Александр Коржаков. Борис Ельцин: от рассвета до заката
страница №3
... тебе сейчас предлагаем, — настаивал ЮрийФедорович. — Мы уезжаем на отдых, и ты тоже отдохни.
Но через некоторое время Кожухов изменил свое решение:
— Ты все-таки с нами в командировку поезжай.
Выясняется следующее. Я в то время еще неплохо играл в
волейбол, а шеф был мастером спорта. Ему хотелось во время
отпуска поиграть с достойными противниками.
Таня тоже увлекалась волейболом и даже участвовала в
студенческих соревнованиях МГУ. Могла дать приличный пас, да и
принимала подачу неплохо.
Приехали в Пицунду, на "объект отдыха". Только
расположились, а Борис Николаевич уже дает команду: всем
приходить на волейбол в пять часов.
Я вышел на площадку в наколенниках и начал разминаться. Мы
сделали по два-три удара, и Ельцин вдруг говорит Кожухову
резко, сквозь зубы:
— Надо лучше знать свои кадры.
Кожухов еще в Москве опасался, что шеф увидит мою
профессиональную игру. И потому решил в отпуск меня не пускать,
чтобы никаких симпатий между мной и Борисом Николаевичем не
осталось.
В волейбол мы играли каждый день. Шеф, естественно, взял
меня в свою команду — проигрывать Борис Николаевич терпеть не
мог. Иначе настроение у него надолго портилось. В теннис он
тоже обязан был всегда выигрывать.
В Пицунде мы устраивали настоящие баталии. Пригласили
местную команду — -- чемпиона Пицунды. Она состояла из наших
прапорщиков и офицеров, которые охраняли объекты отдыха
партийной элиты. Мы всегда у них выигрывали. Дошло до того, что
они отыскали какого-то профессионального волейболиста из Гагр,
который играл сильнее всех на побережье. Я встал против этого
парня и практически нейтрализовал его. В моем волейбольном
амплуа самым серьезным был блок. С юности его освоил. Помогало
и спортивное чутье. К тому же прыгал высоко, с "зависанием" и
еще выше вытягивал руки. Мы тогда победили со счетом 3:2. Все
очень радовались — прыгали, обнимались.
Помимо волейбола были и другие развлечения. Ездили на
рыбалку, купались...
С купанием связан еще один эпизод, изменивший отношение
Ельцина ко мне.
Сначала температура морской воды колебалась от одиннадцати
до тринадцати градусов. Для купания она была холодноватой. Но
Ельцин ежедневно переодевался в палатке на пирсе и по трапу
спускался в море. Мы, его охранники, по инструкции должны были
заранее войти с берега в воду, проплыть метров десять к трапу и
там, в воде поджидать Бориса Николаевича.
Так я и делал. Пока он надевал плавки, я доплывал до
положенного места и отчаянно дрыгал руками и ногами, чтобы не
заледенеть. Ельцин же медленно спускался по трапу, проплывал
несколько метров вперед и возвращался обратно. Потом уж
выпрыгивал я и бежал под теплый душ.
Проходит недели полторы. Неожиданно Кожухов и Суздалев
устраивают мне головомойку:
— Ты бессовестный предатель, ты к шефу подлизываешься.
— В чем дело? Объяснитесь.
— Ну как же, мы честно стоим на берегу, пока шеф плавает,
а ты вместе с ним купаешься, моржа из себя изображаешь.
Тут уж я взорвался:
— Ребята, я делаю так, как положено по инструкции. Если
бы вы мне раньше сказали, что не нужно с ним плавать, я бы не
плавал.
Оказывается, когда вода потеплела градусов до двадцати,
Ельцин спустился, а около него уже Кожухов плещется. Борис
Николаевич с удивлением спрашивает:
— Что это вы тут делаете?
— Как? Положено, чтобы вы не утонули.
— А почему вы прежде стояли на пирсе? Вот Александр
постоянно плавал.
Мои напарники решили, что я их подсиживаю. Хотя я искренне
считал себя третьим в этой команде и никогда не стремился стать
вторым или первым. Я был и так доволен тем, что не посещал
инструктажи, не ходил на партсобрания. Отрабатывал свои сутки
— и делал, что хотел.
После отпуска отношения с Ельциным изменились коренным
образом — появились доверие и обоюдный интерес. Иногда едем в
машине, а у шефа лирическое настроение. И он вспоминает:
— Александр, а здорово мы этих волейбольных пижонов
надрали!
Теперь я вызывал у него только положительные ассоциации.
Отпуск в Пицунде мы с Борисом Николаевичем потом часто
вспоминали, считали его медовым. Правда, тогда, к концу отдыха,
Борис Николаевич застудил спину и больше в волейбол не играл.
Илюшин болезненно воспринимал теплое, дружеское отношение
шефа ко мне. Еще больше он нервничал, когда Борис Николаевич
поручал мне дела, не входящие в компетенцию охраны. При любом
удобном случае Виктор Васильевич подчеркивал: дело охранников
— охранять. Если Ельцину дарили цветы или сувениры, он всегда
старался всучить их нам, чтобы таскали. А я при удобном случае
объяснял Виктору Васильевичу азбуку охранной деятельности.
Например, что руки у телохранителя всегда должны быть
свободными.
ПЕРЕД ПЛЕНУМОМ
В какой-то момент Ельцина стала раздражать болтовня
Горбачева. Еще больше действовало на нервы возрастающее влияние
Раисы Максимовны. Она открыто вмешивалась не только в
государственные дела, но и безапелляционным тоном раздавала
хозяйственные команды. Указывала, например, как переставить
мебель в кремлевском кабинете мужа.
У Бориса Николаевича с весны 87-го года начались стычки на
Политбюро то с Лигачевым, то с Соломенцевым. Спорили из-за
подходов к "перестройке". Он видел, что реформы пробуксовывают.
Вроде бы все шумят, у паровоза маховик работает, а колеса не
едут.
Ельцин же абсолютно искренне воспринимал объявленную
Горбачевым перестройку и ее результаты представлял по-своему. В
Москве, например, он едва ли не на каждом шагу устраивал
продовольственные ярмарки. Овощи, фрукты, птицу, яйца, мед в ту
пору москвичи могли купить без проблем.
Борис Николаевич тогда сам читал газеты, и его личное
впечатление, будто, кроме гласности, в стране ничего нового не
появилось, статьи в прессе только усиливали.
В сентябре 87-го Ельцин написал письмо Горбачеву, в
котором просил принять его отставку со всех партийных постов.
Причина — замедление перестройки и неприемлемый для Бориса
Николаевича стиль работы партаппарата. В сущности, Ельцин
обвинил аппарат в саботаже.
Письмо это он никому не показал. Шло время, а Горбачев
никак не реагировал. Ельцин сильно переживал из-за этого явно
демонстративного молчания. Еще несколько месяцев назад они с
Горбачевым, как добрые товарищи по партии, постоянно
перезванивались. Ельцин в нашем присутствии называл Горбачевы
только Михаилом Сергеевичем и постоянно подчеркивал свое
уважение к нему.
Горбачев предложил Ельцину с семьей переехать на служебную
дачу, с которой только что съехал сам. И шеф, даже не
дождавшись ремонта, сразу перебрался. Такого еще за всю
партийную историю не случалось. Обычно хоть косметический
ремонт, но полагалось сделать. Горбачевы уехали. Сняли картины
со стен, на обоях остались светлые пятна. Где-то торчали гвозди
из стены, где-то виднелись пустые дырки.
Спешка Ельцина объяснялась просто — он хотел показать,
что ничем после Горбачева не брезгует. Я думаю, что Борис
Николаевич никогда бы не дошел до столь высокого поста, если бы
у него не было этого беспрекословного партийного чинопочитания.
Он в душе верил, что Горбачев на письмо ответит и лично
подтвердит его, Ельцина, правоту. Но Горбачев молчал.
21 октября Ельцин выступил на Пленуме ЦК КПСС, где, в
сущности, повторил вслух все изложенное в письме. Но спустя
несколько дней, на Московском пленуме, повел себя странно:
признал прежнее поведение ошибочным, покаялся перед партией.
...В тот день, когда проходил Московский пленум, Кожухов и
я находились рядом с Борисом Николаевичем в больнице, на
Мичуринском проспекте. Он чувствовал себя ужасно, но на пленум
решил поехать. Мы довели его до машины, поддерживая под руки.
Перед отъездом врач вколол больному баралгин. Обычно этот
препарат действует как болеутоляющее средство, но в повышенных
концентрациях вызывает торможение мозга.
Зная это, доктор влил в Ельцина почти смертельную дозу
баралгина. Борис Николаевич перестал реагировать на окружающих
и напоминал загипнотизированного лунатика. В таком состоянии он
и выступил. Кратко и без бумажки. Когда же прочитал в газетах
произнесенную на московском пленуме речь, испытал шок.
Отказывался верить, что всю эту галиматью произнес с трибуны
лично, без подсказок со стороны.
Кстати, врач, который тогда вколол баралгин, — Нечаев
Дмитрий Дмитриевич — спустя некоторое время стал личным врачом
Черномырдина. И Ельцин вновь с ним встретился в Сочи. Увидев
его вместе с Виктором Степановичем, шеф просто остолбенел. Вся
семья ненавидела этого человека, и Наина Иосифовна, не
выдержав, объяснилась с Виктором Степановичем Тот признался,
что ничего не слышал про историю с баралгином, но доктора после
неприятного разговора с Наиной не прогнал.
Пленум сильно изменил состояние здоровья и духа Бориса
Николаевича. Он был подавлен, все время лежал в постели, если
кто-то навещал его, то пожимал протянутую руку двумя холодными
пальцами.
Ельцин ждал звонка Горбачева. И Горбачев наконец-то
позвонил. Я сам тогда принес телефонный аппарат в постель к
шефу и вышел. Из-за двери слышал, как Ельцин поддерживал
разговор совершенно убитым голосом.
Горбачев предложил ему должность заместителя председателя
Госстроя в ранге министра СССР. Борис Николаевич без долгих
раздумий согласился.
ПРОЩАНИЕ С КГБ
Ельцин остался без охраны в день пленума, когда его вывели
из состава Политбюро. Он был в больнице, и мы, его
телохранители, находились рядом. Ближе к вечеру приехали наши
руководители из "девятки" и отобрали оружие. Вскоре меня
понизили в должности: перевели на капитанскую, хотя в то время
я уже был майором. Понизили и Суздалева, и Кожухова. Только
один Илюшин избежал должностных репрессии и был приглашен на
работу в ЦК КПСС, на прежнее место.
Мне предложили поработать дежурным офицером подразделения.
Выбора не было, и я согласился. На этой работе, по мнению
начальства, я мог искупить прежние, порочащие меня связи с
Ельциным. Но к Борису Николаевичу я все равно регулярно ездил в
гости — либо один, либо с его бывшими водителями.
С одним из них, правда, потом произошел инцидент — этот
человек, напившись, пришел к Борису Николаевичу и начал
задавать наглые вопросы, суть которых сводилась к следующему:
что произошло на самом деле, когда шеф с моста в реку упал?
Ельцин мужественно выдержал допрос, но с тех пор одним
визитером стало меньше.
Наступило 1 февраля 89-го года — день рождения Бориса
Николаевича. Ко мне подошел Суздалев:
— Можно я вместе с тобой пойду поздравлять шефа?
И мы пошли вдвоем. Долго раздумывали, что принести в
подарок. Ничего оригинального не придумали и купили большой
букет цветов. В феврале они стоили дорого, но нам хватило денег
и на спиртное, и на закуску. Радостные, с розовыми от мороза
щеками мы пришли на работу к Борису Николаевичу — в Госстрой.
В первое время после пленума Ельцин пребывал в депрессии,
но через несколько месяцев переборол хандру. Он уже готовился к
выборам в депутаты Верховного Совета СССР, развернул
агитационную кампанию, давал интервью журналистам.
Нашему появлению он искренне обрадовался — крепко обнял,
похвалил цветы. Отношения между нами после всего пережитого
стали почти родственными. Если я приходил к Борису Николаевичу
домой, то вся семья бросалась целоваться. И не было тогда в
этой радости ни грамма фальши.
В Госстрое, в комнате отдыха министра, накрыли стол. Гости
приходили и уходили, приносили подарки, цветы, говорили Борису
Николаевичу теплые слова. Лев Суханов, новый помощник Ельцина,
захватил из дома гитару, и мы, как в молодые годы, пели и
наслаждались дружеским общением.
Тосты произносили за будущее шефа. Тогда никто и мысли не
допускал о президентстве, Борису Николаевичу желали пройти в
депутаты. Я никогда не боялся, что меня, офицера КГБ, уволят за
неформальное общение с Ельциным. Если же меня упрекали коллеги:
"Как же ты можешь встречаться с Ельциным, ведь он враг
Горбачева", я отвечал: "Но не враг народа. Он член ЦК КПСС,
министр, наконец. А врагов министрами не назначают".
Хотя про себя думал, что из опалы Ельцину не выбраться
никогда. Горбачев был молодым Генеральным секретарем, и никто
не предвидел ни распада СССР, ни добровольного ухода Михаила
Сергеевича с высокого поста. Карьера Бориса Николаевича, как
нам всем казалось, могла быть связана только с депутатской
деятельностью. Если произойдет чудо, то он станет Председателем
Верховного Совета СССР. Но тогда, в Госстрое, мы лишь хотели
морально поддержать симпатичного человека, который совершенно
несправедливо пострадал.
На дне рождения мы так замечательно погуляли, что
именинник домой не попал — сонные и пьяные мы расстались
только под утро.
2 февраля в нашем управлении (в КГБ) проходила плановая,
раз в пять лет, специальная комиссия. Это обследование мы
называли ПФЛ — психофизическая лаборатория. Доктора проверяли
интеллект сотрудников, исследовали реакцию при помощи различных
тестов и сложного оборудования.
Обычно к проверке все готовились — накануне вели
праведный образ жизни, старались поменьше курить и побольше
думать.
Прогуляв всю ночь, я явился на эту ПФЛ. О результатах
тестирования решил прежде времени не думать. Не прогулял же я
интеллект и реакцию за одну ночь! Через два дня я убедился в
правильности своих рассуждений: все показатели оказались
гораздо выше средней нормы.
Но эта важная и полезная информация до руководства КГБ не
дошла. Зато они наконец выяснили, где и с кем я провожу
свободное от работы время. Особенно не понравились начальству
тосты, которые я произносил за Бориса Николаевича. У опальных
коммунистов, оказывается, не должно быть перспектив на будущее.
Из-за контактов с Ельциным меня решили уволить из органов
КГБ с формулировкой, которая никак не соответствовала
действительности, зато урезала полагающуюся мне за военную
выслугу пенсию на 32 рубля. Вместо 232 рублей мне хотели дать
только две сотни. За тридцать два рубля я готов был бороться,
как зверь.
Коллеги показали служебные инструкции, из которых
следовало: с моими больными суставами я мог уйти на пенсию по
болезни ног. Но команда "сверху", от высшего руководства
звучала жестко:
— Пенсию назначить минимальную и побыстрее вымести его из
Комитета поганой метлой.
Выход из положения был один — мне предстояло обмануть
медицинскую комиссию. На деле это означало, что перед докторами
я должен предстать если небездыханным, то по крайней мере
замученным до смерти службой в органах.
Друзья познакомили меня с военным врачом и, как оказалось,
опытным имитатором критических болезненных состоянии. Он
подробно расспросил меня о самочувствии. Я пожаловался на
перепады давления, на вегетососудистую дистонию. У сотрудников
Комитета старше тридцати лет это считалось профессиональным
заболеванием. Проблемы с давлением у меня появились после
сложной командировки с Леонидом Ильичем Брежневым на юг, в
Ливадию, — там я полтора месяца проработал ночным дежурным. В
девять вечера заступал на дежурство и до девяти утра
бодрствовал. Днем отоспаться никак не получалось: офицеры
бегают по казарме, топают, словно дикие животные, играют в
волейбол на улице... А через ночь — новое дежурство.
После Ливадии я почувствовал изменения в организме. На
диспансеризации обнаружили высокое давление. К тридцати восьми
годам вместо повышенной пенсии я заработал гипертонию.
Военный врач прописал мне "солутан". Обычно это лекарство
помогает при простуде, но, если его принимать по три раза в
день в увеличенных дозах, можно добиться рекордно высокого
давления.
С энтузиазмом школьного прогульщика я начал пить этот
"солутан". Три раза в день отсчитывал по шестьдесят капель и
ждал, подействуют ли они на мой организм. В день медкомиссии я
выпил целую рюмку, а закусил пачкой кофеина.
До сих пор не понимаю, как я в таком критическом состоянии
добрался до кабинета, где проходило обследование. Голову мою
распирало, уши горели, и мне казалось, будто все косточки
насквозь пропитаны этим "солутаном".
Вошел я, держась за стенку. Вопросы врачей доходили до
меня с минутным опозданием. Отвечал невпопад и уже жалел, что
из-за тридцати двух рублей навлек на себя такие жуткие муки.
Один из докторов попросили меня присесть пару раз. Я
изобразил приседание. Люди в белых халатах вдруг единодушно
закивали головами и вынесли приговор: майор Коржаков страшно,
может быть, даже неизлечимо болен. Звонки "сверху" не смогли
изменить их заключение. И меня уволили по болезни, назначив
желанную пенсию в 232 рубля. Это была маленькая победа.
Скромное утирание носа Крючкову и Плеханову.
ПОЛЕТ ВО СНЕ И НАЯВУ
Ельцин смирился с опалой, я — с увольнением из органов.
Жизнь, как ни странно, продолжалась и даже стала намного
интереснее прежней. Все ждали: изберут бунтаря в депутаты или
все-таки удастся помешать выборам?
...Прошло недели две после первой поездки Бориса
Николаевича в Америку. К тому времени я работал в кооперативе
"Пластик-Центр".
Около полуночи у меня в квартире зазвонил телефон. Трубку
взяла жена, я принимал душ. Ирина боялась ночных звонков и
всегда сердилась, если кто-то так поздно беспокоил, — дети
спали. У нас вдобавок был телефонный аппарат с пронзительным
звонком. Мне его подарили коллеги на день рождения --
правительственный телефон с гербом на диске, надежный, но без
регулировки звукового сигнала.
Жена прибежала в ванну:
— Таня звонит, говорит, что Борис Николаевич пропал.
Уехал после встречи с общественностью в Раменках, и нет его
нигде до сих пор. Должен был появиться на даче в Успенском, но
не появился. Они туда уже много раз звонили...
Из ванны советую жене:
— Пусть Татьяна позвонит на милицейский пост около дачных
ворот в Успенском и спросит, проезжал ли отец через пост.
Если бы Ельцин проехал мимо милиционеров, они бы наверняка
запомнили. Но в душе я на это не рассчитывал. Недоброе
предчувствие, когда я из душа услышал поздний звонок, теперь
сменилось нешуточным беспокойством. Из ванной комнаты я вышел с
твердой решимостью срочно куда-то ехать искать Ельцина. Но
куда?
Таня тем временем переговорила с милицейским постом и
опять позвонила, сообщив убитым голосом:
— Папу сбросили с моста... У Николиной горы, прямо в
реку. Он сейчас на этом посту лежит в ужасном состоянии. Надо
что-то делать, а у нас ничего нет. Сейчас Леша поедет в гараж
за машиной.
Леша — это Татьянин муж. Мы же с Ириной от рассказа про
мост и Бориса Николаевича, пребывающего ночью в милицейской
будке, в ужасном состоянии, на мгновение оцепенели. Смотрели
друг на друга и думали: наконец-то Горбачев решил окончательно
покончить с опасным конкурентом. А может, заодно и с нами.
Стало жутко. Я сказал:
— Ириша, быстро собирай теплые вещи, положи в сумку мои
носки и свитер афганский.
Был конец сентября. В старой литровой бутылке из-под
вермута я хранил самогон. Когда Лигачев боролся против
пьянства, Ирина научилась гнать самогон отменного качества. Я
тоже принимал участие в запрещенном процессе — -- собирал
зверобой в лесу, выращивал тархун на даче, а потом мы
настаивали самодельное спиртное на этих целебных травах.
Вместо закуски я бросил несколько яблок в сумку и сломя
голову побежал к машине. Гнал на своей "Ниве" за 120 километров
в час. Прежде и не подозревал, что моя машина способна
развивать такую приличную скорость. Мотор, как потом
выяснилось, я почти загнал. Но я бы пожертвовал сотней моторов,
лишь бы спасти шефа.
Машин на шоссе ночью почти не было, но в одном месте меня
остановил инспектор ГАИ. Я ему представился и говорю:
— Ельцина в реку бросили.
Он козырнул и с неподдельным сочувствием в голосе ответил:
— Давай, гони!
К Борису Николаевичу тогда относились с любовью и
надеждой. Он был символом настоящей "перестройки", а не
болтовни, затеянной Горбачевым.
Примчался я к посту в Успенском и увидел жалкую картину.
Борис Николаевич лежал на лавке в милицейской будке неподвижно,
в одних мокрых белых трусах. Растерянные милиционеры накрыли
его бушлатом, а рядом с лавкой поставили обогреватель. Но тело
Ельцина было непривычно синим, будто его специально чернилами
облили. Заметив меня, Борис Николаевич заплакал:
— Саша, посмотрите, что со мной сделали...
Я ему тут же налил стакан самогона. Приподнял голову и
фактически влил содержимое в рот. Борис Николаевич так сильно
замерз, что не почувствовал крепости напитка. Закусил яблоком и
опять неподвижно застыл на лавке. Я сбросил бушлат, снял мокрые
трусы и начал растирать тело шефа самогоном. Натер ноги и
натянул толстые, из овечьей шерсти, носки. Затем энергично, до
красноты растер грудь, спину и надел свитер.
Мокрый костюм Ельцина висел на гвозде. Я заметил на одежде
следы крови и остатки речной травы. Его пребывание в воде
сомнений не вызывало. Борис Николаевич изложил свою версию
происшествия.
Он шел на дачу пешком от перекрестка, где его высадила
служебная машина, мирно, в хорошем настроении — хотел зайти в
гости к приятелям Башиловым. Вдруг рядом резко затормозили
"Жигули" красного цвета. Из машины выскочили четверо
здоровяков. Они набросили мешок на голову Борису Николаевичу и,
словно овцу, запихнули его в салон. Он приготовился к жестокой
расправе — думал, что сейчас завезут в лес и убьют. Но
похитители поступили проще — сбросили человека с моста в речку
и уехали.
Мне в этом рассказе почти все показалось странным. Если бы
Ельцина действительно хотели убить, то для надежности
мероприятия перед броском обязательно стукнули бы по голове. И
откуда люди из машины знали, что Борис Николаевич пойдет на
дачу пешком? Его ведь всегда подвозили на машине до места.
Тогда я спросил:
— Мешок завязали?
— Да.
Оказывается, уже в воде Борис Николаевич попытался
развязать мешок, когда почувствовал, что тонет.
Эта информация озадачила меня еще больше — странные
здоровяки попались, мешка на голове завязать не могут.
Я спросил у сотрудников милиции:
— Вы видели хоть одну машину здесь?
— Очень давно проехала одна машина, но светлая. Мы точно
запомнили.
Минут через пять после первого стакана я влил в шефа
второй, а потом и третий. Щеки у Бориса Николаевича
раскраснелись, он повеселел. Сидит в носках, жует яблоки и
шутит.
Проверил я документы — они намокли, но оказались на месте
— лежали в нагрудном кармане. Милиционеры выглядели тоже
странно — они все время молчали и разглядывали нас с каким-то
затравленным удивлением. Словно Ельцин не с моста упал, а с
луны свалился.
Позднее подъехали Наина Иосифовна, Татьяна с Лешей на
"Волге". Выходят из машины и уже заранее рыдают. Вслед за ними
прибыла еще одна машина — милицейская: в компетентные органы
поступила информация, что пьяный Ельцин заблудился в лесу.
Наина Иосифовна бросилась к мужу:
— Боря, Боря, что с тобой?
У Бори слезы выступили, но он уже согрелся, пришел в
чувство. Полупьяного, слегка шатающегося мы довели его до
машины.
На следующие утро ближайшие соратники и единомышленники
собрались у Бориса Николаевича дома, на Тверской. Ельцин лежал
в кровати, вокруг него суетились врачи. Они опасались
воспаления легких, но все обошлось обычной простудой.
Вдруг один из друзей, Владимир Анатольевич Михайлов,
произнес:
— Теперь Борису Николаевичу необходима охрана.
Возникла долгая пауза, и все многозначительно посмотрели
на меня.
Я отреагировал:
— Ребята, все прекрасно понимаю, но вы меня тоже поймите.
Жена не работает. Две дочки. Я готов, конечно, все бросить и
идти его охранять, но мне нужно на что-то жить. Найдите мне
зарплату хотя бы рублей 300, плюс 232 рубля у меня пенсия.
Проживу.
Потом я много раз читал в газетах, в чужих мемуарах будто
работал у Ельцина в тот период бесплатно. На самом деле через
знакомых отыскали три кооператива, в которых я числился
формально, но зарплату получал — по сто рублей в каждом. В
одном кооперативе меня оформили инженером по безопасности, в
другом — прорабом, в третьем — даже не помню кем.
Ежемесячно, как заправский рэкетир, я объезжал эти фирмы,
оставляя хозяевам на память свой автограф в ведомости.
До полета Ельцина с моста я, работая в кооперативе,
возглавлял одну из охранных структур и получал около трех тысяч
рублей в месяц. В десять раз больше! Причем фирма оплачивала
сервисное обслуживание моей "Нивы". Но мне, честно говоря,
работа в кооперативе давно обрыдла. Даже стыдно вспоминать, как
я инструктировал своих подчиненных.
— Мужики, — обращался к ним. — Мы все работаем здесь
без юридической базы, мы бесправны. Как мы можем защитить
хозяина? С правовой точки зрения — -- только грудью. Стрельба,
дубинки или кулаки чреваты последствиями. Поэтому я вас прошу:
если кто-то где-то на нашего буржуя нападет или вдруг начнется
выяснение отношений со стрельбой, немедленно ложитесь на землю,
на дно машины. Жизнь каждого из вас мне дороже...
СРЕДИ МАРТОВСКИХ ЛЬДИН
В марте 1990 года Борис Николаевич уже был народным
депутатом СССР от Москвы и работал председателем Комитета
Верховного Совета СССР по строительству и архитектуре. Я же в
его аппарате совмещал кучу должностей: и охранника, и
советника, и помощника, и водителя, и "кормилицы".
В Кремле Ельцину постоянно демонстрировали
недоброжелательное отношение. Не все депутаты, конечно,
ополчились против Бориса Николаевича, но критиков хватало.
19 марта 1990 года в Верховном Совете опять произошел
какой-то неприятный разговор. Шеф мне говорит:
— Хорошо бы куда-нибудь съездить, прокатиться немного,
может, погулять...
В то время мы подыскивали ему место для дачи. Один участок
показали рядом с Николиной горой, неподалеку, от дачи
экс-чемпиона мира по шахматам Анатолия Карпова. Я предложил
поехать туда.
Прибыли, полюбовались на голый участок земли. От него до
Москвы-реки рукой было подать, метров триста максимум. Земля
еще не подсохла, пешком по грязи к берегу не подойти. Мы
подъехали на машине вплотную к воде. Ельцин в задумчивости стал
бродить вдоль берега. Я находился неподалеку и прекрасно
понимал, что ему сейчас хочется поплавать, стряхнуть нервное
напряжение, накопившееся за зиму.
Мы еще немножко погуляли, перекусили бутербродами и
уехали. Я уже знал, что завтра он непременно скажет:
— Поехали, Александр Васильевич опять туда, на речку.
На следующий день, на всякий случай, я взял с собой фляжку
той же самогонки, какой растирал его после полета с моста. В
магазинах за спиртным по-прежнему стояли жуткие очереди, и я
радовался, что лично для себя решил проблему борьбы с
пьянством. Самогон налил в фирменную фляжку, которую мне
подарил финский президент Мауно Койвисто в знак добрых
отношений. Полотенца тоже положил в сумку и еще прихватил
комплект теплой одежды. Все оставил в машине.
На водные процедуры я рассчитывал после обеда, но Борис
Николаевич часа полтора на работе посидел и вызывает меня:
— Александр Васильевич, поедем туда, где вчера были.
Мы поехали. Март был на исходе, солнце уже прогревало
машину. В воздухе пахло дымом и весной. Около десяти утра
подъехали к реке. Утренний ветерок приятно освежал, но и
холодил. Трава вдоль берега уже подсохла. Подъехали к месту,
которое облюбовали накануне. Я включил печку в машине, чтобы
салон не остыл. Шеф, конечно, не предполагал, что я
приготовился к купанию и только ждал его "неожиданно дерзкого"
предложения.
Мы прошлись по прошлогодней травке, поглядели на мутную
мартовскую воду. По реке плыли льдины и обычный весенний мусор.
Вдруг Борис Николаевич начинает раздеваться. Я обязан был
изобразить удивление:
— Ну что вы, такая холодная вода, в ней же невозможно
находиться.
— Нет, я должен согнать стресс, встряхнуть себя, --
ответил Ельцин.
Я быстренько побежал к машине за полотенцами. Сам
разделся, сложил одежду на капоте. Возвращаюсь обратно, а Борис
Николаевич уже в воду входит. Голышом, стесняться некого.
Моржом я никогда не был и впервые в жизни вошел в настоящую
ледяную воду. Мне показалось, что ноги ошпарило крутым
кипятком. С перехваченным от остроты ощущений дыханием я
поплыл. Кипяток стал еще "круче". Если бы у меня потом слезла
кожа, я бы не удивился.
Плывем, льдины руками разгоняем. А течение сильное, сносит
нас от берега. Шеф же ничего не замечает — "снимает стресс".
Тут я занервничал:
— Борис Николаевич, плывем назад.
Он смеется.
Пришлось схитрить:
— Вам волноваться, наверное, уже нечего, а мне еще детей
рожать.
Он сделал обиженное лицо, но из воды вышел.
На самом деле я за себя не переживал. Борис Николаевич
ведь перенес операцию на ухе, и врачи категорически запретили
ему переохлаждение.
Правое ухо он простудил в Свердловске, в сильный мороз.
Доктор осмотрел ухо и прописал серьезное лечение: компрессы,
тепло, покой... Но Борис Николаевич на следующий день
отправился в Нижний Тагил на совещание.
Страшная боль началась уже в обоих ушах. Он скрипел
зубами, но участвовал во встречах с трудящимися на улице, при
лютом морозе. Дело закончилось сильным отитом. Пришлось сделать
операцию на правом ухе. Операция была сложнейшей — после нее
Борис Николаевич правым ухом слышать почти перестал. Поэтому
переводчик во время переговоров с иностранцами всегда сидел
слева от Ельцина.
С Илюшиным тоже приключилась аналогичная история. Он тоже
только одним ухом слышит. Так что глухота — не такой уж
страшный изъян для российского политика.
...Выскочил я из воды, встал на сухую травку. Растерлись
полотенцами и стали красными, как раки. Я побежал к машине и
позвал Бориса Николаевича:
— Давайте сюда, в машине тепло.
Достал фляжечку, и мы с наслаждением ее опорожнили. Я,
правда, выпил немного — за рулем ведь, а Борис Николаевич
позволил себе побольше. И тут он говорит:
— Вот теперь я — человек, могу приступить к работе.
Мы не простудились, но больше на это место не приезжали.
Глава третья. В КРЕМЛЕ
ПУТЧ
Про три августовских дня 91-го года написаны, наверно уже
тонны мемуаров, и нет смысла повторяться. Остановлю лишь на
фактах, которые пока еще малоизвестны.
18 августа 1991 года мы с Ельциным находились в
Казахстане. Нурсултан Назарбаев, президент этой тогда еще
республики СССР, принимал нас с невиданным прежде
гостеприимством.
Посетив все официальные мероприятия, положенные по
протоколу, мы отправились за город. Там, в живописном месте,
Нурсултан Абишевич приглядел горную, чистую речушку для
купания. Речка оказалась мелкой, с каменистым дном и быстрым
течением.
Принимающая сторона специально для Бориса Николаевича
перестроила небольшой отрезок русла. Местные умельцы соорудили
запруду: перегородили течение и прорыли входной и выходной
каналы. Запруду изнутри выложили гладкими камнями --
образовалось своеобразное природное джакузи.
На берегу поставили юрты. Для каждой категории лиц был
предусмотрен и определенный уровень комфорта в юрте.
Сначала звучала казахская национальная музыка, потом
принесли баян и все стали петь русские песни. В перерывах Борис
Николаевич с наслаждением плескался в обустроенной речушке.
Я тоже поплавал в этой "ванне". Вода была прохладной,
градусов тринадцать, и поразительно чистой. Приятно было в нее
окунуться. Тем более что солнце палило во всю мощь. Я опасался
за самочувствие президента России — резкий перепад температур
мог обернуться для него сильной простудой. "Разгоряченный" шеф
без промедления погружался в прохладную воду, ложился на спину
и смотрел в безоблачное небо. Я уговаривал его двигаться и
подолгу не блаженствовать в этом природном вытрезвителе.
Назарбаев и его свита вслух восхищались закалкой Бориса
Николаевича. Их одобрительные замечания воодушевляли его на
более длительные возлежания в горной реке.
После концерта и обильной еды шеф почувствовал себя
разморенным — пришлось на несколько часов отложить вылет
самолета из Казахстана в Россию. Уже потом компетентные
источники докладывали Ельцину, будто из Москвы поступила
команда сбить наш самолет. И чтобы спастись, нужно было
подняться в воздух с опозданием. Во все это верилось с трудом,
но никто до сих пор так и не знает, была ли эта задержка
устроена специально или нет. Мне же показалось, что вылет
задержали из-за приятного, затянувшегося отдыха.
Ельцину нравилось проводить время с Назарбаевым. Они
подружились еще во время встреч в Огареве. На этих горбачевских
посиделках практически никто, кроме президентов союзных
республик, не присутствовал. Я находился за стеклянной дверью,
и, когда шло шумное обсуждение федеративного договора --
документ готовили к подписанию как раз в 20-х числах августа,
— был одним из немногих свидетелей этой, в сущности, свары.
Едва ли не каждый пункт договора вызывал споры. И очень часто
Назарбаев с Ельциным придерживались единой точки зрения,
несмотря на раздражение Горбачева.
Почти всегда после таких встреч Михаил Сергеевич накрывал
стол, иногда приглашал всех, а чаще — кого-то одного: либо
Ельцина, либо Назарбаева, либо обоих. Именно с той, огаревской
поры отношения Бориса Николаевича и Нурсултана Абишевича
переросли из официальных в дружеские. Поэтому первый
официальный визит Ельцина в Казахстан накануне путча был столь
пышно организован.
...В краеведческом музее произошел занятный случай.
Местные девушки пели народные песни и играли на домрах.
Назарбаев тоже взял в руки домру и показал, что прекрасно
играет и поет. Борис Николаевич решил аккомпанировать коллеге
ложками. Рядом с ним в этот момент оказался начальник
хозяйственного управления президента РФ товарищ Ю. Г. Загайнов.
Он всегда стремился поплотнее подойти к Борису Николаевичу, а
уж перед телекамерой просто обязан был обозначить свою
близость.
Места в музее располагались как в амфитеатре — под
уклоном. Шеф уселся на более высокую ступеньку вместе с
Назарбаевым. Возвышение устлали коврами. А начальник
хозяйственного управления оказался на пару ступеней ниже. И
когда Борис Николаевич заиграл на ложках, ему очень понравилось
постукивать по пышной седой шевелюре ретивого хозяйственника.
Сначала шеф ударял по своей ноге, как и положено, а затем с
треском лупил по голове подчиненного. Тот обижаться не смел и
строил вымученную улыбку. Зрители готовы были лопнуть от
душившего их смеха. А шеф, вдохновленный реакцией зала, все
сильнее и ритмичнее охаживал Юрия Георгиевича...
Если у Ельцина возникало желание поиграть на ложках, то
оно было непреодолимым. Когда не было деревянных, он брал
металлические...
Загайнову повезло — в Казахстане нашлись деревянные
ложки. Творческая находка запомнилась Борису Николаевичу: потом
он всегда стучал ложками по соседним головам. Один раз ударил
металлической ложкой даже по президентской. Не повезло
Акаеву...
После Казахстана я всегда наблюдал такую картину: как
только Ельцин собирался поиграть на ложках, сопровождающие
тихонечко отсаживались подальше или вежливо просили разрешения
выйти покурить.
...18 августа наш самолет вернулся в Москву в час ночи,
опоздав на четыре часа. Тогда мы жили на дачах в
правительственном поселке Архангельское. Борис Николаевич — в
кирпичном коттедже, а я — неподалеку от него, в деревянном.
Приехали и легли спать. Ничего не предвещало грядущих событий.
19-го, рано утром, меня разбудил телефон. Звонил дежурный
из приемной Белого дома:
— Александр Васильевич, включай телевизор, в стране
произошел государственный переворот.
Часы показывали начало седьмого утра. Я включил телевизор
и сначала увидел фрагмент из балета "Лебединое озеро", а затем
узнал о появлении ГКЧП. Быстро оделся, жену попросил собрать
походные вещички — сразу понял, что одним днем путч не
обойдется. Две мои дочки и супруга очень волновались. Я им
сказал:
— Не беспокойтесь, я вам пришлю охрану.
Скоро к ним приехали двое ребят.
К Ельцину с известием о ГКЧП я пришел первым. Все в доме
спали и ни о чем не ведали. К восьми утра подошли Полторанин,
Бурбулис, "обозначился" Собчак... Я позвонил в Службу и
приказал по тревоге поднять всех ребят и, кого только можно,
отправить на машинах в Архангельское. Остальным велел не
покидать Белый дом.
В начале девятого Ельцин при мне позвонил Грачеву — в тот
момент Павел Сергеевич занимал пост командующего
воздушно-десантными войсками и был одним из заместителей
министра обороны.
Весной 91-го мы побывали в воздушно-десантной дивизии в
Туле, там шеф уединялся с Грачевым и с глазу на глаз они
обговаривали, как лучше себя вести в подобной ситуации.
Реального ГКЧП, конечно, никто не допускал, но профилактические
разговоры велись на всякий случай.
Ельцин был первым руководителем высокого ранга, который
разговаривал с Грачевым столь нежно и доверительно. Поэтому
Павел Сергеевич еще за несколько месяцев до путча проникся
уважением к Борису Николаевичу. После августа до меня доходили
слухи о двойной и даже тройной игре, которую якобы вел Грачев.
Но слухи эти никто не смог подтвердить документами.
У меня же главная забота была одна — обеспечить
безопасность президента России. Я понимал: только переступив
порог толстых стен Белого дома, можно было обеспечить хоть
какие-то меры предосторожности. А на даче в Архангельском об
обороне даже думать смешно.
Разведчики уже выезжали в город и доложили: танки повсюду,
и на Калужском шоссе тоже — именно оно связывало дачу с
городом. Конечно, я понимал: если на нас нападет
спецподразделение или армейская часть, мы долго не продержимся,
сможем лишь до последнего патрона отстреливаться из наших
пистолетов да нескольких автоматов.
Я немного успокоился, когда в Архангельское прибыла
персональная "чайка" президента России. После короткого
совещания решили ехать открыто — с российским флагом. Мы
впервые в жизни сели втроем на заднее сиденье — Борис
Николаевич посредине, а по бокам — телохранители: я и Валентин
Мамакин. Шеф отказался одеть бронежилет, поэтому мы сверху
обложили его жилетами и вдобавок прикрывали Ельцина своими
телами. Валентин сидел с левой стороны, за водителем, а я --
справа.
Наш кортеж с любопытством разглядывали танкисты --
несколько машин ехали впереди "Чайки", несколько сзади.
Российский флаг гордо развевался на ветру.
Заранее договорились, что поедем на большой скорости.
Самый опасный участок пути — от ворот Архангельского до выезда
на шоссе. Это километра три. Кругом густой, высокий лес. За
деревьями, как потом выяснилось, прятались сотрудники "Альфы".
Они должны были выполнить приказ руководства ГКЧП — арестовать
Ельцина. На случай сопротивления с нашей стороны президент
просто бы погиб в перестрелке. Вроде бы случайно.
Но "Альфа" ничего не сделала — бойцы молча наблюдали за
пронесшимся кортежем. "Альфисты" потом рассказывали, что только
один Карпухин — начальник спецгруппы — по рации кричал,
требовал остановить машины. Карпухина, кстати, после путча
пригласил к себе консультантом по безопасности Назарбаев. И
однажды, когда президент Казахстана возвращался из Америки,
самолет сделал промежуточную посадку в аэропорту "Внуково-2".
Ельцин поручил мне провести конфиденциальные переговоры с
президентом Казахстана, в том числе и по политическим вопросам.
В зале приемов "Внуково" накрыли стол. Вся казахская
правительственная делегация покинула самолет и разгуливала по
аэропорту. Только Карпухин, узнав, что переговоры провожу я
остался в самолете. Не знаю, чего он опасался. Но вскоре на
каком-то приеме меня, наконец, с ним познакомили. И я объяснил
генералу, что избегать встреч со мной не стоит, я его ни в чем
не виню. Не только он один вынужден был исполнять идиотские
приказы.
Но тогда, 19 августа "Альфа" сама не подчинилась
командиру. Он по рации кричал: "Почему еще не арестовали
Ельцина?!" — и слышал в ответ банальные отговорки.
После нашего отъезда, около одиннадцати часов, к воротам
Архангельского подъехал автобус, в котором сидели люди в
камуфляжной форме. Мои ребята стали выяснять, кто такие.
Старший представился подполковником ВДВ. Действительно, во
время утреннего разговора с Грачевым Борис Николаевич попросил
его прислать помощь, хотя бы для охраны дачного поселка. Павел
Сергеевич пообещал направить роту из своего личного резерва.
Поскольку разговор прослушивали, то под видом "охраны от
Грачева" подослали этот автобус. Мой сотрудник, Саша Кулеш,
дежуривший у ворот, узнал подполковника: тот иногда преподавал
на курсах КГБ и служил в "Альфе". А представился обычным
десантником, показал новенькое удостоверение офицера,
выписанное, наверное, всего час назад.
Саша схитрил.
— Подождите, — говорит, — надо все выяснить.
И позвонил мне в Белый дом. А я с утра, когда вызывал
своих ребят на машинах, заказал на всякий случай в столовой
Архангельского обед человек на пятьдесят. Вспомнив об этом,
предложил:
— Мы сегодня уже не вернемся, а обед заказан. Сделай так:
отведи этих "десантников" в столовую, накорми досыта, чтобы они
съели по две-три порции. Мужики ведь здоровые. Сытый человек --
добрый, он воевать не будет.
В столовой их действительно закормили. Ребята ели с
аппетитом — оказывается, с ночи голодные. После обеда они
просидели в автобусе несколько часов с печальными сонными
физиономиями, а потом уехали. Мои же сделали вид, будто
поверили в их легенду. Приходилось играть друг перед другом.
Пока "альфисты" набивали желудки, мы думали: как
эвакуировать семью президента? И куда? Помощь предложил Виктор
Григорьевич Кузнецов, ветеран Девятого управления КГБ. Его
родственники жили на даче, а в Кунцево, у метро "Молодежная",
пустовала двухкомнатная квартира. Конечно, тесновато для
внуков, дочерей и супруги президента, но о комфорте в эти
минуты никто не думал. Подогнали РАФик со шторками к дачному
крыльцу, и туда посадили всех членов семьи Бориса Николаевича.
Вещи взяли только самые необходимые. У ворот их остановили люди
в камуфляжной форме. Один из них заглянул в салон, обвел
взглядом женщин, детей и спокойно пропустил машину.
Микроавтобус скрытно сопровождали машины нашей службы, чтобы
либо отсечь слежку либо защищать семью в случае нападения.
Покрутившись по Москве, все благополучно доехали до дома в
Кунцево. Только сутки пробыли они на квартире Кузнецова. По
телефону старались говорить кратко, в Белый дом звонили из
телефонной будки.
На другой день женщины запросились домой, на Тверскую.
Убеждали нас:
— Будь что будет, но мы хотим домой.
Их перевезли и оставили под присмотром усиленной охраны.
Пост стоял и у дверей квартиры, и внизу около подъезда, под
окнами. Охрана готова была расстаться с жизнью, если бы вдруг
пришли арестовывать семью.
А мы 19-го благополучно добрались до Белого дома и
спокойно в него зашли. Вокруг стояли только танки, войск не
было. Боевые машины заняли позиции за Калининским мостом.
Кстати, именно эта бригада танкистов перешла на сторону
защитников Белого дома и отказалась стрелять. Хотя я лично
видел, что у них, в стоящих неподалеку грузовиках, лежали
боевые снаряды. Белый дом планировали сначала обстрелять, а
потом взять штурмом.
С танкистами и их командирами я разговаривал. С одним
подполковником у меня состоялась слишком уж обстоятельная
беседа. Он плевался на Горбачева, поливал путчистов и считал,
что военных, выгнанных на городские улицы, подло подставляют. Я
спросил его:
— Ребята, а для чего же вы приехали?
— Нам приказали.
— А стрелять будете?
— Да пошли они куда подальше. Не будем стрелять.
Сразу же после нашего приезда в Белый дом был создан штаб
обороны. Его возглавил А. В. Руцкой. В штаб вошли и другие
военные. От нашей службы — Геннадий Иванович Захаров. Странная
вещь — судьба. Сначала Захаров участвовал в обороне Белого
дома, а потом, в 1993 году, предложил план, как этот дом
захватить.
Вечером к Белому дому подъехали десантники на боевых
машинах. Но еще до того, как машины приблизились, мне передали,
что Коржакова разыскивает на баррикадах генерал-майор Лебедь.
Наверное, я был единственным человеком, которого он знал лично
по учениям в Тульской дивизии.
Александра Ивановича я обнаружил без труда: вокруг него
собралась небольшая толпа и он разъяснял людям обстановку. Ему,
как военному, задавали многократно один и тот же вопрос: зачем
приехали десантники? Лебедю трудно было полемизировать с
эмоциональными защитниками Белого дома. Заметив меня, он
облегченно вздохнул:
— Ну вот, Александр Васильевич пришел...
Меня тогда на баррикадах знали в лицо и сразу поняли: раз
я вышел за Лебедем, значит, поведу его к президенту. Александр
Иванович объяснил, что послан Павлом Грачевым. Пока обстановка
неясная, еще не решено, будет штурм или нет, но Грачев прислал
десантников по просьбе президента. Их части расположились в
районе метро "Аэропорт", а Лебедь подъехал на рекогносцировку
местности.
Он просил меня об одном — устроить ему личную встречу с
Борисом Николаевичем. Я провел его в свой кабинет и напоил
чаем. Потом пошел к Ельцину и рассказал о Лебеде, который
прибыл по приказу Грачева и просит о конфиденциальной беседе.
Посоветовавшись, решили устроить встречу в задней комнате
кабинета Ельцина — это помещение было тщательно проверено --
его не прослушивали.
Борис Николаевич позволил и мне присутствовать при
разговоре. Всего же я дважды в дни путча устраивал встречи
Ельцина с Лебедем.
Президент проговорил с Александром Ивановичем минут
двадцать. Генерал пояснил, что сейчас он намерен охранять Белый
дом от беспорядков, от разграбления. Ему доложили, будто
государственное имущество интенсивно растаскивают. Правда, он
воочию убедился, что слухи эти не соответствуют
действительности. Все подъезды здания — под охраной, внести
ничего нельзя, не то чтобы вынести.
Борис Николаевич разрешил Лебедю подвести к зданию роту
десантников. Для этого защитники разгородили баррикады и
впустили их за оцепление. Машины расставили по углам Белого
дома, в них сидели только боевые экипажи. А всех свободных от
службы солдат я разместил в спортзале — он находился в
двухэтажном здании неподалеку от Белого дома, рядом с горбатым
мостиком. Потом, после путча, возникла другая версия: дескать,
эта рота была "троянским конем". Ее специально подпустили
поближе, чтобы легче стало штурмовать. Но я и сейчас не думаю,
чтобы Лебедь в той ситуации мог вынашивать иезуитские планы.
Всю первую осадную ночь я занимался солдатами.
Организовывал питание, познакомился с младшими командирами,
объяснял обстановку в стране. Из спортзала много раз поднимался
к Ельцину.
Пошел дождь, пиджак на мне промок, и я не заметил, как
простудился. К утру поднялась температура, но все мое лечение
сводилось к тому, что я трогал рукой лоб и констатировал:
сильный жар.
Защитники Белого дома постоянно подозревали друг друга в
измене — одна группа людей считала, что другую непременно
кто-то подослал. Ситуация действительно оставалась сложной. Но
я доверял Лебедю, верил его слову офицера и видел, в каком
настроении пребывают солдаты вместе с младшими офицерами. В их
поведении не чувствовалось ни угрозы, ни скрытого коварства. Мы
договорились, что они вливаются в оборону дома и поддерживают
общественный порядок. Десантники, кстати, и не стремились во
что бы то ни стало проникнуть в Белый дом. Наоборот, они
образовали лишь внешнее кольцо защиты. Лебедь, как
профессионал, положительно оценил организацию обороны и помог
нашим военным несколькими практическими советами.
Каждую ночь Ельцин проводил на разных этажах — от
третьего до пятого. С 19-го на 20-е Борис Николаевич спал в
кабинете врача — туда поставили кровать, окна кабинета
выходили во внутренний двор, поэтому в случае перестрелки не
стоило опасаться случайной пули или осколка. В ведомстве
Крючкова прекрасно знали схему расположения всех помещений и
могли предположить, что Ельцин будет спать в задней комнате
своего президентского кабинета.
Когда темнело, в здании гасили свет, а там, где без ламп
было нельзя, соблюдали светомаскировку. Коридоры Белого дома
перегородили мебелью. Шкафы, столы, кресла валялись
перевернутыми — если начнут штурмовать, рассуждали мы, то не
так уж легко будет бежать в темноте, ноги можно переломать. А
нам будет проще отбиваться. На пятом, президентском, этаже
около каждой двери выстроили целую систему баррикад — мы их
называли "полосой препятствий".
Незадолго до путча только что образованная Служба
безопасности президента наладила хорошие отношения с
Министерством обороны. Не на самом высшем уровне, а пониже. Г.
И. Захаров как-то съездил к Игорю Николаевичу ...
