Л.Д.Троцкий. Преступления Сталина
страница №7
...щихся масс СССР и заложенныхОктябрьской революцией социальных основ от новой паразитической касты
исторически неизбежна политическая революция. Совершенно естественно, если
проблема такой огромной важности вызвала страстную идейную борьбу в
международном масштабе.
Политическое вырождение Коминтерна, полностью закрепощенного советской
бюрократией, привело к необходимости выдвинуть лозунг Четвертого
Интернационала и выработать основы его программы. Относящиеся сюда книги,
статьи, дискуссионные бюллетени и пр. имеются в распоряжении Комиссии и
являются лучшим доказательством того, что дело шло не о "маскировке", а о
напряженной и страстной идейной борьбе на основе традиций первых конгрессов
Коммунистического Интернационала.
Я находился все время в переписке с десятками старых и сотнями молодых
друзей во всех частях света и могу с уверенностью и гордостью сказать, что
именно из этой молодежи выйдут наиболее надежные и твердые пролетарские
борцы открывающейся новой эпохи.
Отказ от надежды на мирную реформу советского государства не означал,
однако, отказа от защиты советского государства. Как показывает, в
частности, только что вышедший в Нью-Йорке сборник выдержек из моих статей
за последние десять лет148, я неизменно и непримиримо боролся
против всяких колебаний в вопросе о защите СССР. На этом вопросе я рвал не
раз со своими друзьями. В своей книге "Преданная революция" я теоретически
обосновываю ту мысль, что война поставит под удар не только советскую
бюрократию, но и новые социальные основы СССР, представляющие грандиозный
шаг вперед в развитии человечества. Отсюда для каждого революционера
вытекает безусловный долг защиты СССР против империализма, несмотря на
советскую бюрократию.
Мои работы за тот же период дают безошибочную картину моего отношения к
фашизму. С первого периода своей эмиграции я бил тревогу по поводу
нарастающей фашистской волны в Германии. Коминтерн обвинял меня в
"переоценке" фашизма и в "панике" перед ним. Я требовал единого фронта всех
рабочих организаций. Коминтерн противопоставлял этому нелепую теорию
"социал-фашизма". Я требовал систематической организации рабочей милиции.
Коминтерн противопоставлял этому хвастовство будущими победами. Я показывал,
что СССР окажется под величайшей угрозой в случае победы Гитлера. Известный
писатель Осецкий149 с большим сочувствием печатал и комментировал
мои статьи в своем журнале. Ничто не помогало. Советская бюрократия
узурпировала авторитет Октябрьской революции только для того, чтоб
превратить его в препятствие для победы революции в других странах. Без
политики Сталина не было бы победы Гитлера! Сами московские процессы
возникли в значительной мере из потребности Кремля заставить мир забыть об
его преступной политике в Германии. Если доказать, что Троцкий — агент
фашизма, кто станет размышлять над программой и тактикой Четвертого
Интернационала? Таков был расчет Сталина.
Достаточно известно, что во время войны каждый интернационалист
объявлялся агентом враждебного правительства. Так обстояло дело с Розой
Люксембург, Карлом Либкнехтом, Отто Рюле150 и др. в Германии, с
рядом французских друзей (Монат151, Росмер152,
Лорио153 и др.). с Евгением Дебс154 и др. в
Соединенных Штатах, наконец, с Лениным и со мной — в России. Британское
правительство заключило меня в марте 1917 года в концентрационный лагерь по
внушенному царской охранкой обвинению в том, что я, по соглашению с немецким
генеральным штабом, стремился низвергнуть Временное правительство
Милюкова155--Керенского. Сегодня это обвинение кажется плагиатом
у Сталина и Вышинского; между тем на самом деле Сталин и Вышинский совершили
плагиат у царской контрразведки и у британской "Интелидженс сервис".
16 апреля 1917 года, когда я сидел в концентрационном лагере вместе с
немецкими матросами, Ленин писал в "Правде": "Можно ли поверить хоть на
минуту в добросовестность того сообщения .. что Троцкий, бывший председатель
Совета рабочих депутатов в Петербурге в 1905 году, революционер, десятки лет
отдавший бескорыстной службе революции, — что этот человек имел связь с
планом, субсидированным "германским правительством"? Ведь это явная,
неслыханная, бессовестнейшая клевета на революционера!" (Правда, No 34).
"Как свежо звучат эти слова теперь,--писал я 21 октября 1927 г.,
повторяю: 1927 г! — в эпоху гнусных клевет на оппозицию, ничем не
отличающихся от клевет 1917 года на большевиков".
Итак, десять лет тому назад, т. е. задолго до создания "объединенного"
и "параллельного" центров и до "полета" Пятакова в Осло, Сталин выдвигал уже
против оппозиции все те инсинуации и клеветы, которые Вышинский позже
превратил в обвинительные акты. Если, однако, Ленин в 1917 году считал, что
мое двадцатилетнее революционное прошлое является само по себе достаточным
опровержением грязных инсинуаций, то я смею думать, что прошедшие после того
новые двадцать лет, достаточно значительные по содержанию, дают мне право
ссылаться на свою автобиографию как на один из самых важных аргументов
против московского обвинительного акта.
МОЕ "ЮРИДИЧЕСКОЕ" ПОЛОЖЕНИЕ
Самая необходимость "оправдываться" в обвинениях в союзе с Гитлером и
микадо характеризует всю глубину реакции, которая торжествует сейчас на
большей части нашей планеты и, в частности, в СССР. Но никому из нас не дано
перескакивать через исторически обусловленные этапы. Я с полной готовностью
предоставляю свое время и свои силы в распоряжение Комиссии. Незачем
говорить, что перед Комиссией у меня нет и не может быть тайн. Комиссия сама
сумеет соблюсти необходимую осторожность в отношении третьих лиц, в
частности граждан фашистских стран и СССР. Я готов ответить на все вопросы и
предоставить в распоряжение Комиссии всю свою переписку, не только
политическую, но и личную.
В то же время считаю нужным сказать заранее, что я вовсе не чувствую
себя перед лицом общественного мнения на положении "обвиняемого". Для этого
нет даже и формальных оснований. Московские власти не привлекли меня ни по
одному из процессов. И это, конечно, не случайно. Чтоб привлечь меня, они
должны были бы своевременно вызвать меня на суд или потребовать моей выдачи.
Для этого нужно было бы, по крайней мере, опубликовать срок разбирательства
и обвинительный акт за несколько недель до процесса. Но даже на эта Москва
не могла пойти. Весь расчет был основан на том, чтоб застигнуть общественное
мнение врасплох, подготовив заранее Приттов и Дуранти в качестве
осведомителей и истолкователей. Потребовать моей выдачи можно было бы не
иначе, как поставив вопрос перед французским, норвежским или мексиканским
судом под контролем мировой печати. Но это значило бы для Кремля идти
навстречу жестокому провалу! Вот почему оба процесса были не судом надо мною
и моим сыном, а только оклеветанием нас при помощи судебного процесса без
принуждения, без вызова — за нашей спиной.
Во время подготовки будущих амальгам, надеясь заранее на их полный и
оглушительный успех в международном масштабе,
Сталин, через посредство Литвинова, взял на себя в 1934 г. инициативу
создания специального Трибунала "против террористов" при Лиге Наций. Он
подготовлял себе таким образом одну из легальных 'возможностей завладеть
мною и моим сыном. (Расследование этой деликатной дипломатической операции,
казавшейся в свое время совершенно непонятной, составит одну из легко
осуществимых и крайне благодарных задач Комиссии.) Неблагоприятное эхо
московских процессов должно было, однако, сильно охладить с того времени
надежды Сталина на "легальные" пути.
Я не знаю, осуществится ли трибунал при Лиге Наций или нет, и, если да,
то Когда именно. 22 октября 1936 г. я обратился через своего норвежского
адвоката М. Пюнтервольда в женевскую комиссию юристов, разрабатывающую
статуты будущего Трибунала, с письменным заявлением о том, что, как только
Трибунал будет создан, я потребую рассмотрения в нем моего дела. Можно
предсказать заранее, что московское правительство не посмеет предстать перед
этим Трибуналом, ибо он, как следует надеяться, будет обставлен
элементарными гарантиями правосудия.
Приговор ,по последнему процессу говорит, что Троцкий и Седов
"изобличены... в непосредственном руководстве изменнической деятельностью" и
"в случае их обнаружения (?) на территории СССР — подлежат немедленному
аресту и преданию суду..." Я оставляю в стороне вопрос о том, при помощи
какой техники Сталин надеется "обнаружить" меня и моего сына на территории
СССР. (Очевидно, при помощи той же самой, которая позволила ГПУ "обнаружить"
ночью на 7 ноября 1936 г. часть моих архивов в научном институте в Париже и
перевести их в прочных дипломатических вализах в Москву.)
Внимание останавливает на себе прежде всего тот факт, что после того,
как приговор объявляет нас, не привлеченных к суду и не выслушанных судом,
"изобличенными", он обещает в случае нашего обнаружения предать нас... суду.
Таким образом, я и мой сын являемся сейчас уже "изобличенными", но еще не
преданными суду. Цель этой бессмысленной, но не случайной формулы состоит в
том, чтоб вооружить ГПУ возможностью расстрелять нас после "обнаружения" без
всякой судебной процедуры: позволить себе роскошь открытого суда над нами
Сталин не может даже в СССР!
Наиболее циничные из агентов Москвы, в том числе советский дипломат
Трояновский, выступают с таким аргументом: "Преступники не могут сами
выбирать для себя судей". В общей форме эта мысль верна. Нужно только
установить предварительно, по какую сторону разграничительной линии
находятся преступники. Если допустить, что действительными преступниками
являются организаторы московских процессов — а
таково мнение широких и растущих кругов,--то можно ли им позволить
выступать судьями в собственном деле? Именно по этой причине Комиссия
расследования стоит над обеими сторонами. Она будет сообразовываться не с
московской иерархией, а с требованиями мировой совести.
ТРИ КАТЕГОРИИ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ
Область, охватываемая московскими процессами, совершен-но необъятна.
Если б я поставил себе задачей опровергнуть перед вами все направленные
против меня ложные утверждения, которые заключаются хотя бы в официальных
отчетах о двух важнейших московских процессах, я вынужден был бы занять
слишком много времени: достаточно напомнить, что мое имя встречается почти
на каждой странице, притом неоднократно. Я надеюсь, что буду иметь
возможность еще раз, и с большей полнотой, высказаться перед Комиссией в
целом. Сейчас я вынужден наложить на себя суровые ограничения. Целый ряд
вопросов, имеющих, каждый в отдельности, большое значение для опровержения
обвинения, я вынужден пока оставить в стороне. По ряду других, еще более
важных вопросов мне приходится ограничиться коротким конспектом, лишь
намечающим общие рамки тех выводов, которые я надеюсь в будущем представить
Комиссии. Зато я постараюсь выделить узловые пункты советских процессов как
принципиального, так и эмпирического характера, и осветит их со всей
возможной полнотой. Эти узловые пункты располагаются в трех плоскостях.
1. Иностранные апологеты ГПУ монотонно повторяют один и тот же довод:
невозможно допустить, чтобы ответственные и старые политики могли на суде
обвинять себя в таких преступлениях, которых они не совершили. Но эти
господа упорно отказываются применить тот же критерий здравого смысла не к
признаниям, а к самим преступлениям. Между тем в этом втором случае он
гораздо более уместен.
Я исхожу из того, что подсудимые — вменяемые, т. е. нормальные
субъекты, и, следовательно, не могли совершать заведомо бессмысленных
преступлений, направленных против их идей, против всего их прошлого и против
их сегодняшних интересов.
Замышляя преступление, каждый из подсудимых обладал тем, что с
юридической точки зрения можно назвать свободой выбора. Он мог совершить
преступление, мог и не совершать его. Он размышлял о том, выгодно ли
преступление, отвечает ли оно его целям, разумны ли намеченные им средства и
пр , словом, действовал как свободное и вменяемое лицо.
Положение, однако, радикально меняется, когда действительный или мнимый
преступник попадает в руки ГПУ, кото-
рому по политическим причинам необходимо во что бы то ни "стало
добиться определенных показаний. Здесь "преступник" перестает быть самим
собою. Не он решает, а решают за него.
Поэтому, прежде чем заниматься рассуждениями о том, действовали ли
подсудимые на суде сообразно законам здравого смысла или нет, надо поставить
другой, предварительный вопрос, именно: могли ли подсудимые совершать те
невероятные преступления, в которых они каются?
Выгодно ли было оппозиции убийство Кирова? И если нет, то не было ли
выгодно бюрократии какой угодно ценою, приписать убийство Кирова оппозиции?
Выгодно ли было оппозиции совершать акты саботажа взрывать шахты,
организовывать крушения поездов? И если нет, то не было ли выгодно
бюрократии взвалить ответственность за ошибки и катастрофы в хозяйстве на
оппозицию?
Выгодно ли было оппозиции вступать в союз с Гитлером и микадо? И если
нет, то не было ли выгодно бюрократии добиться от оппозиции признания в том,
что она состояла в союзе с Гитлером и микадо?
Qui prodest?156 Достаточно ясно и точно сформулировать этот
вопрос, чтобы тем самым наметить уже первые контуры ответа.
2. В последнем процессе, как и во всех предшествующих, единственной
опорой обвинений являются стандартные монологи подсудимых, которые, повторяя
мысли и выражения прокурора, каются наперебой и неизбежно называют меня
главным организатором заговора. Как объяснить этот факт?
В своей обвинительной речи Вышинский пытался на этот раз оправдать
отсутствие объективных доказательств теми соображениями, что заговорщики не
имеют членских билетов, не ведут протоколов и пр. и пр. Эти жалкие доводы
кажутся вдвойне жалкими на русской почве, где заговоры и судебные процессы
насчитывают долгий ряд десятилетий. Конспираторы пишут письма
иносказательно. Но эти иносказательные письма захватываются при обысках и
представляют серьезную улику. Заговорщики прибегают нередко к химическим
чернилам. Но царская полиция сотни раз перехватывала такие письма и
предъявляла их суду. В среду заговорщиков проникают провокаторы, которые
доставляют полиции конкретные сведения о ходе заговора и дают возможность
захватить документы, лаборатории или самих заговорщиков на месте
преступления. Ничего подобного мы не находим в процессах
Сталина--Вышинского. Несмотря на пятилетнюю длительность самого грандиозного
из всех заговоров, имевшего свои разветвления во всех частях страны и свои
связи за западной и за восточной границами, несмотря на бесчисленное
количество обысков и арестов и даже на похищение архивов, ГПУ не удалось
представить суду ни
одного вещественного доказательства. Обвиняемые ссылаются лишь на свои
действительные или мнимые разговоры о заговоре. Судебное следствие есть
разговор о разговорах. "Заговор" лишен плоти и крови.
С другой стороны, история революционной, как и контрреволюционной
борьбы не знает таких случаев, чтобы десятки закоренелых заговорщиков
совершали в течение ряда лет беспримерные преступления, а после ареста,
несмотря на отсутствие улик, каялись во всем, выдавали себя и друг друга и с
бешенством клеймили своего отсутствующего "главу". Каким образом
преступники, которые вчера убивали вождей, разрушали хозяйство, готовили
войну и расчленение страны, сегодня так покорно поют по камертону прокурора?
Эти две основные черты московских процессов: отсутствие улик и
повальный характер покаяний не могут не вызвать подозрений у каждого
мыслящего человека. Тем большее значение преобретает в этом случае
объективная проверка признаний. Между тем суд не только не производил такой
проверки, но, наоборот, всячески избегал ее. Эту проверку мы должны взять на
себя. Правда, она возможна не во всех случаях. Но в этом нет и надобности. С
нас будет совершенно достаточно — для начала — показать, что в нескольких
крайне важных случаях покаяния находятся в полном противоречии с
объективными фактами. Чем более стандартный характер имеют покаяния, тем
более они окажутся скомпрометированными при обнаружении ложности нескольких
из них.
Количество примеров, где показания обвиняемых — их доносы на себя и на
других-- рассыпаются вдребезги при сопоставлении с фактами, очень велико.
Это достаточно обнаружилось уже здесь, во время следствия. Опыт московских
процессов показывает, что подлог столь грандиозного масштаба не под силу
самому могущественному полицейскому аппарату в мире. Слишком много людей и
обстоятельств, характеров и дат, интересов и документов, которые не
укладываются в рамки готового либретто! Календарь упорно сохраняет свои
права, и метеорология Норвегии не склоняется перед Вышинским. Если взглянуть
на вопрос с точки зрения искусства, то такая задача — драматическое
согласование сотен людей и бесчисленных обстоятельств — оказалась бы не по
плечу и Шекспиру. Но в распоряжении ГПУ нет Шекспиров. Поскольку дело идет о
"событиях" в СССР, внешняя видимость согласованности охраняется
инквизиционным насилием: все — подсудимые, свидетели, эксперты — хором
подтверждают материально невозможные факты. Но положение сразу меняется,
когда нужно протянуть нити за границу. Между тем без нитей за границу, ко
мне,. "врагу No 1", процесс терял главную часть своего политического
значения. Вот почему ГПУ вынуждено было пуститься на
рискованные и крайне несчастные комбинации с Гольцманом, Ольбергом,
Давидом, Берманом, Роммом и Пятачковым.
Выбор объектов анализа и опровержения сам собою вытекает, таким
образом, из тех "данных", какими обвинение располагает против меня и моего
сына. Так, опровержение показания Гольцмана о посещении им меня в
Копенгагене; опровержение показания Ромма о свидании со мной в Булонском
лесу и опровержение рассказа Пятакова об его полете в Осло не только имеют
значение сами по себе, поскольку опрокидывают важнейшие устои обвинения
против меня и моего сына, но и позволяют заглянуть за кулисы московского
правосудия в целом и уяснить себе применяемые там методы.
Таковы два первых этапа моего анализа. Если нам удастся доказать, что,
с одной стороны, так называемые "преступле-ния" противоречат психологии и
интересам подсудимых; что, с другой стороны, признания по крайней мере в
нескольких типических случаях противоречат точно установленным фактам, мы
выполним тем самым очень большую работу в деле опровержения обвинения в
целом.
3. Правда, и после этого останется еще немало вопросов, требующих
ответа. Главные из них таковы: что же за люди эти подсудимые, которые после
25--30 и более лет революционной работы согласились взвалить на себя столь
чудовищные и унизительные обвинения? Какими путями ГПУ добилось своей цели?
Почему ни один из обвиняемых не закричал открыто о подлоге на суде? И пр. и
Т. п.
По сути дела я не обязан отвечать на эти вопросы. Мы не могли допросить
здесь ни Ягоду (его допрашивает сейчас Ежов!), ни Ежова, ни Вышинского, ни
Сталина, ни, главное, их жертв, большинство которых к тому же уже
расстреляно. Комиссия не может, поэтому, вскрыть до конца инквизиционную
технику московских процессов. Но главные ее пружины видны и сейчас.
Обвиняемые — не "троцкисты", не оппозиционеры, не борцы, а покорные
капитулянты. ГПУ воспитывало их для будущих процессов в течение ряда лет. Я
считаю поэтому крайне важным для понимания механики покаяний вскрыть
психологию капитулянтов как политической группы и дать личную характеристику
важнейших подсудимых в обоих процессах. Я имею в виду не произвольные
психологические импровизации, построенные задним числом в интересах защиты,
а объективные характеристики, основанные на бесспорных материалах,
относящихся к различным моментам интересующего нас периода. Недостатка в
таких материалах у меня нет. Наоборот, мои папки ломятся от фактов и цитат.
Я выбираю поэтому один пример, наиболее яркий и типичный, именно, Радека.
Еще 14 июня 1929 г. я писал о влиянии могущественных термидорианских
тенденций на саму оппозицию: "...Мы видели на целом ряде примеров, как
старые большевики, стремившиеся охранить традиции партии и себя самих, из
последних сил тянулись за оппозицией: кто до 1925 года, кто до 27-го, а кто
и до 29-го. Но в конце концов выходили в расход: не хватало нервов. Радек
является сейчас торопливым и крикливым идеологом такого рода элементов"
(Бюллетень оппозиции, No 1--2, июль 1929). Именно Радек дал на последнем
процессе "фило-софию" преступной деятельности "троцкистов". По свидетельству
многих иностранных журналистов показания Радека казались на суде наиболее
искусственными и шаблонными, наиболее незаслуживающими доверия. Тем важнее
именно на этом примере показать, что на скамье подсудимых фигурировал не
реальный Радек, каким его создали природа и политическое прошлое, а
некоторый "робот", вышедший из лаборатории ГПУ.
Если мне удастся обнаружить это с необходимой убедительностью, то тем
самым будет освещена в значительной мере и роль других подсудимых в этих
процессах. Это не значит, конечно, что я отказываюсь от мысли осветить
физиономию каждого из них в отдельности. Наоборот, я надеюсь, что Комиссия
даст мне возможность выполнить ее на следующем этапе своих работ. Но сейчас,
связанный рамками времени, я вынужден сосредоточивать внимание лишь на
наиболее важных обстоятельствах и на наиболее типических фигурах. Работа
Комиссии от этого, надеюсь, только выиграет.
ПОЛИТИЧЕСКАЯ БАЗА ОБВИНЕНИЯ: ТЕРРОРИЗМ
Если возможен террор на одной стороне, почему считать его исключенным
на другой? При всей своей подкупающей симметричности это рассуждение порочно
в самой своей основе. Никак нельзя ставить на одну доску террор диктатуры
против оппозиции с террором оппозиции против диктатуры. Для правящей клики
подготовка убийств через посредство суда или из-за угла есть простой вопрос
полицейской техники: в случае неудачи можно всегда пожертвовать
второстепенными агентами. Со стороны оппозиции террор предполагает
сосредоточение всех сил на подготовке покушений, причем заранее известно,
что каждое из них, удачное или неудачное, вызовет в ответ истребление
десятков лучших людей. Такого безумного расточительства оппозиция себе никак
позволить не могла. Именно по этой причине, а не по какой-либо другой,
Коминтерн не прибегает к террористическим покушениям в странах фашистской
диктату-
ры. Оппозиция так же мало расположена к политике самоубийства, как и
Коминтерн.
Согласно обвинительному акту, рассчитанному на невежество и леность
мысли, "троцкисты" решили истребить правящую группу, чтоб таким образом
проложить себе путь к власти. Средний филистер, особенно если он носит
значок друга СССР, рассуждает так: оппозиционеры не могли не стремиться: к
власти и не могли не ненавидеть 'правящую группу; почему им было в самом
деле не прибегнуть к террору? Другими словами: для филистера дело кончается
там, где оно на самом деле только начинается. Вожди оппозиции — не
случайные люди, не новички. Вопрос совсем не в том, стремились ли они к
власти: каждое серьезное политическое направление стремится овладеть
властью. Вопрос в том, могли ли оппозиционеры, воспитавшиеся на огромном
опыте революционного движения, хоть на одну минуту поверить, что террор
способен приблизить их к власти? Русская история, марксистская теория,
политическая-психология отвечают: нет, не могли!
Проблема террора нуждается здесь хоть в кратком историческом и
теоретическом освещении. Поскольку я изображаюсь инициатором "антисоветского
террора", я вынужден придать изложению автобиографический характер. В 1902
году, едва прибыв из Сибири в Лондон после почти пяти лет тюрьмы и ссылки, я
в заметке, посвященной 200-летию Шлиссельбурга с его каторжной тюрьмой,
перечислял замученных в крепости революционеров. "Они взывают о мести, эти
страдальческие тени". Но тут же я прибавлял: "Не о личной, но о
революционной мести. Не о казни министров, а о казни самодержавия". Эти
строки были целиком направлены против индивидуального террора. Автору их
было 23 года. Противником террора он был уже с первых шагов своей
революционной работы. С 1902' по 1905 г.г. я прочитал в разных городах
Европы перед русскими студентами и эмигрантами десятки политических докладов
против террористической идеологии, которая в начале столетия стала снова
распространяться среди русской молодежи.
Начиная с 80-х годов прошлого века, два поколения русских марксистов
переживали историю террора на личном опыте, учились на его трагических
уроках и органически впитывали в себя отрицательное отношение к героическому
авантюризму одиночек. Плеханов, основоположник русского марксизма, Ленин,
вождь большевизма, Мартов157, наиболее выдающийся представитель
меньшевизма, посвятили борьбе с тактикой террора тысячи страниц и сотни
речей. Идейными внушениями, исходившими от этих старших марксистов, питалось
уже в ранней юности мое отношение к революционной алхимии замкнутых
интеллигентских кружков. Проблема террора была для нас, русских
революционеров, проблемой жизни и смерти в политическом.
как и в личном смысле слова. Террорист был для нас не фигурой из
романа, а живым и близким человеком. В ссылке мы
годами жили бок о бок с террористами старшего поколения. В тюрьмах и на
этапах мы встречались с террористами-ровесни-
ками. Мы перестукивались в Петропавловской крепости с террористами,
осужденными на смерть. Сколько часов, сколько дней уходило на страстные
прения, сколько раз мы рвали личные отношения на самом жгучем из всех
вопросов! Питавшая и отражавшая эти споры русская литература о терроризме
мог-
ла бы составить большую библиотеку.
Отдельные террористические взрывы неизбежны, когда политический гнет
переходит известные пределы. Такие акты почти всегда имеют симптоматический
характер. Другое дело — политика, канонизирующая террор, возводящая его в
систему. "По самому существу своему, — писал я в 1909 г., --
террористическая работа требует такого сосредоточения энергии на "великом
миге", такой переоценки значения личного героизма и, наконец, такой
герметической конспирации, которые... совершенно исключают агитационную и
организационную деятельность среди масс... Борясь против терроризма,
марксистская интеллигенция защищала свое право или свою обязанность — не
уходить из рабочих кварталов для учинения подкопов под великокняжеские и
царские дворцы". Обмануть или перехитрить историю нельзя. В конце концов она
всех ставит на свое место. Основное свойство террора как системы --разрушать
ту организацию, которая при помощи химических препаратов пытает-ся
возместить недостаток собственной политической силы. Бывают, конечно,
исторические условия, где террор может внести замешательство в
правительственные ряды. Но кто способен в этом случае пожать плоды? Во
всяком случае не сама террористическая организация и не массы, за спиною
которых происходит поединок. Так, либеральные русские буржуа неизменно
сочувствовали в свое время терроризму. Причина ясна: "поскольку террор
вносит дезорганизацию и деморализацию в ряды правительства (ценою
дезорганизации и деморализации в рядах революционеров), — писал я в 1909
г., — постольку он играет на руку не кому иному, как им, либералам". Ту же
мысль, и почти в тех же словах, мы встречаем через четверть века в связи с
убийством Кирова.
Самый факт индивидуальных покушений является безошибочным признаком
политической отсталости страны и слабости . прогрессивных сил. Революция
1905 года, обнаружившая могущество пролетариата, покончила с романтикой
единоборства между кучками интеллигентов и царизмом. "Терроризм в России
умер", — повторял я в ряде статей. "...Террор передвинулся далеко на восток
— в область Пенджаба и Бенгалии... Может "быть, и в других странах востока
терроризму еще предстоит
пережить эпоху расцвета. Но в России он составляет уже достояние
истории".
С 1907 года я снова оказался в эмиграции. Метла контрре-волюции
работала свирепо, и русские колонии в европейских: городах стали очень
многочисленны. Целая полоса моей второй эмиграции посвящена докладам и
статьям против террора мести и отчаяния. В 1909 году раскрылось, что во
главе террористической организации так называемых
"социалистов-революционеров" стоял агент-провокатор Азеф158. "В
тупом переулке терроризма, — писал я, "уверенно хозяйничает рука
провокации" (январь 1910 г.). Терроризм всегда оставался для меня не чем
другим как "тупым переулком".
"Непримиримое отношение русской социал-демократии к
бюрократизированному террору революции как средству борьбы против
террористической бюрократии царизма, — писал я в тот же период, --
встречало недоумение и осуждение не только среди русских либералов, но и
среди европейских социалистов".. И те и другие обвиняли нас в
"доктринерстве". Со своей стороны, мы, русские марксисты, объясняли
сочувствие к русскому терроризму оппортунизмом вождей европейской
социал-демократии, которые привыкли переносить свои надежды с масс на
правящие верхи. "Тот, кто охотится за министерским портфелем... как и тот
,кто охотится за самим министром с адской машиной под полою, — одинаково
должны переоценивать министра: его личность и его пост. Для них система
исчезает или отодвигается вдаль; остается лишь лицо, наделенное властью".
Эту мысль, которая проходит через десятилетия моей деятельности, мы
опять-таки встретим позже в связи с убийством Кирова.
В 1911 году среди некоторых групп австрийских рабочих возникли
террористические настроения. По просьбе Фридриха Адлера, редактора
теоретического ежемесячника австрийской социал-демократии "Дер Кампф", я
написал в ноябре 1911 г.. для этого органа статью о терроризме. "Вносит ли
террористическое покушение, даже "удавшееся", замешательство в
господствующие круги, нет ли, это зависит от конкретных политических
обстоятельств. Во всяком случае, это замешательство может быть только
кратковременным. Капиталистическое государство опирается не на министров и
не может быть уничтожено вместе с ними. Классы, которым оно служит, всегда
найдут себе новых людей, — механизм остается в целости и продолжает
действовать. Но гораздо глубже то замешательство, которое террористические
покушения вносят в ряды рабочих масс. Если достаточно вооружиться
револьвером, чтобы добиться своего, то к чему усилия классовой борьбы? Если
наперстка пороха и кусочка свинца достаточно для того, чтобы прострелить,
шею врага, то к чему классовая организация? Если есть смысл
в запугивании превосходительных особ грохотом взрыва, то к чему партия?
К чему собрания, массовая агитация, выборы, если с парламентской галерки так
легко взять на прицел министерскую скамью? Индивидуальный терроризм в наших
глазах именно потому недопустим, что он принижает массу в ее собственном
сознании, примиряет ее с ее бессилием и направляет ее взоры и надежды в
сторону великого мстителя и освободителя, который когда-нибудь придет и
совершит свое дело".
Через пять лет, в разгар империалистической войны Фридрих Адлер,
побудивший меня написать эту статью, убил в венском ресторане австрийского
министра-президента Штюргка159. Героический скептик и оппортунист
не нашел другого выхода своему возмущению и отчаянию. Мое сочувствие было,
разумеется, не на стороне габсбургского сановника. Однако индивидуальному
акту Фридриха Адлера я противопоставлял образ действий Карла Либкнехта,
который во время войны вышел на берлинскую площадь, чтоб раздавать рабочим
революционное воззвание.
28 декабря 1934 г., через четыре недели после убийства Кирова, когда
сталинская юстиция еще не знала, в какую сторону ей повернуть острие своего
"правосудия", я писал в "Бюллетене оппозиции" (январь ,1935 г. No 41): "Если
марксисты решительно осуждали индивидуальный терроризм... даже тогда, когда
выстрелы направлялись против агентов царского правительства и
капиталистической эксплуатации, тем более беспощадно осудят и отвергнут они
преступный авантюризм покушений, направленных против бюрократических
представителей первого в истории рабочего государства. Субъективные мотивы
Николаева и его единомышленников для нас при этом безразличны. Лучшими
намерениями вымощен ад. Пока советская бюрократия не смещена пролетариатом,
— а эта задача будет выполнена, — до тех пор она выполняет необходимую
функцию по охране рабочего государства. Если б терроризм типа Николаева
развернулся, он мог бы при наличии других неблагоприятных условий лишь
оказать содействие фашистской контрреволюции.
Пытаться подкинуть Николаева левой оппозиции, хотя бы только в лице
группы Зиновьева, какою она была в 1926--27 гг., могут лишь политические
мошенники, рассчитывающие на дураков. Террористическая организация
коммунистической молодежи порождена не левой оппозицией, а бюрократией, ее
внутренним разложением. Индивидуальный терроризм есть по самой своей сути
бюрократизм, вывернутый наизнанку. Марксистам этот закон известен не со
вчерашнего дня. Бюрократизм не доверяет массам, стараясь заменить их собою.
Также поступает и терроризм, который хочет осчастливить массы без их
участия. Сталинская бюрократия создала отвратительный
культ вождей, наделяя их божественными чертами. Религия "героев" есть
также и религия терроризма, хоть и со знаком минус. Николаевы воображают,
что стоит при помощи револьверов устранить нескольких вождей, и ход истории
примет другое направление. Коммунисты-террористы как идейная формация
представляют собою плоть от плоти и кость от кости сталинской бюрократии."
Эти строки, как успел убедиться читатель, не написаны ad hoc. Они
резюмируют опыт целой жизни, который питался в свою очередь опытом двух
поколений.
Ужо в эпоху царизма молодой марксист, переходивший в ряды
террористической партии, представлял сравнительно редкое явление, на которое
указывали пальцами. Но там шла, по крайней мере, непрерывная теоретическая
борьба двух Направлений, издания двух партий вели ожесточенную полемику,
публичные прения не прекращались ни на день. Теперь же нас хотят заставить
поверить, что не молотые революционеры, а старые вожди русского марксизма,
имеющие за спиной традицию трех революций, вдруг — без критики, без прений,
без объяснений — повернулись лицом к террору, который они всегда отвергали
как метод политического самоубийства. Самая возможность такого обвинения
показывает, до какого унижения довела сталинская бюрократия официальную
теоретическую и политическую мысль, не говоря уже о советской юстиции.
Политическим убеждениям, завоеванным опытом, закрепленным теорией,
закаленным в самом горячем огне человеческой истории, фальсификаторы
противопоставляют бессвязные, противоречивые, ничем не подтвержденные
показания подозрительных анонимов.
Да, говорят Сталин и его агенты, мы не можем отрицать того, что Троцкий
не только в России, но и в других странах на различных этапах политического
развития, в разных условиях с одинаковой настойчивостью предостерегал против
террористического авантюризма. Но мы открыли в его жизни несколько моментов,
которые составляют исключение из этого правила. В конспиративном письме,
которое он написал некоему Дрейцеру (и которого никто не видал); в беседе с
Гольцманом, которого привел к нему в Копенгагене его сын (находившийся в это
время в Берлине); в (беседе с Берманом и Давидом (о которых я никогда ничего
не слыхал до первых судебных отчетов) — в этих четырех или пяти случаях
Троцкий дал своим сторонникам (которые на самом деле были моими злейшими
противниками) террористические инструкции (не попытавшись ни обосновать их,
ни связать их с делом всей моей жизни). Если свои программные воззрения на
террор Троцкий сообщал устно и письменно сотням тысяч и миллионам в течение
сорока лет, то только для того, чтоб обмануть их: подлинные взгля-
ды он излагал под строжайшим секретом Берманам и Давидам... И о чудо!
Этих нечленораздельных "инструкций", стоящих целиком на уровне мысли господ
Вышинских, оказалось достаточным для того, чтоб сотни старых марксистов
автоматически, без возражений, без слов повернули на путь террора. Такова
политическая база процесса 16-ти. Иначе сказать: процесс 16-ти совершенно
лишен политической базы.
УБИЙСТВО КИРОВА
В московских процессах речь идет о грандиозных замыслах, планах и
подготовках преступлений. Но все это разыгрывается в области разговоров,
вернее, воспоминаний подсудимых о тех разговорах, которые они вели будто бы
в прошлом между собой. Судебный отчет о процессе представляет собою, как уже
сказано, не что иное, как разговор о разговорах. Единственное действенное
преступление — убийство Кирова. Но именно это преступление совершено не
оппозиционерами и не капитулянтами, которых ГПУ выдает за оппозиционеров, а
одним, может быть, двумя или тремя молодыми коммунистами, попавшими в сети
провокаторов ГПУ. Независимо от того, хотели или не хотели провокаторы
довести дело до убийства, ответственность за преступление падает на ГПУ,
которое в свою очередь не могло в таком важном деле действовать без прямого
поручения Сталина.
На чем основываются эти утверждения? Все необходимые материалы для
ответа заключаются в официальных документах Москвы. Анализ их дан в моей
брошюре "Убийство Кирова и советская бюрократия" (1935), в книге Л. Седова
"Le livre rouge" и в других работах. Я резюмирую выводы этого анализа в
конспективной форме.
1. Зиновьев, Каменев и другие не могли организовать убийство Кирова,
ибо в этом убийстве не было ни малейшего политического смысла. Киров был
второстепенной фигурой, без самостоятельного значения. Кто в мире знал имя
Кирова до его убийства? Если допустить даже абсурдную мысль, что Зиновьев,
Каменев и другие встали на путь индивидуального террора, то они, во всяком
случае, не могли не понимать, что убийство Кирова, не обещающее никаких
политических результатов, вызовет бешеные репрессии против всех
подозрительных и ненадежных и затруднит в дальнейшем какую бы то ни было
оппозиционную деятельность, особенно террористическую. Действительные
террористы должны были, естественно, начать со Сталина. Среди обвиняемых
были члены ЦК и правительства, имевшие свободный доступ всюду: убийство
Сталина не представляло бы для них никакого труда. Если "капитулянты" не
совершили этого акта, то только потому, что они служили Сталину, а не
боролись с ним и не покушались на него.
2. Убийство Кирова привело правящую верхушку в состояние панического
замешательства. Несмотря на то, что личность Николаева была немедленно
установлена, первое правительственное сообщение связывало покушение не с
оппозицией, а с белогвардейцами, пробравшимися будто бы в СССР из Польши,
Румынии и других лимитрофов. Таких "белогвардейцев", по опубликованным
данным, было расстреляно не меньше 104 человек! В течение свыше двух недель
правительство считало нужным при помощи суммарных казней отвлекать внимание
общественного мнения в другую сторону и заметать какие-то следы. Только на
16-й день версия о белогвардейцах была оставлена. Никакого официального
объяснения 'первому периоду правительственной паники, ознаменовавшейся более
чем сотней трупов, не дано до сих пор.
3 В советской печати решительно ничего не было сказано о том, как и при
каких условиях Николаев убил Кирова, ни о том, какой пост занимал Николаев,
в каких отношениях он находился с Кировым и пр. Вся конкретная, как
политическая, так и чисто житейская обстановка убийства, и сегодня пребывает
в тени, ГПУ не может рассказать того, что произошло, не раскрывая своей
инициативы в организации убийства Кирова.
Несмотря на то что Николаев и остальные 13 расстрелян
ных показали все, чего от них требовали (я вполне допускаю,
что Николаев и его сообщники подвергались физическим пыт
кам), они ни слова не сказали об участии в убийстве Зиновь
ева, Бакаева160, Каменева или кого-либо из "троцкистов".
ГПУ,
видимо, даже не предъявляло им таких вопросов. Все обстоя
тельства дела были еще слишком свежи, роль провокации слиш
ком очевидна, и ГПУ не столько разыскивало следы оппозиции,
сколько заметало свои собственные следы.
В то время как процесс Радека--Пятакова, непосредст
венно задевавший правительства иностранных государств, ста
вился на открытой сцене, процесс комсомольца Николаева,
убившего Кирова, разбирался 28--29 декабря 1934 г. при за
крытых дверях. Почему? Очевидно, не по дипломатическим, а
по внутренним причинам: ГПУ не могло выставить напоказ
свою собственную работу. Необходимо было втихомолку истре
бить прямых участников покушения и близких к ним людей,
вымыть тщательно руки и уж затем приняться за оппозицию.
6. Убийство Кирова вызвало такую тревогу в среде самой
бюрократии, что Сталин, на которого не могла в осведомлен
ных кругах не пасть тень подозрения, оказался вынужден най
ти козлов отпущения. 23 января 1935 г. состоялся процесс две
надцати главных чиновников ленинградского отдела ГПУ во
главе с начальником Медведем. Обвинительный акт признает,
что Медведь и его сотрудники своевременно "располагали све
дениями о готовящемся покушении на Кирова". Приговор за-
являет, что они "не приняли мер, чтобы вовремя вскрыть и прекратить"
деятельность террористической группы, "хотя имели полную возможность сделать
это". Большей откровенности требовать нельзя. Все обвиняемые приговорены к
тюремному заключению от двух до десяти лет. Ясно: через своих провокаторов
ГПУ играло головой Кирова с целью впутать в дело оппозицию и затем
обнаружить заговор. Николаев выстрелил, однако, не дожидаясь разрешения
Медведя, и тем жестоко скомпрометировал амальгаму. Сталин принес Медведя в
качестве искупительной жертвы.
Наш анализ находит полное подтверждение в роли ла
тышского консула Биссинекса, заведомого агента ГПУ. Консул
имел с Николаевым, по признанию этого последнего, непосред
ственную связь, выдал пять тысяч рублей на совершение тер
рористического акта и без всякого смысла выпрашивал у Ни
колаева письмо на имя Троцкого. Для того чтобы хоть косвен
но связать мое имя с делом Кирова, Вышинский включил этот
поразительный эпизод в обвинительный акт (январь 1935), ра
зоблачив тем провокационную роль консула до конца. Имя кон
сула было опубликовано, однако, лишь по прямому требованию
дипломатического корпуса. После этого консул бесследно ис
чез со сцены. В дальнейших процессах о Биссинексе не упоми
налось ни словом, несмотря на то, что он непосредственно сно
сился с убийцей и финансировал убийство. Все дальнейшие
"организаторы" террористического акта против Кирова (Бака
ев, Каменев, Зиновьев, Мрачковский и пр. и пр.) ничего не зна
ли о консуле Биссинексе и ни разу не называли его имени.
Трудно вообще представить себе более грубую, путаную и бес
стыдную провокацию!
Только после того, как были истреблены действительные
террористы, их друзья и их пособники, в том числе, несомнен
но, и запутанные в заговор агенты ГПУ, Сталин счел возмож
ным приняться вплотную за оппозицию. ГПУ подвергает аре
сту верхушку бывших зиновьевцев и делит их на две группы.
Относительно семи наиболее крупных деятелей, бывших членов
ЦК, ТАСС сообщил 22 декабря об отсутствии "достаточных
данных для предания их суду". Менее значительные члены груп
пы, согласно традиционной технике ГПУ, были оставлены под
дамокловым мечом. Под угрозой смерти некоторые из них дали
показания против Зиновьева, Каменева и др. Показания гово
рили, правда, не о терроре, а о контрреволюционной деятельно
сти вообще (недовольство, критика политики Сталина и по.).
Но этих показаний оказалось достаточно, чтобы выудить у Зи
новьева, Каменева и др. признание своей "моральной" ответст
венности за террористический акт. Такой ценою Зиновьев и Ка
менев откупились (временно!) от обвинения в прямой причаст
ности к убийству Кирова.
9. 29 января 1935 года я писал американским друзьям (письмо напечатано
в "Бюллетене оппозиции" No 42, февраль 1935): "Стратегия, развернутая вокруг
трупа Кирова, не принесла Сталину больших лавров. Но именно поэтому он не
может ни остановиться, ни отступить. Сталину необходимо прикрыть сорвавшиеся
амальгамы новыми, более широкого масштаба и... более успешными. Нужно
встретить их во всеоружии!" Процессы 1936--37 гг. подтвердили это
предостережение.
ПОЛИТИЧЕСКАЯ БАЗА ОБВИНЕНИЯ: САБОТАЖ161
Самой грубой частью судебного подлога как по замыслу, так и исполнению,
является обвинение "троцкистов" в саботаже. Эта часть процесса, составляющая
важнейший элемент всей амальгамы, не убедила никого (если не считать господ
типа Дурантии и К°). Из обвинительного акта и прений мир узнал, что вся
советская промышленность находилась в сущности в руках "кучки троцкистов".
Не лучше обстояло дело и с транспортом. Но в чем, собственно, состояли акты
троцкистского саботажа? Из признаний Пятакова, подтвержденных показаниями
его бывших подчиненных, сидящих рядом с ним на скамье подсудимых,
обнаруживается, что: а) планы новых заводов разрабатывались слишком медленно
и многократно переделывались; б) строительство заводов шло слишком долго и
приводило к иммобилизации огромных капиталов; в) предприятия вводились в
эксплуатацию незаконченными и в результате этого подвергались быстрому
разрушению; г) разные части новых заводов оказывались в диспропорции одна по
отношению к другой, что чрезвычайно снижало производительную мощь
предприятий; д) заводы накопляли излишние резервы сырья и материалов,
превращая таким путем живой капитал в мертвый; е) материалы расходовались
хищнически и т. д. и т. п. Все эти явления, которые давно были известны как
хронические болезни советского хозяйства, объявлены ныне результатом
злонамеренного заговора, которым руководил Пятаков, разумеется, по моим
директивам.
Остается, однако, совершенно непонятным, какова была во всем этом роль
государственных органов промышленности, финансов и контроля, не говоря уже о
партии, которая во всех учреждениях и предприятиях имеет свои ячейки. Если
верить обвинительному акту, то руководство хозяйством находилось не в руках
"гениального, никогда не ошибающегося вождя" и не в руках его ближайших
сотрудников, членов Политбюро и правительства, а в руках изолированного
человека, уже девять лет находящегося в ссылке и в изгнании. Как это понять?
Согласно телеграмме "Нью-Йорк таймс" (25 марта 1937 г.) из Москвы,
новый шеф тяжелой промышленности В. Межлаук162 на собрании
своих подчиненных обличал преступную роль саботажников в деле составления
ложных планов. Но до момента смерти Орджоникидзе163 (18 февраля
1937 г.) сам Межлаук стоял во главе Госплана, основной задачей которого как
раз и является проверка хозяйственных планов и смет. Так, в погоне за
подлогом советское правительство выдает себе самому унизительное
свидетельство о несостоятельности. Недаром "Тан", официоз дружественной
Франции, писал, что эту часть процесса лучше было бы вообще не выводить на
свет божий.
Сказанное выше о промышленности целиком относится и к транспорту.
Железнодорожные специалисты считали, что провозная способность железных
дорог имеет такие-то и такие-то технические пределы. С того времени как
Каганович164 стал во главе путей сообщения, "теория пределов"
была официально объявлена буржуазным предрассудком; хуже того, измышлением
саботажников. Сотни инженеров и техников поплатились за прямую или косвенную
приверженность к "теории пределов". Несомненно, многие старые специалисты,
воспитанные в условиях капиталистического хозяйства, явно недооценивали
возможности, заложенные в плановых методах и потому склонны были
вырабатывать слишком низкие нормы. Но отсюда вовсе не вытекает, что темпы
хозяйства зависят только от вдохновения и энергии бюрократии. Общее
материальное оборудование страны, взаимозависимость разных частей
промышленности, транспорта и сельского хозяйства, степень квалификации
рабочих, процент опытных инженеров, наконец, общий материальный и культурный
уровень населения-- таковы основные факторы, которым принадлежит последнее
слово в определении пределов. Стремление бюрократии изнасиловать эти факторы
при помощи голого командования, репрессий и премий ("стахановщина")
неизбежно вызывает суровую расплату в виде растройства заводов, порчи машин,
высокого процента брака, аварий и катастроф. Привлекать к делу троцкистский
"заговор" нет ни малейшего основания.
Задача обвинения чрезвычайно усложняется еще и тем, что, начиная с
февраля 1930 года, я в печати систематически, настойчиво, из года в год и из
месяца в месяц обличал те самые порок...
