Михаил Белов. Иисус Христос или путешествие одного сознания (часть 2)
страница №3
...ре набить морду тому, кто егозадал. Но когда из меня вышла белая часть этого канала - она принесла
мне какое-то облегчение. Тем не менее я открыто ему сказал о своих
страхах, о том, что после его вопроса, я потерял к нему доверие.
- Я боюсь, что когда книга будет написана, ты нажмешь клавиши, и
она не будет издана.
Он ответил что-то непонятное.
Я ей рассказывал о тех чувствах, которые она во мне вызвала к се-
бе в то время, когда я лежал в больнице. Но мой рассказ нес вид не
признания, а разговора. Я говорил ей, сколько она у меня вызвала боли
тем, что она находится по ту сторону жизни, что у меня нет смысла даже
в мыслях помечтать о возможности разделить эти чувства с ней. Разве
только что после моей выписки. Я еще не знал, что мне не давало расс-
лабиться по отношению к ней в своих мыслях.
- Вы должны рождать собой и у больных отношением к ним простое
человеческое чувство, которое не привязывает к себе. Вы любите - при-
вязываетесь сами и привязываете к себе больных.
Изгнание из церкви.
Это был мой предпредпоследний приход в церковь. Александр после
службы стал разговаривать со мной как с дурачком. К нему присоединился
второй Саша.
- Какой может быть микрофон без покаяния? Почему ты не выходишь к
сцене, когда принимают веру остальные?
- Да я верю в Бога и так.
- Вот я сейчас подойду к нему, - с этими словами он подпрыгнул к
одному парню, - и буду его дергать, как ты меня - снимай пальто, сни-
май. Я буду умным или дураком?
- Ходишь, только понтуешься - добавил второй Саша.
Это меня зацепило. Я и не собирался понтоваться.
На следующий день я сидел в компьютерном классе, когда откуда-то
сверху пришла мысль отнести памятку об адаптации больных пастору из
Литвы. Он выступал сегодня последний раз. Вечером я подошел к концу
службы. Я стоял у колонны, пользуясь покровом зимнего вечера и ждал,
пока пастор из Литвы закончит прощаться с пастором Александром. Когда
литовский пастор пошел к машине, я, проскользнув между прихожанами,
очутился перед ним.
- Вы говорили, что были хирургом. Вот, распространите это в психи-
атрические больницы.
Он с удивлением взял листок.
- Заклинаю, чтобы ты не появлялся больше в церкви, - сказал пас-
тор Александр в отчаянии, увидев меня. Услышав это, я сам пришел в от-
чаяние.
- Я о тебе в газету напишу. Запомни - психическая энергия всег-
да возвращается в излученном виде.
Я все-таки решил сходить в церковь еще раз. У дверей стоял второй
Саша.
- Саша сказал, что он не Бог, - сказал ему я.
- Правильно, не Бог.
- А как не Бог может узнать Бога?
- Знаешь, -сморщился Саша, -я не хочу этой демагогии. А кто Бог?
Ты Бог?
- Я - Бог.
- Какой ты Бог, если тебя гонят из церкви?
Я ему ничего не ответил. Я знал что вместе с водой, за которую
они принимают мою внешность, они выплескивают и ребенка. Под словом
"Бог" я имел в виду то, что я, если не весь, то часть Бога точно.
Как-то с пастором мы встретились в автобусе. Он спросил меня про
мои взгляды. Они оставались прежними.
- Ха-ха-ха! Мишаня, будь благословен.
Еще одни стихи той зимы:
Судимые, судители зачем-то созданы.
Могли быть созданы они лишь обществом порочным.
Судья безмолвный правит миром сим.
И то, что делает он - это всегда точно.
Когда к Судье приходит вдруг один,
То получает он на то же право.
Но происходит чудо - он права судьи
Берет лишь изредка, ведь есть в другом управа
Тем людям, что во тьме сознанья своего
Пришли к нему, гонимые судьбою.
Они ведь невиновны, что творят
Бесчинства грешною своею головою.
Им нужно показать, что в мире нет
Злодеев, подлецов и прочих негодяев.
Есть только понимания предел
Того, кто злость из жизни выделяет.
Однажды ночью мне приснился сон: по середину голени я захожу в реку,
разговариваю с хорошо знакомым человеком, девушкой. В этот момент я
чувствую как за мою левую ногу, ее часть, находящуюся под водой, неви-
димая, но огромная сила начинает тянуть вниз - вперед под воду. По-
верхность реки остается неподвижной, но я чувствую это существо, его
силу, которое находится прямо передо мной под водой. Создается чувство
что оно - сама сила, а не живое существо, почему поверхность реки ос-
тается неподвижной. На одно мгновение, потеряв было равновесие, я ис-
пугался. Но, после того как я телом отпрянул назад, я почувствовал, как
ко мне приходит равновесие и устойчивость, а сила этого существа по
отношению ко мне начинает исчезать. От этого страх через мгновение
стал становиться исследовательским интересом. Физически не просыпаясь,
но имея ясный, как при бодрствовании, ум, я почувствовал, что это су-
щество - не какая-то невидимая сила, а реальное живое существо парал-
лельного мира. Я почувствовал это так явственно, как если бы я, услы-
шав человеческий крик, поверил говорящему, который бы сказал мне, что
кричит человек. Это чувство пришло само на мой немой вопрос, и я, все
также не просыпаясь, отметил, что я просто не смог бы в это поверить и
просто допустить мысли об этом, не имей я представления о потусторон-
них встречах Р. А. Монро. Тогда бы я мог просто испугаться. Поверх-
ность реки стала становиться поверхностью Реальности, над которой на-
ходилось все мое туловище. Правую ногу я тоже видел и чувствовал цели-
ком. Левая же продолжала виднеться только до середины голени. Нижняя
ее часть оставалась мне невидимой в другой части Реальности. Я обратил
внимание на то, что линия раздела Реальности проходит через место, в
котором энергетические каналы за годы, проведенные мной в стрессе, об-
разовали пучок, сходящийся в конус с округлой вершиной, в осевой части
ноги, смотрящей вниз. По мере выхода этих энергетических каналов из
ноги в стороны я переставал их ощущать. Одновременно я почувствовал
то, что это существо, несмотря на свои размеры и силу, не имеет в сво-
ем "рту" и вообще, похоже, всем теле, острых костных образований. Об-
раз же его действия стал мне казаться тупым. Оно, вроде, не могло меня
даже съесть, удайся ему меня утащить. Похоже, его занимал лишь сам
процесс действия. Обретя равновесие, я просто смотрел, как ослабевают
его силы по отношению ко мне, и чувствовал, что оно скоро отпустит мою
ногу.
Когда я проснулся, я тут же вспомнил ужасный сон, который я пере-
жил в пятилетнем возрасте. Последнее время он мне часто вспоминался и
днем, но вспоминал его я по другому поводу. Это был единственный кош-
марный сон, впечатавшийся мне в память своим кошмаром. В ту ночь мне
приснилось, как огромная крыса тащит меня в свою нору, подобно тому,
как это делала крыса Шуршура. Только в отличие от Буратино, я не мог
из себя выдавить ни звука. Я кричал изо всех сил. Отец, мать, сестра
были где-то рядом, в соседней комнате, потом они и сами зашли в комна-
ту, где это происходило, но они не видели ни меня, ни крысы, а я не
мог привлечь их внимание как не старался.
Созвонившись с незнакомым парнем, мы договорились с ним встре-
титься в 10 часов. В лифт вошел мужчина и парень. Мужчина вскоре вы-
шел. Оказалось, что мы с парнем едем не только на один этаж, но и идем
в один кабинет, у дверей которого познакомились друг с другом. Мне в
общем был не очень удивителен настрой с ним на одну волну после перво-
го же телефонного разговора.
Я хотел закончить работу на огороде, оштукатурить и доделать дом
и уезжать на запад к отцу. Штукатурка в прошлом году у меня получилась
неровной, и я решил попросить Женю Тимошенко и Леню Куропова помочь мне
в этом деле.
Договорившись с Женей, в одно прекрасное утро мы пришли к Лене.
Посидели, поговорили обо всем. Затем Леня стал рассказывать про случай
на охоте. И тут неожиданно я вспомнил что-то другое, что грозилось за-
быться. Извинившись, я прервал Леню и спросил его о насущном. Разговор
переключился в другое русло, но неудобство от того, что я Леню прер-
вал, меня не покидало. Пока Леня объяснял мне последнее, что я у него
спросил, я сидел, слушая, и повторял про себя, не переставая, чтобы не
забыть "Ну и что? Ну и что?", чтобы сказать эту фразу сразу, как Леня
закончит объяснять то, что я спросил. Леня закончил. Я сидел и выжидал
время, чтобы не быть невежливым, не переставая про себя задавать этот
вопрос.
-Ну и вот, - вдруг сказал Леня в тон моему немому вопросу. Мне
стало не по себе от такого неожиданного единодушия. Я посмотрел на Ле-
ню, чтобы узнать, понял он, что ответил на мой незаданный вопрос, или
нет. Но по его взгляду понял, что он не понял. Это меня успокоило.
Однажды я хотел было пойти, но, сидя в кресле, вдруг повернул
свою голову влево и направил свой взгляд вниз, ощущая однако, вместе с
желанием это сделать, нежелание. Когда я повернул голову назад, по-
чувствовал, что сознание потеряло свою высоту. Мягкая и почти неощуща-
емая, нераспознаваемая, прямо-таки йоговская сила, проходя сквозь
верхние слои моего сознания, сжимая его и унижая его в самом себе,
заставила потерять меня часть своих личностных качеств - таких как
достоинство и простое самоуважение. Понятно, что мне на руку был такой
опыт, так как я стал уже забывать сценарий последнего психоза, а это
давало мне новые ответы с других сторон на ранее пережитое. Я стал по-
нимать то, что происходило со мной летом. Мое сознание, проходя сквозь
участки собственно моего сознания, в результате духовного роста попа-
дало в полость сознания, надстройкой возвышающуюся над моей головой.
Попадая в нее, мое сознание растущим духом начинало телу придавать
формы Павитрина, оживляя кортико-висцеральные связи, чувственную сферу
и другие пути, соединяющие сознание, психику с телом, которые когда-то
у меня были в действии, когда я себя чувствовал Павитриным.
Выходя из своей квартиры, на лестничной площадке я столкнулся с
одним парнем, который разговаривал со своим другом. Мы поздоровались
за руку. Он, как всегда, у меня спросил куда я иду. В его улыбке было
нечто неприятное мне, но оно пряталось где-то внутри, и к форме я не
мог придраться. К тому же неприятное соседствовало в добротой. С иск-
ренней добротой. Я вышел на улицу, когда на меня стал опускаться прис-
туп бешенства на него, какие бывали. Я не знал, в чем причина, но
чувствовал, что опять в его отношении ко мне. Что он опять что-то по-
думал, улыбаясь мне в глаза. Я не мог понять, ни что он подумал, ни
найти какую-нибудь зацепку, чтобы начать разговор. Ведь если он думал
о моем прошлогоднем психозе, то, относясь ко мне сейчас как к дураку,
он также как дураку и ответит, что нет, ничего не подумал. И еще может
посмеяться после над моей наивностью, не подозревая о резервах моей
души. И если бы еще его не постоянная помощь мне в моих просьбах. Я
сжимал кулаки и не знал, что мне делать. На пути домой, когда я шел
безлюдными кварталами, мое сознание вдруг, приподнимаясь в его филиале
слева от моей головы, пересекло какую-то область реальности, в кото-
рой, казалось, находилась сама его сущность: что-то белое, мягкое,
нежное и доброе, вызывающее у меня к нему те же чувства и всколыхиваю-
щее мою память этим воспоминанием о его действительной сущности. Пере-
житая разница чувств вызвала на мои глаза поток слез. "Это его-то я
хотел убить?".
Я стал замечать за собой еще одну особенность. Когда я вспоминал
о Сатпремове, у меня неизменно подворачивалась нога в голеностопном
суставе, если это происходило при ходьбе. Взаимосвязь была такой пос-
тоянной, а чувство отсутствия при этом, точнее даже только при одном
только воспоминании Игоря, сустава и вообще костей ноги - там находи-
лась словно какая-то щель, наполненная разноцветным содержимым - гово-
рило мне о неслучайном подвороте ноги. Его филиал у меня находился то-
же в правом полушарии под Павитринским. В левом он проявлялся у меня
только во время психозов со стороны затылка за левым полушарием.
Как-то в городе я встретил Виктора Ивановича Курашова, к кому в
88-89 годах ходил на самбо с Толей Страховым. Виктор Иванович пригла-
сил меня опять, дал мне самбовку, и я бесплатно мог ходить на трени-
ровку пять раз в неделю. Но выходило реже.
Я пришел на тренировку к Виктору Ивановичу. Было такое чувство,
будто ударом молота левее и ниже солнечного сплетения мне вбит тупой
кол - чувство, которое я испытал в результате своего похода и откры-
тости одному врачу. Мы обменивались опытом. Ее опыт мне если и был ну-
жен, то только как пример, как не надо лечить. Я просто отдавал все,
что я мог отдать, ничего не прося для себя. Она не делала ничего пло-
хого и осудительного, кроме того, что закрывала от меня свою душу. По-
нятно, она знала, что я лежал в больнице. Каждую мою фразу она акку-
ратно подытоживала своей, на что я обратил внимание только после обще-
ния - она внешне олицетворяла собой открытость, а я был так увлечен
отдачей... К ударам, также как и неискренности, мне было не привыкать,
несмотря на то, что моя психика была перекошена изнутри так, что я
чувствовал себя в предбольничном состоянии. Мои чувства можно понять,
если представить, что я здоровый, по крайней мере для них, врачей,
чувствующий себя здоровым и внушающий себе это, после одного посещения
врача для общения, не имеющего ничего общего с моей прошлой болезнью,
стал чувствовать себя на грани умопомешательства. Если бы я почувство-
вал себя беспомощным, или у меня отключилась какая-нибудь жизненная
физиологическая или психическая функция, к кому я должен был бы обра-
щаться, зная, что меня, здорового, сделали больным врачи, точнее, ми-
ловидная врач, считающая себя и считающаяся человечной и умной. Как я
должен бы был объяснить причину моего заболевания сейчас? Где гаран-
тия, что другая врач не будет такой же? Кому в этом мире вообще можно
верить, когда, приходя по самому малому счету для человека, ты теряешь
не только все, но и больше чем все, если знать, что жизнь вечна? И
ладно я - уже прошел огонь и воды, и знаю что к чему - но ведь на моем
месте мог оказаться любой другой больной, только что вышедший из боль-
ницы. И вместо того, чтобы ему дать кусочек своего здорового субстра-
та, который у него еще больной, или даже ничего не дать, а просто вы-
полнить свой долг - дать холодный и правильный совет и разойтись, у
него отнимается и его больная душа, и все с ней связанное только из-за
маленьких компромиссиков со своей совестью лечащим врачом. Я просто не
стал обращать на эту боль внимания, зная, что пережито и залечилось у
меня больше. Залечится и это. Оно и затянулось.
Звоня по телефону, я еще со школьной скамьи впитал, что, звоня,
нужно представляться. По крайней мере, добрым знакомым. Разговор начи-
нался примерно так:
-Здравствуйте, Ольга Михайловна.
-Здравствуйте.
По металлическому голосу я не мог понять узнала, она меня меня
или нет.
-Это Миша (Белов) звонит.
То ли я отражал ее металл голоса, то ли излучал броню танка свое-
го правого бока, но очень часто я чувствовал, что "Ольга Михайловна"
начинает метаться в поисках выхода из ситуации, думая, что это я под
предлогом представления закрываю свою душу. Естественно, что я тут же
начинал чувствовать неудобство.
Возникло видение части верха головы и глаза Павитрина, сосредото-
чивающиеся на противодействии мне. Больно не было. Но энергия, идущая
от видения, шла "против шерсти" моему мышления, моему взгляду. Я смот-
рел и обдумывал то, что вижу, глядя вперед, энергия направляла сам ток
энергии моего мышления назад.
Однажды Мария Федоровна, моя классная руководительница в школе,
положив ко мне на плечи своего тайского кота Маркиза, сказала успокаи-
вающе: "Полежи, Маркиз, у Миши - остеохондроз", от чего я чуть не
подпрыгнул. Сама вибрация, шедшая от этого слова, несла болезнь, и я
поэтому не понял, зачем эти слова были сказаны. Мария Федоровна обычно
говорила успокаивающе и мягко, но сейчас эта мягкость была сродни
вкрадчивости. В памяти сразу всплыло недоразумение, которое произошло
между ее сыном и мной. Тоже по поводу вибрации, шедшей от одного ска-
занного им слова. Он и не подозревал, что я так к нему отнесусь. После
того, как мы с ним поговорили, он, вроде, остался в некотором недоуме-
нии, и, мне показалось, мог за мою прямоту и претензии настроить Марию
Федоровну против меня. Это ее внушение мне остеохондроза, по-моему,
являлось следствием того недоразумения. Два дня я переживал по этому
поводу, так как сразу выяснить этот вопрос я не мог. Разве желающий
зла сознается в этом? Давая внутри себя людям полную свободу действий,
я был уверен, что они способны и имеют право на все, живя в этом жес-
током мире. Я ведь тоже мог настраивать людей против них без их ведо-
ма. Однако, придя через 2 дня и услышав человеческое отношение Марии
Федоровны ко мне, я почувствовал, что можно ее спросить по поводу ос-
теохондроза. Мария Федоровна была в полушоке от моего вопроса и отп-
равных точек моих умозаключений.
У нас сломался телевизор. Мастер, которого привел мой сосед по
двору, был 75 года рождения. Посмотрев телевизор, он заменил одну сго-
ревшую лампу, и, почистив ПТК (переключатель каналов) от пыли, заменил
его пружину. Для чистки ПТК он брал его на вечер домой. Вечером следу-
ющего дня, сделав, он объявил цену:
- 40 тысяч.
Я расчитывал, тысяч на пять, на семь.
- Это много, - сказал я. - Давай, 20.
- Нет, - ответил он.
Матушка и сосед насели на меня - "отдай". Я не стал им сопротив-
ляться, но чувство несправедливости расчета осталось. Встретившись со
временем с парнем во дворе, я сказал ему:
- Я купил еще один телевизор с подобной поломкой. Давай, ты его
починишь, и у меня к тебе останется прежнее отношение".
- Я впервые вижу, что заказчик назначает цену, - заявил он.
- А я впервые вижу такую цену за такую работу - сказал я.
- Вот что - давай, я сниму у тебя свои запчасти и возвращаю тебе
деньги, и мы с тобой расходимся.
- Давай.
Во время разговора парень, почувствовав мою открытость с кажущей-
ся слабостью, что-то смекнул. Я почувствовал, что-то недоброе. Когда
он пришел и протянул мне деньги, их оказалось 50 тысяч. Мне показа-
лось, что он проверяет мою совесть.
- Здесь десять штук лишних, - сказал я. Он, заулыбавшись, отвел
от меня сосредоточенный взгляд. Снимая детали, он меня постарался уяз-
вить, немало удивив, ведь можно было разойтись в простоте. Я не чувс-
твовал в нем вообще для себя никакого врага и поэтому опешил от всей
души и ответил ему как бы нехотя - лишь бы он не продолжал и не заб-
луждался. Он собрался, было, уходить. Чувство и ситуация подсказывали
мне пересчитать деньги, лежащие пока тут же рядом. Их оказалось 40 ты-
сяч. Я посмотрел ему в глаза. Он, не поняв моего взгляда, тяжело
вздохнул, как будто внутри у него оборвалась какая-то надежда, и пошел
обуваться. После его ухода я вспоминал подробности того, как под таким
же напористым взглядом - отношением меня обсчитал в Москве один парень
на полцены от назначенной мной.
Мы разошлись. Второй телевизор вскоре я продал парням-рабочим. А
наш - после того, как его отремонтировал другой мастер за двадцать ты-
сяч, сломался. Перегорело две лампы, сумма стоимости которых 26 тысяч.
Глядя на черные энергетические полосы, тянувшиеся со стороны двора к
панели телевизора, я чувствовал в них дух первого мастера. Выигрыш в
деньгах я получил только за счет продажи второго телевизора.
Впоследствие, спустя несколько лет я понял, что просто был нев-
нимательным.
Это был самый мучительный период моей жизни. Мучительный по па-
радоксальности переживаемого. Я мог к Павитриным идти, но не мог себе
этого позволить. Я не чувствовал никаких преград для этого и меня тя-
нуло к ним так, что я едва находил в себе силы себя удержать. Но я вы-
нужден был мыслями искать зацепки - причины у себя в голове, чтобы к
ним не ходить. Находя эти зацепки, вскоре за текущими делами я забы-
вал, что принял решение к ним не ходить, и через некоторое время опять
бился в сомнениях идти - не идти.
Как и в 88 году я опять начинал плевать при нахождении невдалеке
от меня человека. Не играли роли ни расстояние, ни препятствие, ни
время суток. Иногда я даже по тому, что плевал, понимал, что сейчас
из-за угла или поворота дороги появится человек. И он появлялся неиз-
менно. Оставалось только поражаться интуиции Павитрина, задающего моей
правой и большей половине тела свой образ действий. У меня в памяти
стояло то его сплевывание передо мной осенью 93 года. При этом правая
половина тела, воспринимая сигнал в моих ощущениях, оставалась подобно
состоящей из неживой плоти.
Я начал замечать противоречия, возникающие у меня при сплевыва-
нии. Еще в 89 году у П. Иванова прочитав, что для выработки слюны в
организме работает целая фабрика, я стал относиться к слюне рачитель-
но, освобождаясь от нее вовне лишь по утрам, если была необходимость,
иногда при ОРЗ и после работ в запыленных помещениях. Сейчас же я на-
чал чувствовать к своей слюне отвращение. Если я раньше приучал себя
глотать и содержимое носа при простудах, замыкая себе физиологическую
цепь обмена веществ, то сейчас даже безобидное содержимое горла, кото-
рое в момент его сублимирования я собирался проглотить после его соби-
рания во рту, вызывало у меня однозначное желание его сплюнуть. Если
даже вопреки желанию я глотал его "для замыкания физиологической цепи"
- для здоровья - то его прохождение по пищеводу до желудка после выра-
ботавшегося к нему отношения отбивало у меня желание повторять этот
опыт. Энергетика уже проявившейся эмоции была ужасной.
Способность излучать взглядом отрицательную энергию дала мне воз-
можность нейтрализовать тот огонь, который жег мое правое полушарие -
точку на правом виске. При этом я старался как можно меньше думать об
источнике того огня. Я нейтрализовал сам огонь. Этот огонь был мне не-
удивителен. Во время последней встречи школьных друзей я увидел длину
взгляда Вадима - когда его духовное тело - само его "я" вылетело из
его глаз, во время выражения им своих эмоций на чью-то шутку. А как-то
во время обмена духовным опытом он мне сказал, что в скором времени
взглядом он будет ронять небольшие предметы. Я об этом если и задумы-
вался, то в далеком детстве и иногда сейчас в виде мечты, к которой я,
может быть, когда-нибудь приду после разрешения своих насущных проб-
лем.
Деревянность моей правой щеки создавала для меня еще одну пробле-
му необходимости энергетической защиты, а необходимость духовной сво-
боды от Павитрина не освобождала меня от необходимости хоть как-то ду-
мать о нем. Во всех личных отношениях я был свободен от него, но это
не освобождало меня полностью от необходимости иногда думать о нем.
Мне нужно было думать о своих контрдействиях его контрдействиям мне.
Да и просто простое любопытство узнать, в каких проблемах по отношению
ко мне бьется этот супраментал. Но попытка начать о нем думать мгно-
венно обжигала мое любопытство и правое полушарие. Я просто не мог
мыслями о нем высунуться из себя, открывая для себя, что мышление о
человеке - это настрой на его энергоинформационную волну. Волна же Па-
витрина по отношению ко мне была засорена. Каким бы человек ни был все
равно закрытие на него глаз - это убийство жизни. Я же был готов на
любые отношения, но из-за такого отношения к себе вынужден был в тече-
ние всего этого лета в себе совершать подобное и совсем не ненастоящее
убийство Павитрина. Но он для меня сделал все, чтобы к этому я оказал-
ся способен.
Как пробиться к сверхсознательному, когда твоя голова полностью
загружена, а первоначальные позывы сверхсознательного подобны дунове-
нию ветра. Когда иные посылы, ошибиться в которых невозможно, ложатся
на голову не дуновением ветра, а дуновением из калорифера, за которым
не слышно дуновения ветра. И как после этого поверить, что следующее
дуновение принадлежит ветру? Но иногда наступало затишье. Делать все
равно что-то было надо. Как-то лениво наступало чувство голода. Когда
я его утолял, оно также лениво проходило. Ничего не делать было невоз-
можно, но и делать ничего не хотелось.
Я понимал, что они немудры. Что, если они считают меня больным,
посыл в мою сторону отрицательной энергии меня лишь спровоцирует на
худшее.
Тело было разбито на несколько отсеков. Только что я исходил на
нервы, как заплывая в другую половину тела, тонул в покое и гармонии.
Прошло 2 недели после моего последнего звонка Павитрину. Боль в правом
полушарии, как практически и во всем моем существе, не прекращалась.
Как и чувство раскаяния за свое отношение к Павитрину. Понятно, что на
все это я не обращал внимания. Однажды вечером я почувствовал, что у
него происходит переосмысление моего поведения. Мое правое полушарие
стала накрывать теплая волна, вызывающая у меня сострадание к себе с
небольшим уколом. Я понимал что сострадание ко мне вызывает контраст
человеческого отношения, накрывающего мою болящую рану. Одновременно с
этим я услышал голос: "Иди!" Он был сказан голосом Павитрина так, буд-
то я рвался туда идти, хотя я с радостью бы пошел, чтобы покончить с
этим выяснением отношений. Вечером я опять почувствовал себя прозрач-
ным. Я вышел на улицу и пошел на троллейбус. Я чувствовал, что меня,
пусть несильно, но тянет назад Мать - мудрость, правящая миром, дух
святой. Я осознавал, что этот фрагмент Матери принадлежит Павитрину -
его филиалу в моем поле. Идти не хотелось. Я чувствовал некоторое уни-
жения от этого своего прихода. Тем не менее до остановки троллейбуса я
дошел. Сесть в троллейбус меня остановил голос, мелькнувший мыслью в
моей правом полушарии: "Не ходи!" Я не смог отдифференцировать его
происхождение. Он был очень похож на посланную мне самим Павитриным
идею. Я не мог его не послушаться. Я ведь не хотел ему навязывать се-
бя.
Время было вечернее. По идее, они должны были только приехать с
огорода. Я верил Учителю и слова Сатпрема о том, что не послушавшийся
голоса рискует попасть в несчастье, продолжали надо мной довлеть. Я не
знал кому мне верить: Учителю или обстоятельствам. Прошло 2 дня. Как и
в прошлом году, я думал, что он придет ко мне в ближайшее время. Но в
этот день вечером из района печени я увидел неживую структуру, лентой
выходящую вперед, которую можно было назвать голосом. "Не ходи к Па-
витрину". Я чуть не подпрыгнул от радости. Она была точной копией того
январского голоса, который мне сказал о несовершенстве Павитрина, о
том, чтобы я не показывал ему все - всю книгу - мой выход из весеннего
психоза 94 года. Этому голосу можно было верить. Я был почти уверен,
что он был производным отношения Павитрина ко мне, - полевой структу-
рой, передавшейся мне из-за его соответствующего отношения ко мне. Но
сильно я об этом не задумывался. Как бы то ни было, этот голос в янва-
ре меня спас, можно сказать, от смерти, если проследить, к чему меня
вело раскрытие души перед Павитриным. И сейчас ему можно было верить.
Тем более, полное освобождение души давало ответы и на те вопросы, на
которые я не мог ответить сейчас, а дело еще пока не шло к завершающе-
му концу, и эти ответы мне пока были не к спеху. Точка опоры была най-
дена!
Но недолго она у меня продержалась. Спустя 2 дня я поехал к вра-
чу, чтобы отдать ей отпечатанные фрагменты моей книги. Но она ушла на
обед перед моим приходом, и я оставил один из интересных фрагментов в
двери в виде записки. Дальше я поехал в фирму отдать девушкам печатать
новые листы. Когда я подходил к зданию я почувствовал, что врач пришла
на работу и читает мою записку. Понял я это по своему начавшему ме-
няться отношению к жизни и к Павитрину. Вдруг я начал чувствовать его
и наши отношения друг к другу такой дуростью, что стал не находить
этому слов. Несмотря на то, что я понял причину этого, также как и
другую - энергия врача наполняла собой энергоконтур моего существа,
который был у меня этой зимой, когда я думал только о мире. Этот энер-
гоконтур копировал очертания моего тела и головы энергетическими кана-
лами в виде трубочек буквально параллелями и меридианами, только если
зимой он накрывал мою голову с верхом, то сейчас только его внешняя
часть, выходящая на спине на поверхность моего тела своей головой, на-
ходилась на высоте моих лопаток. Тем не менее, его целостность с моей
энергосистемой и психикой из бездействующего отдела моего подсознания
сделали его моим действующим подсознанием или уже сознанием, и я опять
стал собой зимним. Нет, наверное, подсознанием. Я осознавал, почему я
так сейчас переменил настроение и чувствовал, некоторую наигранность
своих слов. Они были не в натяжку. Тем не менее говорил я искренно.
Дверь открыла Оля. Поздоровавшись, я объяснил ей, почему пришел.
- Вчера Вадим не поздоровался со мной. Дожили.
Она его не оправдывала.
- Миша, ну почему я спокойно отношусь к людям, свободна от отно-
шений? Мне ничего не нужно. Я иду по улице смотрю на людей, и они мне
не нужны.
Меня это полосонуло. Ее слова могли означать, что я виноват тем,
что пришел с ними восстановить отношения.
- Ну, во первых, простые отношения никому не помешают даже ради
простых практических целей, ради быта. И что это за духовная полнота?
Б. Ш. Раджниш, уж на что он был полон собой, говорил: "Меня интересуе-
те вы". Вадиму привет передавай. Пусть приходит, если хочет.
Ушел я с какой-то надеждой. Их поворот лицом ко мне повлек раск-
рытие моей полевой защиты. Разноцветные ленты поля снимались с моих
плеч, головы, обнажая мои чувства и тело, которое стало казаться раз-
детым или раздевающимся. Перемена в качестве поля головы повлекла но-
вое ощущение челюстей, всего ротового аппарата с правой стороны головы
и ее самой. Я стоял у детского сада, ожидая Наталью - девушку, печа-
тавшую мне другую часть книги, и думал как я сейчас буду с ней разго-
варивать. Вдруг я не смогу ей членораздельно сказать необходимое? Но,
вроде, получилось. Я только опять не разобрался с открытостью и закры-
тостью души, и она опять вроде, обиделась на меня за закрытость.
Пробуждение нервной системы влекло оживление всех моих детских
воспоминаний. Но тут я встал перед проблемами. Во-первых, всю жизнь с
четвертого класса я ставил его выше себя. Точнее, так он сам ставил
себя в отношениях, и я пока не представлял, что могу во всех вопросах
от него вообще никак не зависеть. Во-вторых, чувства детства так тон-
ки, а я должен был этой оживающей тонкостью противостоять этому танко-
вому напору, оставаясь легким в мышлении. Сейчас возможность парал-
лельности этого не укладывалась в моей голове.
Парень пришел к нам продавать обои. Матушка, едва услышав об их
покупке категорически запротестовала - денег нет, а ты хочешь их ку-
пить. Ни уговоры, ни объяснения, что деньги я найду свои, не помогали
настроить ее положительно. Тем не менее, вчетверо заниженная цена обо-
ев и то, что матушка отказывается от них, еще их не видев, говорило
мне, что она поступает неразумно. Я пошел с парнем на улицу, где его
друзья поджидали его, стоя с товаром. Чувство заранее говорило мне,
что эти обои не будут куплены, и не потому что я не решусь пойти напе-
рекор матушке, если их предложение окажется выгодным во всех отношени-
ях.
Обои оказались простыми и, живи я один, я бы их взял не задумыва-
ясь. Только при том, что мое "я" как бы отсутствовало, в моем поле я
чувствовал с матушкиным противопоставлением товару заранее, каким бы
он не был, одновременно должный рисунок обоев, какой бы хотела она ви-
деть. Но проблема моего выбора была не в этом. Я заранее понимал, что
если товар не окажется сразу попавшим в точку, я не смогу принять
собственного решения из-за матушкиного негативного отношения. Точнее,
не стану этого делать из-за способности моего и вообще человеческого
восприятия меняться под своим и чужим давлением, и знания мной этой
способности. Свое восприятие первоначально неказистого товара я смогу
изменить и сделать так чтобы он понравился мне, даже наперекор матуш-
киному влиянию на меня, но это с моей стороны будет волевой акт, и, ес-
ли она останется обиженной, оставался шанс того, что вид квартиры на-
чал бы угнетать ее, а она - вид квартиры, и поэтому поводу и меня, где
бы я не был, а то есть - себя, потому что к тому времени я надеялся
свою Карму закрыть. Проблема заключалась в том, что она не знала о
чистоте человеческого существа и способности легко изменять свое восп-
риятие, чтобы нас устраивало и это "да", нас устраивало и это "нет". А
так ее устраивало только это "нет".
Пока я разговаривал с парнями, я почувствовал, что мое отношение
к обоям несколько раз изменилось под их влиянием, и я попросил у них
разрешения отнести их домой и примерить на месте, показав их матушке.
Мое визуальное столкновение с ней могло дать удовлетворительный ре-
зультат. Сначала она была категорически против, но потом начала меня
убеждать:
- У них крупный и резкий рисунок, - сказала она. - Клей их в свою
комнату. Ее довод показался мне весомым.
- У них симметричный рисунок, - сказал я парню, - если бы он был
ассиметричным...
Парень со мной согласился, и на том мы расстались.
- Это не тот рисунок, - продолжала она убеждать меня после его
ухода. Я лучше переплачу, но достану нужный колер и рисунок.
- Зачем пухнуть с жиру? - вернулся я в свою колею. - Знаешь пого-
ворку "здоровому - все здорово". Когда на душе праздник, тебе без раз-
ницы, на какой коллер смотреть.
На том и закончилась эта покупка обоев.
Гармония ощущается не когда чувствуешь себя абсолютно сильным, а
когда ни с кем не вступаешь в противоречия, в мыслях своих готов при-
нять любого человека. Я не мог понять, что выигрывают люди оставляя в
конце общения за собой последнее слово. Несколько раз попробовав было
это сделать, я ничего, кроме потери самоуважения и доверительных отно-
шений с этим человеком не получил. Выходило, что стереотип подобного
поведения лишь привычка, выработанная человеком. Привычка в силу веры
в то, что он что-то выигрывает, что едва ли так. Однако, эта привычка
была у многих моих знакомых так развита, а энергии при этом они у меня
отнимали так много, что я нашел очень простой выход из этого положе-
ния. После одного такого раза я ставил на вид этому человеку его пос-
тупок, объяснял механизм действия такого отношения на мою и любую дру-
гую душу и предлагал ему придерживаться общепринятых правил - приходя-
щий первым здоровается и первым прощается (также как младший здорова-
ется первым, а руку первым протягивает старший). Если человек, во вто-
рой раз приходя ко мне в гости или звоня по телефону, избегал прощать-
ся первым, по десять раз повторив каждую свою фразу, я предупреждал
его, что третий подобный раз будет концом наших с ним отношений. Я не
мог понять, как я выберусь из своего состояния. Если душа - это чувс-
тво, энергия, которую я видел отдаваемой из отделов левого полушария,
как этой слабой эманацией я смогу очистить свой загруженный правый бок
и главное мое правое полушарие, на которое наваливается такая тяжесть?
Обращаться опять к Павитрину было смешно. И не потому, что это
было унизительно. Как раз унизительным это мне не казалось. Он просто
мне начинал казаться тем, кто не может понять, что от него просят. Хо-
рошим неудачником, который, развив в себе созерцание мира, не может
понять, что от него просит человек. И не только я один. Но полтора го-
да, прошедшие с тех пор, как он стал заострять свое внимание на энер-
гии, получаемой им во время общения, и его неспособность пустить эту
энергию на личное благо, служили камнем преткновения и в моих с ним
отношениях.
Обычно представляется, что все, что может только существовать в
реальности, можно представить образным мышлением. Однако то, с чем
столкнулся я, убеждало меня в другом. Я не мог воспроизвести в своей
психике нормального состояния даже образным мышлением. У меня просто в
голове не хватало места это сделать. Структуры правого полушария и
эманации, из него идущие, перекрывали весь свод моей головы. Попытки
же убрать или счистить эти эманации, также как начать думать, не обра-
щая на них никакого внимания, вели к тому, что мое внимание просто
увязало в них или билось, не в силах сдвинуть их с места. Оторванность
от внешнего мира вела к тому, что в себя я мог вбирать только то, что
было родственно душе и что самовбиралось спонтанно. Это касалось всего
абсолютно. Как говоримого людьми, так и вещей.
В город приезжал лама Оле Нидал. Я с нетерпением ожидал его при-
езд. То, что он выступление давал бесплатно, внушало к нему уважение.
Энергетика ламы сразу увиделась мне отличной от энергетики обычных лю-
дей. У него была совершенно открыта грудь, а постоянные фрагменты ду-
ховного тела в области груди у него находились только со спины. От ла-
мы лилась чистота. Сначала я не понимал, чем вызваны резкие движения у
ламы головой в стороны, которые он делал иногда. Лишь спустя 2-3 дня я
осознал, что это была защита им своей души от психических посылов не-
которых слушателей, подозревавших ламу в какой-либо неискренности.
Все, что говорил лама, я знал. Я не знал, что мне делать. Сидеть,
убивая от нетерпения время, надоело. Посмотрев, что лама спокойно от-
носится к уходам некоторых слушателей, решил потихоньку уйти и я. Но
мой проход на цыпочках по всему залу, а я, как назло, сел с другой
стороны от выхода, ламу сильно задел. Выйдя из зала и стоя у раскрытых
дверей так, чтобы он мог меня видеть, я хотел жестом поблагодарить
его, но он, видимо, был так обижен, что не хотел и смотреть в мою сто-
рону, и переводчик повел себя как слепой, отвернувшись, когда я попро-
сил его обратить внимание ламы на меня. Девушка с парнем, из сопровож-
давшей ламу делегации, поравнялись со мной, направляясь к выходу из
училища, в котором проходило выступление ламы. Девушка вопросительно
посмотрела на меня.
- Вы приехали с ламой?
Оказалось, что она по-русски говорит и хорошо.
- Я приехала из Канады. А что ты хочешь?
- Я хочу поблагодарить ламу за выступление.
- А почему ты не хочешь остаться? Тебе неинтересно?
- Интересно, но я знаю все, что лама говорит.
Мне казалось, что я не сказал ничего необычного. Ведь все, о чем
говорил лама, принадлежит или сопутствует человеческому "я", которое
есть у каждого человека. Буддизм, христианство или любая другая рели-
гия лишь виды путей к нему или частности вокруг главного. Но удивление
девушки показало мне, что я сказал что-то из ряда вон выходящее. Тут
же я понял ее. Ее сборы знаний по жизни рождают у нее преклонение пе-
ред их бесконечностью и умаляют ее собственное "я", вместо того, чтобы
от них ради себя отказаться, она продолжает поиск на деле себя, но она
думает, что знаний. Знания ламы казались ей огромными, в то время как
человек знания себя с ним отождествляет. Себя он отождествляет лишь с
собой и с верой, что в любую секунду получит необходимое ему знание
спонтанно.
Я попросил девушку передать от меня ламе благодарность и напра-
вился к выходу, не подозревая, что приду сюда еще. Когда я подходил к
дому, меня охватывало чувство, что надо вернуться в училище, оставив
сумку дома. Когда я перекусывал, огромное желтое пятно, то самое, ко-
торое подсказало мне отдать Олегу Демченко - моему товарищу в институ-
те, с кем мы этой зимой опять встретились на гимнастике статью на пас-
тора в газету, а в плане книги остаться без соавтора, опять оказалось
внутри меня. Теперь оно тянуло меня в училище. Контакт наш был без-
молвным. Войдя в комнату, я взял 2 листа с "Проблемами совершенства"
и, написав на одном название книги и свою фамилию, а на другом - свой
адрес и телефон, побежал в училище. Адрес с телефоном я хотел отдать
Оле Нидалу, а название книги - этой девушке.
Проблема совершенства.
"Человек часть Вселенной и сам Вселенная". Это означает, что созна-
тельное стремление к бесконечности своих возможностей дает невозмож-
ность их достижения. В этом и заключается проблема большинства спорт-
сменов и людей, стремящихся к совершенству тела. Разрешение парадокса
тела заключается в совершенстве духа. Бесконечного числа подтягиваний
на перекладине или отжиманий от пола можно достичь, лишь научившись во
время того количества движений, которое вам отпущено природой первона-
чально, чувствовать каждый кусочек вашей плоти, на которую приходится
основная нагрузка во время выполняемого упражнения. Для этого не надо
умом стремиться к все возрастающему количеству движений. На этом осно-
вывается и ответ Масутацу Оямы на вопрос - сколько ударов надо делать
за тренировку: 100 или 1000? "Я делаю 10 ударов - значит один мой удар
стоит сотню ударов тех, кто делает 1000", - ответил Учитель.
Пока я бежал, как-то само все легло по местам: листок с адресом -
девушке, а с названием книги - ламе. Моего участия в этом распределе-
нии практически не было. Были одни эмоции, что да, лучше будет, навер-
ное, так.
Теперь ламу слушать было интересно. Услышав его равнодушный отзыв
об одном обряде кришнаитов, я написал ему записку, в которой говорил,
что нельзя отрицать другие религии. После выступления Оле Нидала в зал
вошла девушка, с которой мы разговаривали перед моим уходом домой. К
Оле Нидалу выстроилась очередь за автографами и получением психической
энергии, которую лама давал, прижимая лоб человека к своему и напря-
гась ментально. Я же подошел к девушке, и мы стали разговаривать.
Она была из Торонто. Звали ее Алинесс. Сейчас она училась в Пе-
тербурге. Кроме своего своего - английского, она знала еще 3 иностран-
ных языка. Будучи раньше закомплексованным, я на раскованных русских
смотрел в третьем лице, не говоря уже об иностранцах. Сейчас же мы без
всяких усилий говорили буквально обо всем от философии религии до со-
циальных проблем. Алинесс тоже делала открытие, что с иностранцем,
зная лишь его язык, можно разговаривать без остальных барьеров. Это
была какая-то общечеловеческая нота.
Очередь к ламе подошла к концу. Попросив Алинесс подождать, я по-
дошел к ламе. Оле Нидал не понял открытость моей души, приняв, кажет-
ся, меня за хитреца. Отдав ему листок, я поблагодарил его, несколько
удивив тем, что я не прошу у него автографа. Мне хватало памяти.
Подойдя к Алинесс, я забыл ее имя. Она со смехом мне его повтори-
ла. Мы стали прощаться.
- До встречи, - сказал я. Она с радостью поддержала такое проща-
ние. Тем не менее у нее, как и у себя до прощания я почувствовал нечто
похожее на грусть о скором расставании. Мы не были знакомы и 15 минут,
но друг в друге почувствовали частичку себя или ключ к ней, дающие
возможность к полному обмену тем бесконечным содержимым, что наполняет
ее и мою души. У меня такого не получалось даже с русскими девушками,
хотя они мне казались понятными, так сказать, родными. Это прощание
давало какую-то тогда еще легкую надежду на встречу. Надеждой в полном
смысле этого слова эта легкая надежда стала через неделю. Через день
после отъезда ламы поле вокруг моего левого полушария было пронизано
такой нежной, чистой и непривычной вибрацией, излучающей любовь, что я
подумал, что, если раньше мне и случалось проявлять самцовские чувства
к представительницам противоположного пола, то только потому, что от
них шли соответствующие вибрации. Сейчас я не представлял прикоснове-
ния к Алинесс рукой.
Прошла еще пара дней и откуда-то сверху в голову ко мне опусти-
лась мысль о женитьбе. Она по вибрациям была озорной, и мне показа-
лось, что это Алинесс, думая обо мне, послала ее мне, не подозревая,
что она достигнет цели. И тут меня озарила мысль. Я же Павитрину ска-
зал, что моей женой будет Алина. Как тут было не поверить в это? Спус-
тя еще 2 дня я, как мне показалось, принял от Алинесс еще одно посла-
ние. Ей было интересно бы пообщаться со мной.
Через неделю после оставления института у меня началось восхожде-
ние сознания. Сидя на кухне, я вдруг однажды с удивлением обнаружил
себя на высоте по сравнению с Викой. Вся информация о ней в виде по-
левых рисунков находилась на уровне моей левой щеки, и я никак к ней
не был привязан. Это видение и осознание своей свободы было счасть-
ем. Одновременно я обратил внимание на белые облака, постоянно нахо-
дившиеся у меня у правой бровки головы. После видения информации о
Вике, я понял, что это такая же полевая информация другого человека-
Павитрина. Эти видения послужили для меня весомым стимулом и указа-
телем нового пути действия и направления движения.
Манила даже не столько сама свобода, сколько поднявшись над ин-
формацией этих людей я попадал в блаженный покой. Ничто теперь не
раздражало меня при воспоминании о них, и я чувствовал себя как аб-
солютно свободным так и сохранившим все свои человеческие качества
по отношению к ним, несмотря на их прежние неискренности.
Прислушивание ко всему, что шло сверху, стало у меня тотальным
при каких-либо делах. Трудно даже сказать-делал я дела, прислушиваясь
подсказке сверху или делал ради Того, кто сверху, ради возможности
этого самого прислушивания. И оно было не бесплодным. Идя однажды к
Лене Куропову, я взял семян кабачков, подумав о том, что мне
взять."А мы как раз кабачки хотели идти покупать,-сказала Ира.-Ты
знал, что они нам нужны?". Ее прежний пафос в отношении меня как-то
сразу стал искренностью.
Но восхождение было медленным. Радовала лишь его необратимость.
Увидев под собой ниже своего сознания чей-либо эгрегор, можно было
не опасаться, что он опять появиться вверху. Кроме того я не перес-
тавал делать потрясающие меня открытия. Все мое существо, мое тело
состояло из двух как бы раздельных и одновременно слитых половин -
правой и левой. Сам я находился в левой своей половине. В правой я
не чувствовал себя в постоянном покое и бывал там или неполностью
или занимал ее сознательно. Больше всего меня потрясло то, что пра-
вая половина в физическом и психическом планах копировала Павитрина.
У меня в голове были все его привычки, черты характера, манеры обще-
ния. Вопрос о том, как эту мою часть тела сделать моей стал постоян-
ным.
Она не была, понятно, стопроцентным его физическим телом, подоб-
ным моей половине существа, но моей она была лишь процентов на 20.
На каком-то то переходном качестве от духовного к физическому между
моим и его телом. Она была и выше меня по росту, как было и в жизни,
и структуры ее постепенно под наклоном переходили в мои.
Однажды вечером, сидя дома, заливаемый желтым светом от людей по-
лучивших мои письма, я обратился с вопросом к Учителю: "Ну и что мне
сейчас делать, когда я знаю все мне необходимое". С этим вопросом я
подошел к Его книге и открыл первую попавшуюся страницу. Книга отк-
рылась на Глобальном Разуме.
Читал главу я левым полушарием. Оно казалось наполовину срезанным
в горизонтальной плоскости в левую сторону от сагиттальной плоскос-
ти. Правую часть головы я ощущал целиком, но мысль в ней была в этот
момент неподвижной. Некоторые эмоции не давали ей двигаться там.
"Ищущий терпеливо покоряет каждую ступень своего существа так, что
основание существа неразрывно связано с его вершиной",- писал Сатп-
рем. Несмотря на то, что, читая, я поднимался к этим высотам и с них
обозревал те перспективы, которые они дают поднятие и закрепление в
них по описанным Сатпремом пути требовало времени и эти перспективы
в настоящем показались мне нереальными. Мне ведь надо было писать
книгу. Но с другой стороны я встал перед фактом что у меня нет выбо-
ра ни по жизни, ни для книги. Не могла же последняя закончиться тем,
что вместо головы на плечах у меня только 3 ее четверти, а работает,
хотя и не хуже многих голов, несуществующая в моих ощущениях ее 4
четверть. Хотя не она, а моя душа на ее месте находящаяся.
Этот открытый угол головы, а точнее такое возвышение правого по-
лушария над левым, делало нереальным скорое выравнивание обеих поло-
вин головы и их объединение. Но жизнь шла своим чередом. И вскоре я
увидел, что мне не только ничего больше не остается делать, как вы-
равнивать обе половины головы, но и то, что это дело движется намно-
го быстрее, чем можно было предположить, а открывающиеся знания с
головой втягивали меня не только в познание себя, но и в сам процесс
открытия.
Однажды я увидел картину моей психики, напоминающую ущелье.
Справа возвышался монолит поля Павитрина, слева - моего отца. Иногда
его сменял Славин. Посередине головы был глубокий проем до самого мое-
го сознания. Созерцание этой картины вызвало у меня чувство нереаль-
ности заполнения этого проема не только в скором времени. Ведь предс-
тавить необходимое может образное мышление. А тут у меня отключено не
только оно. Весь правый монолит, вышиной уходящий в небо, внушает тебе
свою незыблемость. И ты просто представить себе не можешь, что может
быть иначе, а не так.
У меня был уже опыт духовного размежевания.
В далеком детстве, поехав однажды на рыбалку с парнем, приходив-
шим в наш двор для общения, мы вступили с ним в какой-то абсурдный
спор кто есть кто, оставивший осадок на душе. Парень этот обвинял меня
в каком-то неправильном отношении к жизни. Приводя мне в пример по
очереди всех моих друзей детства он пытался доказать мне свое. Я же,
зная все стороны их личностей, в том числе и слабые, наглядно показы-
вал ему несостоятельность его доводов, в запале не видя как мои слова
могут быть использованы где-то и "перегибая палку" для настоящего,
вспоминая их прошлые причиненные мне обиды. Обладая еще и некоторой
любовью к сталкиванию лбами, мой товарищ не замедлил по приезду расс-
казать о моем "настоящем" отношении к ним, моим друзьям. Для них это
был гром среди ясного неба. Утром, идя в магазин и увидев Толю Фурсова,
возившегося со своим моторным велосипедом я, увидев, что он уже знает
о моих словах, подумав, что он сейчас не будет со мной разговаривать,
пошел дальше не поздоровавшись и не подойдя к нему. Спустя 5 лет, ког-
да у нас, благодаря судьбе, началось официальное схождение, а у каждо-
го был свой новый круг своих, в том числе и новых, знакомых, я увидел
как я выглядел тогда в его глазах.
- Я опешил когда услышал твои слова обо мне от О. и решил у тебя
узнать было ли это? Когда я тебя увидел, я думал, что ты подойдешь, и я
у тебя спрошу. У меня глаза вылезли на лоб, когда ты прошел мимо.
Толя и сейчас боялся со мной общаться и говорил мне осторожно, а
недоумение мной - как так можно было поступить -висело в воздухе и
сквозило в каждой фразе постоянно, наполняя меня болью от невозможно-
сти дать ему сейчас понять, что это же я стою перед ним. Для него это
был уже не я.
С Жен...
