
— Не знаю...
— Не понял... — удивился Юра. — А кто же знает?
— Я шучу, — сказал я.
Мы свернули на обочину и пропустили прошумевшую крутыми
шинами "Волгу".
— Так все же? — настаивал Юра на продвижении разговора.
— Соседка! — определил я.
Юра замолчал... и уже проплыло справа от нас три-четыре
телеграфных столба, как друг снова обратился ко мне.
— А Вика... — задохнулся он от быстрого шага,- сказала,
что вы... поженитесь!..
— Нет! — отрезал я.
— Ты опять шутишь? — заволновался Юра и в который раз
оглянулся назад в надежде на попутный транспорт.
— Я серьезно! — подтвердил я.
— Поругались? — поинтересовался Юра, перешагнув большой,
угловатый камень на обочине, о который едва не споткнулся я.
— Нет! — сказал я.
— Разлюбил?
— Нет! — снова ответил я отрицательно.
— Ну, хватит... Сереж...
Я промолчал, но тоже оглянулся назад и продолжал идти, и
думал: "Сколько же слов людьми было обронено на этой дороге!..
И многие слова теперь дремлют под асфальтом автострады...
Наверное где-то здесь же можно прислушаться и услышать
незримо зависшие на века слова Сергия Радонежского, а сейчас
сквозь них проезжают автобусы, проносятся "Волги", шагаем
сейчас и мы!.."
— Ну, так что? — опять спросил меня Юра.
— Это... Долго объяснять! — сказал я.
— Ясно... А мне Вика понравилась, — застенчиво признался
Юра. — Я женился бы... Не раздумывая! — сказал он.
— Ну и женись!.. В чем же дело?! — определил я.
— А что... Женился бы! — подзадорил себя Юра.
— Она хорошая, — сказал я и опять обернулся назад:
метрах в ста нас догонял, свирепо рыча, автобус. Мы
остановились и стали усердно махать, сигнализируя руками
шоферу. Через минуту мы уже сидели в полупустом салоне автобуса
и мчались в сторону станции.
— Откуда ты узнал об открытии памятника? --
поинтересовался я у Юры.
— В литинституте, ребята подсказали, — ответил он.
— Ты что, и в "Памяти" состоишь?
— Нет, но в группе у нас есть люди оттуда.
Мы помолчали и проехали с полкилометра.
— Откуда этот отрывок? — спросил Юра.
— Какой? — не понял я.
— Тот, в твоем письме, — уточнил Юра.
— А-а, — вспомнил я. — Приедем в Москву, расскажу...
Вику Юра заметил первым: она стояла на обочине шоссе. Мы
разразились криками на весь автобус так, что ошеломили всех
пассажиров! Шофер остановил машину...
Снова мы были все вместе: Юра, Вика и я. Вика очень
радовалась! Она хотела меня поцеловать, но я, глянув на
погрустневшего Юру, игриво увернулся от поцелуя. Вика
рассказала, что она долго протестовала в салоне того, увезшего
ее, автобуса, и в конце концов надоела шоферу, и он высадил ее
на полдороге...
Теперь, уже не спеша, мы пошли к ближайшей станции
электрички, пошли напрямик, через редкий лесок. Юра шел впереди
метрах в десяти по тропе, вымощенной деревянными досками,
выложенной, видимо, жителями неподалеку расположенного поселка.
По всему было видно, что Юра старался не мешать мне
разговаривать с Викой. Он, вероятно, еще надеялся на то, что я
пошутил, и все-таки примечал я, как он нет-нет, да
прислушивается к нам.
— Смотри! — театрально воскликнул я для Вики, так, чтобы
и Юра услышал. Он обернулся и глянул на нас.
— Смотри внимательно на деревья! — предложил я все так
же громко Вике.
— А что? — насторожилась Вика, озираясь вокруг.
— Ты видишь — это все женщины! И мужчины! А не деревья!
— С чего ты взял?! — удивилась она.
— Смотри, смотри, внимательнее! Деревья с
одним-единственным стволом — это мужчины, а деревья, стволы у
которых ветвятся на двое, трое, — это женщины, они все
закопаны головою в землю, по пояс! Видишь: и две ноги у этих
деревьев-женщин, и кривые полоски — между ног!.. Что же эти
полоски напоминают, — разыгрывал я ситуацию. — Сейчас
вспомню! Минуточку!..
— Вот дурак! — весело крикнула на меня Вика и пихнула
меня в плечо с деревянной тропинки.
— А что, разве я не прав?! — выкрикнул я, как бы окликая
тем самым Юру и приглашая его в разговор.
— Да, есть что-то похожее, — поддержал меня друг. Он на
мгновение оглянулся в мою сторону: я шел неподалеку от
деревянного настила: Вика не пускала меня на него и мне
приходилось перепрыгивать с кочки на кочку, чтобы не угодить в
заснеженные по колено рытвины.
— Ну ладно, иди по тропе! — заботливо окрикнула меня
Вика, сжалившись. — Не хватало, чтобы еще и ты себе ногу
вывихнул! — Я повиновался.
— Вот, слушай, — сказал она, когда я уже снова шел с нею
рядом по деревяшкам. — Я сейчас вспомнила! Скажи: ты знаешь,
что такое — бесстрашный, бескорыстный, бесстыдный?! — она
тоже говорила громко, чтобы слышал и Юра, который шагал теперь
метрах в пяти от нас. — В общем, что значит все слова,
начинающиеся на "бес"? — договорила Вика.
— Нет! — шутливо ответил я. — Не знаю!
— Ну!... Бес же! Бес! — улыбаясь, вопрошала Вика и как
бы пытаясь подсказать ответ интонацией своего голоса.
— Не знаю! — снова ответил я.
— Бес!.. Дьявол значит! Недогадливый ты! — торжествующе
выкрикнула Вика и глянула на Юру.
— И что же получается: бес страшный! — Вика хохотала, а
я продолжал перечислять, — бес стыдный! Слушай! — остановился
я, обращаясь к Вике. — А как же тогда понимать бес корыстный,
ведь само слово — бескорыстный — хорошее слово?!
— В том-то и дело, что — нет! — объяснила Вика, забегая
вперед меня и, тем самым, притесняя меня с деревянной тропы. --
Ведь люди, — говорила она, — двойные и корыстные, как ни
крути! Двойные и корыстные в своей душе, а бескорыстный только
притворяется таким, а на самом деле он — дьявол в маске. Бес
корыстный, такой же бескорыстный, как, помнишь, в сказке "Коза
и семеро козлят!, — волк шкуру одевал и голосок утончал!
"Козлятушки — ребятушки!", а сам о себе думает, о желудке.
— Откуда ты такого нахваталась?! — удивился я.
— Это не я!
— А кто?
— Мария Федоровна!
— Какая Мария Федоровна? — припоминая, спросил я.
— Ну что ты, не помнишь! Соседка моя! Бабушка! --
воскликнула Вика.
— А-а... — только и вымолвил я с понимающим видом,
шутливо оттопырив губы.
— Мудрая бабушка! — отозвался Юра впереди...
До Москвы мы добрались без проблем...
Всю ночь напролет я пробеседовал с Юрой полушепотом, сидя
у окна в его комнате в общежитии. Вика сладко спала на Юриной
кровати, и Юра нежно, время от времени поглядывал на нее.
На следующий день Юра проводил нас в аэропорт рано утром,
я спешил объявиться на работе, так как та запись карандашом
моих паспортных данных, сделанная капитаном милиции в помещении
радиостанции, помнилась, хотя и холодно, но близко, и мне надо
было, на всякий случай, хотя бы упредить сообщение о моем, если
таковое последует, задержании. Тогда, по крайней мере, один
день можно будет объяснить, как отгул.
О засвеченной пленке я так никому и не сказал...
Надо было кончать с Викой. Всю дорогу в самолете я
хладнокровно обдумывал, а точнее, настраивался это сделать. Еще
утром, там, в Москве, у Юры, когда мы все втроем завтракали, я
сидел молчаливо, и Вика наверное начинала понимать или
чувствовать приближение чего-то нехорошего, потому что в
самолете она уже совсем расстроилась, ей было неуютно сидеть в
тесном кругу моего молчания, а если я и отвечал на ее
какие-нибудь вопросы, то очень кратко и сухо...
Но, к моему счастью, все произошло абсолютно свободно, без
паники, легко для меня...
Вика мешала мне, она являлась свинцовой привязкой, может
быть, именно она больше всего удерживала меня в моем теле! ...
Когда мы оба приехали из аэропорта на такси, и поднялись
на Викин этаж, и остановились у ее двери, она уже была готова к
убийству...
Ее глаза метались по сторонам под непоколебимостью моего
взгляда. Ко мне она не прикасалась, а просто — стояла рядом.
Нет! Я вовсе не был зло настроен к этой девушке, и я не
ревновал! Я должен был выполнить задуманное: убить Вику сейчас.
— Вика, — сказал я.
— Что? — тут же отозвалась она, и в ее глазах еще
промелькнула надежда! "Нет!.. — подумал я. — Пора!.."
— Уйди прочь! — резко сказал я и равнодушно впялился
глазами в бедную девушку. — Уйди прочь! — сказал я еще раз
Вике в упор, и добавил. — Я больше не хочу тебя видеть!..
Вика прислонилась к своей двери и тихо заплакала так,
будто доплакивала то, что уже отрыдалось в душе. Так я убил
Вику...
Проститутка
И снова одинокий в поселке, опустошенный от суеты дня
кинотеатр. Приземистый, доверчивый свет ночника. Я хожу в
кабинете по скрипучему полу и думаю. Прошел целый месяц, как
Вика убита...
С тех пор я ее даже не видел! Но я до сих пор так и не в
силах был покинуть свое тело, хотя и продолжал заниматься
энергетическим дыханием и жить по образу, определенному
учителем.
Всего один раз, с неделю назад, мое тело, когда я лег было
уже спать, разуверившись научиться покидать его, начала
сотрясать неведомая мне сила! Будто могучие волны
перекатывались от ступеней до макушки.
Тело содрогалось как резиновое, волны словно ударялись в
какое-то препятствие и пружинили в голове. Но, не находя выхода
— метались по всему телу! И улеглись наконец...
Как в прошлый раз, — не случилось хлопка в макушке (будто
вылетевшей пробки), и волны не вырвались наружу, как я ни
силился им помочь: будто мою макушку заварили, запаяли,
заклеили!..
И все...
И больше ничего, даже подобного, до сих пор...
И все-таки я понимал, Вика, Вика держала меня!..
Она несомненно вспоминала Сережу и мешала ему.. А думала
она обо мне все потому, что я сам был в этом виноват, все
потому, что где-то что-то никак не могло отключиться у меня в
сознании, как я ни настаивал на этом! А может и потому, что я
слишком настаивал, хотел опустошенности памяти о девушке и тем
только усугублял свою принадлежность к этому, воспитанному мною
символу...
Несомненно нужно было построить противоположность, довести
свою бессознательную привязку к Вике — до абсурда, до
противоречия, до самоотрицания. Надо было сжечь, растворить
мыслительную тропу, по которой так долго и нежно прогуливалась
девушка в моем сознании.
На любовь ни в коем случае нельзя тратить энергию! Лучше,
когда тебя любят, а ты хладнокровен, чем когда любишь ты и
сгораешь! Когда любят тебя, — тебе посылают, передают энергию,
но этой же энергией, если ты среагировал на нее положительно,
связывают тебя по рукам и ногам!..
Неожиданно дверь кабинета резко открылась настежь!
Я встрепенулся!..
Еще бы!..
В двух шагах от меня, я сразу же узнал ее, стояла в
разноцветном восточном халате, и кто бы мог подумать, --
Екатерина!
— Екатерина Васильевна? — пробормотал я и отступил пару
шагов назад.
— Не ждали? — сказал она своим осипшим от сигарет
голосом.
В этот момент на моей руке прожужжали электронные часы.
Машинально я протянул потяжелевшую руку к лицу, чтобы глянуть,
который час.
— Не трудитесь, Сергей Александрович, — двенадцать!
Самое время, не правда ли?
Я ничего не сказал на это, молчал...
Не шевелившись, стоял я в тупике кабинета...
Нет, я не боялся ведьму, это мое тело, оно упрямилось
подчиняться мне...
— Ну, что? — спросила Екатерина.
— А что? — переспросил я.
— От тебя не требуется много, — сказал она. — Но
одну-то ты в состоянии сегодня обслужить?
— Тебя? — поинтересовался я.
— Да! — подытожила ведьма. — Пойдем наверх, в
библиотеку, попьем чайку.
— Пойдем, — согласился я.
Когда мы вышли в темную тишину малого фойе, в руках у
Екатерины откуда-то появилась зажженная свеча...
Мы поднимались по ступенькам на второй этаж, и две наших
тени властно сопровождали нас, проплывая над нами. Вскоре мы
оказались в книгохранилищной комнате библиотеки. Здесь, прямо
на полу была разостлана кипельнно-белая постель.
Ведьма поставила свечу на стол и обратилась ко мне:
— Садись, попою чайком...
Я послушно сел на стул, но задрал на секунду голову на
потолок и глянул на тени, а когда снова обратил внимание на
стол, то убедился, что передо мною уже стоит в черной подставке
стакан горячего чая. Чай золотисто шевелился в стакане, будто
кипел.
— Не бойся, не обожжешься! — успокоила Екатерина.
Я взял стакан, осторожно поднес его к напряженным губам и
только хотел сделать крохотный глоток, как чая в мгновение не
стало! Даже черной подставки со стаканом не оказалось у меня в
руке...
Ведьма неистово расхохоталась!
Потом она подошла ко мне и бесцеремонно уселась на колени.
— Ты хотел сделать глоток? Тебя мучает жажда? Да? Я тебе
помогу ее утолить! Екатерина умело стянула с меня свитер. Затем
расстегнула и сняла с меня рубашку, освободила меня от майки...
— Ну, что, голенький мой?! — спросила она и, не
дожидаясь ответа, сочно вцепилась своими горячими губами в мои
губы и гибко обвила руками мою шею. Я сидел, будто вкопанный, и
повиновался.
Нацеловавшись, ведьма погладила мою мускулистую грудь,
нащупала и расшевелила своими острыми пальчиками смуглые
ядрышки моих сосков и принялась покусывать их острыми зубками.
И вот ведьма встала с моих коленей, подошла к постели,
остановилась, помедлила секунду-другую и сорвала с себя
разноцветно переливающийся халат.
С минуту я продолжал сидеть на стуле, околдованный блеском
голого тела ведьмы. Я ощущал, как обсыхают обслюнявленные
ядрышки моих сосков...
Я встал со стула и потянулся к ведьме. И когда я обнял ее,
она, будто подкошенная, ослабела, обмякла у меня в руках, и
тяжесть ее тела начала увлекать меня за собой на постель.
Екатерина ложилась так женственно и уступчиво, но слегка
капризничая в едва ощутимых движениях бедер, что, когда я
подмял ее тело, у меня все преждевременно содрогнулось, и мне
стало не по себе, и я стыдливо оставил Екатерину, и, глубоко
вдохнув, лег рядом с нею на спину, и замер...
— Слабачок, — просипела возле моего уха ведьма и
пожурила меня, потрепав за щеку.
— Что поделать, — снова вздохнул я. — Я уже месяц не
был с женщиной...
— Ладно, на первый раз прощаем, — сказала ведьма.
Где-то с пару минут мы пролежали молча... Я набирался
новых сил.
— Екатерина, — позвал я.
— Что, уже?! — обрадовалась она.
— Да...
Прошло часа два — два с половиной. Мы лежали, утомленные,
поодаль друг от друга, отдыхая. Приподнявшись на локти, я
предложил ведьме:
— А хочешь, я тебе прочту стихотворение?
— Новое? — весело поинтересовалась ведьма в искорках
радости.
— Да! — подтвердил я ее догадку.
— Читай!
И я заговорил, снова опрокинувшись на спину, заговорил
громко и облегченно и посматривал на почему-то сказочно до сих
пор не догоревшую свечу на столе:
Включать сегодня, почему-то,
Электролампу не хочу!
Я запалю огарок, чудо, -
Медово-желтую свечу...
Смотрю я влажными глазами,
Как обливается, горя,
Она горячими слезами, -
Моя настольная ЗАРЯ!..
Я закончил читать.
Екатерина любила стихи, и сейчас, завороженная, прижалась
ко мне.
— Хорошо! — сказал ведьма. — Ты знаешь, а я тебе,
пожалуй, скажу одну очень важную для тебя вещь.
— Какую? — спросил я.
— Ведь меня специально подослали, чтобы совратить тебя!
— Организовать новую привязку? — уточнил я.
— Да!.. Чтобы ты не научился выходить из тела! У тебя
золотистое начало, правда, с помесью светло-коричневого и
коричневого, но и этого достаточно! Ты мешаешь кое-кому!..
— Я понимаю, — проговорил я. — Но почему же ты мне все
это выложила?
— Потому что ты — настоящий мужчина и поэт! И мне тебя
жаль... Они тебя погубят... Так задумано... Ведь все равно ты
где-то, да промахнешься, и тогда... — она замолчала. Я тоже
молчал...
— О чем думаешь? — через некоторое время спросила
ведьма.
— О Наташе... — ответил я.
— О той, что похоронили? — поинтересовалась Екатерина.
— Как — похоронили?! — подскочил я с подушки от
неожиданности.
— Да так!.. Как всех хоронят!
— А когда? Она же была жива?..
— С месяц назад, — сказал Екатерина и добавила,
припоминая. — Да ты как раз в Москве был, вот, на открытии...
— и больше она ничего не сказала, умолкнув. Но меня уже не
интересовало то, что им известно: где и зачем я был, я снова,
но опечаленно, лег на подушку.
— Красивая она была в гробу: лежала в подвенечном платье,
— вспоминала ведьма, будто и не для меня, а просто так, вслух.
— А дочь?! — опомнился я и всполошился. — А дочь? Ее
дочь жива?!
— Какая дочь?! — удивилась Екатерина.
Тихо я перевернулся лицом в подушку и проговорил про себя:
"Вот и все..."
Разговор с телом
Тело!..
Освободи меня, дай мне вольную!.. Я раб твой, крепостной
житель...
Мне все чаще и все нестерпимее хочется порою прикоснуться
к горизонту, погладить Луну, разбушевать океан или заглянуть по
ту сторону пространства, а ты, мое неуклюжее тело, — на это не
способно, и ты не позволишь мне этого сделать, потому что тебе
этого — не понять!..
Ты повелеваешь мне жить в своем одномерном пространстве,
где такая спрессованная теснота и духота, что с непостижимым
трудом едва вмещаюсь в тебя, и зачем же я в тебя втиснулся! Но
как только я начинаю протестовать и отвергать тебя, то ты, мое
тело, таешь и тускнеешь! И уверен, что если мне удастся
вырваться надолго из твоего заключения, а если повезет --
навсегда, то ты погибнешь, растворишься в пространстве моего
сознания!..
Вот почему я нужен тебе, и вот почему ты ежесекундно
привязываешь меня к себе страстью всех новых и все больших
ощущений! Ты хочешь, чтобы я забыл о Свободе, забыл о своей
Родине!..
А иногда, когда я совсем отчаиваюсь верить в удачу
покинуть тебя, я пробую распирать тебя, шевелиться в тебе, мое
тело — изнутри! И это, хоть нанемного, но открывает передо
мною иные возможности. И я начинаю ощущать: упругость твоих
мышц, тело, и прочность твоих костей!..
О! Мое тело! И тогда я хватаю в руки музыкальные
инструменты, и многие окружающие восторгаются, будто твоей
изумительной игре, тело; я принимаюсь ласкать женщину, и она не
нарадуется опять же тобою, тело!..
Каждый день ощущать твой соблазнительный вкус, мое тело, и
оставаться собою, это ли не мука!..
Все, все вокруг думают, что это ты такое красивое и
веселое, мое тело, что это ты поднимаешь тяжести и творишь
грациозные жесты, что это ты, и то — тоже ты...
А на самом деле — это я, и даже, когда ты якобы --
плачешь, плачу я, а не ты, мое тело!..
Но мало кто об этом догадывается!..
Отпусти меня, тело, дай мне вольную или я начну убегать из
тебя в "самоволку"!..
И когда-нибудь уйду и не вернусь. Я раб твой.. Но почему
же это так?!
Ведь это я в тебе хожу, думаю, ем, сплю, целуюсь, а не ты
во мне!..
Ты должно служить мне!..
И я добьюсь этого, ты слышишь, тело?! А пока, уже тридцать
лет подряд, я сижу в твоей одиночной камере, в тюрьме твоих
страстных ощущений, и потому одинок океан и некому его
разбушевать так, как я смог бы это сделать, одинок горизонт, и
никто к нему не прикоснется, пока ты не отпустишь меня, тело, и
одинока Луна, и никто не погладит ее так, как это смог бы
сделать я...
И вот что еще удивительно: я стал замечать, что все люди
обязательно проходят через тюрьму!..
Одни проходят — застенки своего тела, а те, кого сильно
увлекают страсти твоих ощущений, тело, те, кто из-за этого
забывает о твоей телесной тюрьме, попадают в еще одну, земную
тюрьму людей, чтобы там, в теснине камеры, наконец-таки понять
и осознать свою истинную тюрьму, тебя, тело!..
Итак, я отсидел в тебе, мое тело, уже тридцать лет, и
одному Богу ведомо, сколько мне осталось еще...
Но, видимо, еще много...
Я твой раб, тело, но, позволь мне хотя бы иногда, хотя бы
ненадолго, хотя бы в ошейнике и на цепи, но покидать твои
застенки, где каждая стена окровавлена мною и полна наслаждения
и боли!..
Записки из дневника
1
Где-то на протяжении трех часов состоялось несколько
выходов! Такое — впервые, как по количеству, так и по
качеству. Если раньше мне приходилось самому усиленно работать
и удавалось вылезать по пояс, малоосознанно, но, сглотнув
слюну, возвращаться тут же — обратно! Или же вообще не смочь
выскочить, сложно, что-то закупорено — только порывы, и не
более того! Но теперь все стало по-другому! Усилий минимум,
осознанности максимум!..
Под утро, около четырех часов, в состоянии, достаточном
для ощущения сна, а также и для ощущения себя в состоянии
бодрствования (полное ощущение личности и хода времени!),
вспыхнуло мое тело, словно оно превратилось в колыхания, во
всполохи ветра и вот: слышится шум, будто проносишься с
невероятно огромной скоростью куда-то, шум, слегка напоминающий
отдаленный гул реактивного самолета. Бездна и тьма вокруг, а
тела твоего нет, оно как бы не существует, ты — ветер!
Вместо тебя — всполохи ветра, но ты в полном резком
сознании себя! Через некоторое время, будто ты вонзился и замер
в объемном кадре, пробуешь незримый трансфокатор, и он --
срабатывает, хотя, как ты его передвигаешь — неведомо! Видимо,
с помощью мысли, чувств! Трансфокатор приближает, очень близко,
землю под твоими воображаемыми ногами, приближает настолько
близко и резко, что ты начинаешь видеть мельчайшие трещинки ее,
соринки и пылинки! Озираюсь по сторонам, оказывается, я на
старой улице, там, где я начинал свою жизнь, с пеленок!
Да, чуть не забыл: освещение вокруг какое-то едва
уловимое, необъяснимое, то ли фиолетовые полусумерки, то ли еще
что-то подобное?! Появляется желание (понимаю, что здесь, в
этом мире, в котором я сейчас нахожусь — дозволено все!),
желание отыскать какую-нибудь девушку, чтобы утолить свой пыл,
но нет, совесть подсказывает, чтобы я попробовал как ветер --
просто отрешенно пощупать ее, сделать то, что мы так часто себе
не позволяем в обществе — свободу движения и мыслей, их
неразрывную гармонию! Проплываю или прохожу мимо частных домов:
где же, в каком из них может быть девушка? Потому что,
чувствую, что смогу пройти сквозь любое препятствие: забор,
стену. Для моих размышлений и реализации желаний — нет
преград!..
Сворачиваю налево, в сторону таксопарка, полулечу...
Появляются мысли, что я еще все-таки невежественный
человек в своих помыслах и желаниях! О девушке забываю сам,
легко и свободно!
Ощупываю себя сзади, вот это — да! — у меня небольшой
хвост! Хохочу! Но снова мысль: "Мира и добра всему окружающему
меня..." — и вдруг: навстречу, такой же, как и я, с небольшим
хвостом, человек, и тоже — полулетит! Он тоже говорит, но не
так, как говорим мы обычно, а говорит как бы — мысленно: "Мира
и добра, мира и добра!" Я понимаю, что это он мне желает.
Проплываем мимо друг друга. Он — крестится, я — тоже! Потом:
еще и еще один, такой же проплывает мимо меня, один из них
особенно черный! А мы все — серые...
А вот какой-то очень крупный! Я думаю: "Наверное, вышел
подраться!" Его мышцы так и играют, что-то заставляет меня
обратиться к нему, хотя я его и боюсь немного. Меня тянуло к
этому крупному, проплывающему медленно мимо меня.
Начинаю думать: "Нет, я тянусь к нему, к своей опасности,
для того, чтобы преодолеть страх". Я предполагаю, что мы, те,
что помельче, — все-таки добрее тех, кто покрупнее, здесь, в
переулке, и начинаю обращаться к этому крупному, которого я
заметил первым и к которому я потянулся: "Давайте мы, те, что
добрые, и вы, "злые", — но это я говорю не впрямую, а только
подразумеваю такой смысл, как это происходит — не понимаю, --
давайте между нами проведем философскую беседу!" — говорю я.
Вокруг меня и него останавливаются еще другие крупные и
такие, как я, помельче, они оживленно разговаривают, соглашаясь
на философскую беседу.
И тут... у меня не хватает энергетики, — все тает, и я
возвращаюсь в свое физическое тело, лежащее на диване у меня в
комнате...
2
Отделяюсь от тела, поднимаюсь к потолку в свой комнате,
останавливаюсь в углу, там, где стыкуются две стены и потолок.
Очень отчетливо вижу мельчайшие детали поверхности потолка,
покачивается крохотная паутинка, прилеплена какая-то соринка...
Рук нет, но я начинаю мысленно воображать, что я
дотрагиваюсь до потолка руками, но на самом деле рук своих --
даже не вижу, и все же, — дотрагиваюсь до потолка! Неведомо
чем, но ощупываю его! Мыслями или чувствами...
Потом, словно уцепившись за потолок, я начинаю
подтягиваться к нему весь, целиком, своим энергетическим
воздушным пузырем. Подтягиваюсь и вхожу, втискиваюсь в потолок!
И вот бездна, тьма, ощущение все того же полета, мое тело --
всполохи ветра, гул турбинный, приглушенный. Я начинаю
понимать, что я в Космосе! Потому что звезды роятся впереди
меня, но тускло!
Мысль: "Надо попасть на планету, очень хочу на
планету!..", но я боюсь заблудиться, не найти обратной дороги к
своему телу, лежащему там, на земле, дома, на диване! Может
быть, потому не получается попасть на планету, хотя я уже
улавливаю ее очертания впереди...
И тут: неожиданное приземление!
Я точно свалился с неба неподалеку от какой-то автобусной
остановки, стоит автобус, из него выходят люди, вокруг тоже
ходят люди. Из автобуса вышла какая-то девушка, я бросаюсь к
ней навстречу, у меня одно, единственное желание — овладеть
ею! По пути к ней я подворачиваю свою ногу на обочине тротуара,
но, удивительно — нет никакой боли, и нога слушается, будто я
ее и не подвернул! Девушка отошла от автобуса метров на пять, я
то ли подбегаю, то ли подлетаю к ней, хватаю ее, она в ужасе
кричит что-то, но никто не вмешивается, потому что я ощущаю это
и чувствую — это мой мир.
Я резко бросился на перепуганную девушку, я даже не помню
ее лица: она больно ударилась о тротуар, я это почувствовал, но
я ожесточенно терзаю ее тело. Мысль: "Мне не больно, а ей-то
наверное больно сейчас!" Девушка кричит умоляюще: "Мне же
больно!.." Но я уже наслаждаюсь ее телом.
3
Полета не было и потолка не было...
Улица, дом крупным планом: деревья, дверь на петлях,
открываю ее. Мне нужна девушка! Иду, ищу ее в доме, рыская по
комнатам. Вижу, как в одну из комнат открыта дверь, но я пробую
протиснуться через стену! И тут вдруг опять полет, но
энергетики не хватает. Может, истратил ее на желание или на
проход через стену, а может, еще не совершенные занятия по
дыханию.
Я снова в теле...
4
Накануне я очень сильно отвергал весь мир! Все его
святыни, формы и цвета. Высвечивал себя до предела! Будто
превращался в черную дыру: ни одной мысли за ее пределами!
В копчике — мурашки, они особенно усилились перед сном.
Легкий жар, ощущение тепла на протяжении позвоночника и на
макушке. Кажется, что простыл или переохладился, состояние
такое, словно начинаю заболевать.
Спать лег в спортивной майке и повязал вокруг шеи старый,
мохеровый шарф, чтобы погреться. Вроде бы спал, вроде бы снился
сон...
Улица, пятиэтажный дом, иду со знакомыми, мужем и женой,
он — муж, впереди, я позади него иду и разговариваю с его
женою. Начинаю на воле приподниматься, отталкиваться от земли,
поднимаюсь вверх над крышей пятиэтажки: внизу двор и макушки
тополей, вверху — черное небо и кое-где сверкают звезды.
Мысль: "Только бы не упасть!" Неожиданный переход в
физическое тело, словно бы проснулся, но ощущаю себя только
лишь в теле, и больше нигде! Все мысли, и чувства, и
восприятия, и ощущения — сконцентрированы, легко и свободно,
без напряжения, — только в моем теле. Все хорошо и спокойно.
Понимаю, что не сплю, что я — это я. Лежу в это на правом
боку, ноги контактируют в области ступней.
Опять выход...
Ощущения — те же! Ветер, выдвижение, будто в пространстве
ее. Потом бездна, полет, а может, ощущение полета. Опять
включился словно тормоз, остановка полета и снова постепенный
приход в тело...
Оно оттаивает и проявляется частями, а не все сразу, я
сказал бы, что тело проявляется проталинами! Да, чуть не забыл!
Вечером мало ел, ночью вставал, съел яблоко с хлебом, запил
несколькими глотками чая, стоявшего в стакане с вечера.
Продолжительность полета секунд 15-20, приблизительно...
5
Днем расслаблялся — внутренняя сосредоточенность и
спокойствие, прочь все привязки! Встретил смертного врага
своего, сказал ему прямо в лицо все, что я о нем думаю, и
приласкал его парой горяченьких слов!..
Дрожание (с вечера) в ногах, только дрожание не тела
физического, а как бы чего-то необъяснимого (видимо, вибрация
астрального тела от мощного энергетического заряда)...
Когда же лег спать, то выход в сознании себя не удается!
Только отключился — резко перед мною тот столб, на котором я
вывешивал в своем старом дворе, когда-то, игрушечные объявления
шаловливого детства...
В общем, старый двор...
Внутренняя уверенность и спокойствие. Тела своего не вижу
и не ощущаю, но присутствие сознания — есть, и больше ничего!
Просто как-то, но начинаю перемещаться в пространстве двора
детства, как некий объем, себя не видящий. Если надо посмотреть
направо или налево, то разворачивается весь мой объем, потому
что головы нет.
Щупаю забор, соседский, чем щупаю — не знаю. Щупаю
кирпичи соседских домов, поднимаюсь на их крышы: ощущение
нестерпимых, приятных чувств прикосновения к чему-то, давно
забытому, но близкому, родному.
Радость и восторг! Мысли все будто чувственного плана.
Попытаюсь перевести их на земной язык: "Не буду торопиться. Я
совершенно спокоен, никуда не рвусь, буду просто рассматривать
и ощупывать".
В стены влезать я отказался и вообще куда-либо
втискиваться. Я заглядываю через забор и думаю: "Может ли мое
тело — объем, пролететь отсюда до дома в глубине двора,
который расположился там уютно и привлекательно".
Волевым усилием начинаю лететь: возникает устремленная
напряженность, беспокойство, хотя и отдаленное, я хорошо
чувствую свое желание лететь, но и восторг тоже есть, и
сильный! Но, вместе с тем, ощущается внутренняя суета.
Справа, там, вдалеке — светятся два окна. Будто глазами
поворачиваюсь к ним, а обратно не удается: появляется
черно-белый наплыв там, откуда я их сейчас отвернул.
Потом абсолютная темнота. И наконец все исчезает. Но снова
мое тело — вихрь, порыв к полету, но ничего не получается: то
ли энергетики не хватает опять вернуться во двор детства, то ли
слишком хочу этого?!
Потом какая-то картина, словно заставка (на телевидении),
но она плохо видна, и она тоже тает; кажется, это был фундамент
дома...
Потому хорошее, сладко-здоровое ощущение своего тела
физического и духа...
6
Снова выход!..
Как бы проплываю у себя во дворе, на футбольном поле:
неподалеку идет та самая соседка, Толстуха ("переносчик заразы
из квартиры в квартиру" в нашем доме), та самая, с которой я
перестал здороваться, но она идет без своей гадостной подруги
— "Щепки". Подлетаю к Толстухе, она кинулась от меня бежать,
но убегает медленно, ватно, и я быстро настигаю ее, хватаю за
горло и начинаю душить. Она вырывается, кричит. Мысль: "Все,
что ты делала мне плохого, теперь перейдет на тебя!..
Теперь ты будешь болеть душой и телом, как болел я
столько времени от твоего ехидства". Она наконец-таки
вырывается и убегает от меня. Снова в теле...
Меня не видели. После того как художник осведомил о чем-то
Остапа Моисеевича, тот громко вопросил:
— Где?!
— Где-то здесь! — насупившись, точно прислушиваясь,
определил художник. И мне стало немного не по себе висеть в
углу зрительного зала: возможно, что говорили обо мне, ведь не
исключено, что этот художник обладает астрально-энергетическим
"нюхом"! "Может, покинуть зал?.." — подумал я, но уж больно
важно мне было разведать, чем сегодня будут заниматься мои
недоброжелатели, и тогда мне намного легче будет совладать с
ними на земном плане!..
— Купсик! — прикрикнул на провинившегося следователя
Дьявол.
— Га-го! — откликнулся тот.
— Лети в сорок пятую! — приказал Магистр.
— За Людочкой?! — обрадовался Купсик.
— За ней, Купсик, за ней! И быстро! — властно
распорядился Дьявол и чуть спокойнее добавил. — Важно не
опоздать...
— Пока все хорошо, — огласил художник, снова будто
принюхиваясь к чему-то. Купсик, обрадованный, крикнул:
"Адью!.." — и опять обернулся черной вороной и куда-то
стремительно, все так же, через оконное стекло, улетел... А все
астральщики в зрительном зале — замерли в ожидании. Где-то
через минуту ворона спланировала обратно через стекло в окне,
на то же кресло в центре зрительного зала. В клюве у нее
трепетало что-то серебристо-бесформенное.
И вот птица снова приняла астральный облик следователя
Васильева, и в руках, теперь уже у следователя, вместо прежней
серебристой бесформенности трепетало дымчатое облачко.
— Принес? — спросил негромко художник у следователя.
— Га-го! — подтвердил тот.
Магистр подошел к Купсику, отставил свою правую руку влево
и раскрыл ее ладонь широко по направлению к потолку зала, а
правую руку свою он выставил вперед и направил тоже раскрытой
ладонью на дымчатое облачко. Теперь облачко стало быстро расти
в объеме и вскоре приняло форму красивой девушки.
— Опять вы! — воскликнула она и пугливо осмотрелась по
сторонам!
— Людочка! — обрадовался Купсик и принялся ласкаться у
ее ног на четвереньках, будто кобель.
— О, как же я тебя ненавижу, гадина!.. — печально
проговорила девушка. Зоя Карловна, до сих пор отрешенно
молчавшая по причине того, что ходила по пятам за Дьяволом,
вдруг неожиданно для всех выкрикнула:
— А-а, ха-ха-ха! — и отскочила от хвоста черта.
...Удивительно, но теперь я больше не пользуюсь для выхода
в Астрал символом Шамбалы!..
Часть седьмая Летаргия
Удар
Прошло время. Отшумели майские грозы, все вокруг было
приготовлено к лету, зелень отглянцована обильными дождями, а
люди уже примеряли летние вещи...
Давно я не видел тех старух: Толстушку и Щепку, что всегда
раздражали меня. Но однажды я сидел хорошим солнечным вечером в
своем дворе, из подъезда медленно вышла и прошла поодаль от
меня Толстуха. Какая-то женщина, стоявшая на балконе, окликнула
ее по имени и поинтересовалась у нее, почему ее так долго не
было видно, на что Толстуха ответила то, в чем я еще
сомневался! Она пожаловалась той женщине на балконе, что уже,
дескать, очень долго и сильно болеет, и даже лежала в
больнице...
А на меня Толстуха удивительно и как-то робко посмотрела,
совсем едва мелькнули ее пугливые глаза. Толстуха постаралась
быстренько скрыться с моих гл...
