Л.Д.Троцкий. Преступления Сталина
страница №2
...е запрещало. Оно только конфисковывало рукописи, которые я направляладвокату, сыну, друзьям. После нескольких дней напряженной работы над
очередным документом ждешь, бывало, с нетерпением ответа от адресата.
Проходят неделя, нередко две. Старший констебль приносит в полдень бумагу за
подписью Констада, извещающую, что такие-то и такие-то письма и документы
признаны неподлежащими отправлению. Никаких объяснений, только подпись. Но
зато какая подпись! Я должен воспроизвести ее здесь во всем ее неподдельном
величии.
Не нужно было быть графологом, чтобы догадаться, кому правительство
вверило нашу судьбу!
В руках Констада был сосредоточен, впрочем, лишь контроль над нашими
душами (радио, переписка, газеты). Непосредственная власть над телами
вручена была двум старшим полицейским чиновникам: Асквигу и Ионасу Ли.
Норвежский писатель Хельге Крог, которому можно вполне довериться, называет
всех трех фашистами. Правда, Асквиг и Ли держали себя приличнее Констада. Но
политическая картина от этого не меняется. Фашисты нападают на мою квартиру.
Сталин обвиняет меня в союзе с фашистами. Чтоб помешать мне разоблачить
подлог, он добивается от своих демократических союзников моего
интернирования. Суть интернирования состоит в том, что меня и мою жену
отдают в руки трех фашистских чиновников. Лучшей расстановки фигур не
выдумает никакая шахматная фантазия!
Я не мог все же пассивно претерпевать отвратительные обвинения. Что
оставалось мне? Попытаться привлечь к судебной ответственности местных
сталинцев и фашистов за клевету в печати, чтоб доказать на процессе ложность
московских обвинений. Но в ответ на эту попытку бдительное правительство
издало 29 октября новый исключительный закон, согласно которому министр
юстиции получил право запретить "интернированному иностранцу" ведение каких
бы то ни было процессов. Министр немедленно же воспользовался этим правом.
Так первое беззаконие послужило фундаментом для второго. Почему
правительство пошло на такую скандальную меру? Все по той же причине.
Ословская "коммунистическая" газетка, еще накануне пресмыкавшаяся перед
социалистическим правительством во прахе, извергала теперь по его адресу
неслыханно наглые угрозы. Покушение Троцкого на "престиж советского суда"
неминуемо нанесет хозяйству Норвегии неисчислимые убытки! Престиж
московского суда? Но он мог пострадать только в одном случае: если б мне
удалось перед норвежским судом доказать ложность московских обвинений.
Именно этого-то в
Кремле смертельно боялись. Я сделал попытку привлечь клеветников в
других странах (Чехословакия и Швейцария). Реакция не заставила себя ждать:
11 ноября министр юстиции известил меня грубым по форме письмом (норвежские
социалистические министры считают, видимо, грубость атрибутом твердой
власти), что мне запрещено ведение где бы то ни было каких бы то ни было
процессов. Если я хочу добиваться своих прав в другом государстве, я должен
"покинуть почву Норвегии". Эти слова представляли собой едва замаскированную
угрозу высылки, то есть фактической выдачи в руки ГПУ. Так я истолковал этот
документ в письме к своему французскому адвокату Ж. Розенталю46.
Пропустив беспрепятственно мое письмо, норвежская цензура подтвердила тем
самым мое толкование. Встревоженные друзья стали стучаться во все двери, ища
для меня визы. В результате этих усилий открылась дверь далекой Мексики.. Но
об этом в свое время.
Стояла дождливая и туманная осень. Трудно передать тягостную атмосферу
в деревянном доме Sundby, где ,весь нижний этаж и половина верхнего заняты
были тяжеловесными и медлительными полисменами, которые курили трубки,
играли в карты, а в полдень приносили нам газеты, исполненные клеветы, или
послания Констада, с его фатальной подписью. Что будет дальше? Где выход?
Еще 15 сентября я сделал попытку предупредить через печать общественное
мнение о том, что после политического крушения первого процесса Сталин
вынужден будет поставить второй. Я предсказывал, в частности, что ГПУ
попытается перенести на этот раз операционную базу заговора в Осло. Своим
предупреждением я надеялся перерезать ГПУ дорогу, помешать второму процессу,
может быть, спасти новую группу обвиняемых. Тщетно! Мое заявление было
конфисковано. В виде письма к сыну я написал ответ на сикофант-скую брошюру
британского адвоката Притта47. Но так как "королевский советник"
пламенно защищал ГПУ, то норвежское правительство сочло себя обязанным
защищать Притта: моя работа оказалась задержана.
Я обратился с письмом в бюро Профсоюзного Интернационала, указывая в
числе прочего на трагическую судьбу Томского48, бывшего главы
советских профессиональных союзов, и требуя энергичного вмешательства.
Министр юстиции конфисковал и это письмо. Кольцо притеснений сжималось со
дня на день. Нас скоро лишили прогулок вне маленького двора. Посетители к
нам не допускались. Письма и даже телеграммы задерживались цензурой на
неделю и более. Министры позволяли' себе глумление над арестованными в
газетных интервью.
Норвежский писатель Хельге Крог отмечал, что в свои преследования
против меня правительство чем дальше, тем больше вносило элемент личной
ненависти, и прибавлял: "Это сов-
сем не редкое явление, что люди ненавидят того, перед кем они
виноваты"...
Сейчас, когда я оглядываюсь на период интернирования, я не могу не
сказать, что никогда и ни с чьей стороны в течение всей моей жизни, — а мне
пришлось видать многое — я не подвергался такому циничному издевательству,
как со стороны норвежского "социалистического" правительства. С гримасами:
демократического ханжества эти господа четыре месяца держали меня за горло,
чтоб помешать мне протестовать против самого грандиозного из всех
исторических преступлений.
ПРИ ЗАКРЫТЫХ ДВЕРЯХ
Норвежское правительство собиралось первоначально поставить процесс
фашистов, вторгшихся в мою квартиру за две недели перед выборами, в качестве
выигрышного номера. Правительственная печать утверждала, что преступникам
грозит несколько лет тюремного заключения. Но после того, как под замок
попали мы с женой, правительство отодвинуло процесс фашистов, чтобы дать
пройти выборам, а министр юстиции характеризовал ночное нападение, как
"мальчишескую шалость". О, священные нормы правосудия! Дело фашистов
рассматривалось окружным судом в Драммене уже после выборов.
11 декабря я был вызван в качестве свидетеля. Правительство, которое не
ждало от моих показаний ничего хорошего ни для себя, ни для своих грозных
союзников в Москве, потребовало закрытия дверей суда и не встретило,
разумеется, отказа. Подсудимые — типичные представители деклассированной
мелкобуржуазной молодежи — явились на суд из своих квартир в качестве
свободных граждан. Лишь меня---потерпевшего и "свидетеля" — привозили под
охраной дюжины полицейских.
Скамьи для публики стояли пустыми; только мои охранители рассаживались
здесь и там. Справа от меня сидели плачевные герои ночного набега; они
слушали меня с напряженным интересом. Скамьи слева заняты были восемнадцатью
присяжными и кандидатами, отчасти рабочими, отчасти мелкими буржуа.
Председатель запретил им вести во время моих показаний какие бы то ни было
записи. Наконец, за спинами судей разместилось несколько высоких сановников.
Закрытые двери дали мне возможность с полной свободой отвечать на все
вопросы. Председатель ни разу не остановил меня, хотя я дал ему для этого
немало поводов в течение своих показаний, длившихся (вместе с переводом) --
я говорил по-немецки — свыше четырех часов. У меня нет, разумеется,
стенограммы заседания, но я ручаюсь за почти дословную точность дальнейшего
текста, записанного по свежей памяти, на основании предварительного
конспекта. Показания даны мною под судебной присягой. Я отвечаю за них
полностью. Если "социалистическое" правительство закрыло двери суда, то я
хочу открыть не только двери, но и окна.
Вокруг интернирования
После формальных вопросов председателя о личности свидетеля допрос
переходит сразу в руки фашистского адвоката В.*, защитника подсудимых.
— Каковы те условия, на каких свидетель был допущен в
Норвегию? Не нарушил ли их свидетель? Что явилось причиной
его интернирования?
Я обязался не вмешиваться в норвежскую политику и
не вести из Норвегии действий, враждебных другим государст
вам. Я выполнял оба обязательства безукоризненно. Даже
Центральная паспортная контора признала, что я не вмеши
вался в норвежские дела. Что касается других государств, то
моя деятельность имела литературный характер. Правда, все
что я пишу, носит марксистский, следовательно, революционный
характер. Но правительство, которое само подчас ссылается на
Маркса, знало о моем направлении, когда давало мне визу. Мои
книги и статьи всегда печатаются за моей подписью и ни в ка
ком государстве не подвергались преследованиям.
Но разве министр юстиции не разъяснил свидетелю
смысл условий во время своего визита в Вексал?
Министр юстиции действительно нанес мне визит вскоре
после моего приезда в Норвегию. С ним находились (Мартин
Транмель, вождь норвежской рабочей партии, и Колбьернсон --
официальный журналист. Не без застенчивой улыбки министр
юстиции упомянул о том, что правительство надеется, что в мо
ей деятельности не будет "шипов", направленных против дру
гих государств. Слово "шип" показалось мне не очень вразуми
тельным, но так как министр говорил на ломаном немецком
языке, то я не настаивал. В основном дело представлялось мне
так: реакционные филистеры воображают, что я собираюсь
превратить Норвегию в операционную базу для заговоров,
транспорта оружия и прочих страшных вещей. На этот счет я
мог с чистой совестью успокоить господ филистеров, в том чис
ле и "социалистических". Но мне не могло и в голову прийти,
что под недопустимыми "шипами" понимается политическая
критика. Я считал Норвегию цивилизованной и демократиче
ской страной.. и не хочу отказываться от этого взгляда и сей
час.
* Я не вижу основания делать рекламу этим господам, называя полностью
их имена.
Но разве министр юстиции не заявил свидетелю, что ему
не разрешается публикование статей на актуальные политиче
ские темы?
Такое толкование условий показалось бы в те дни непри
личным самому министру юстиции. Я политический писатель
вот уже сорок лет. Это моя профессия, господа судьи и при
сяжные заседатели, и в то же время содержание моей жизни.
Неужели же правительство могло всерьез потребовать от меня,
чтоб я в благодарность за визу отказался от своих взглядов
или от их изложения? Нет, правительство клевещет ныне на
себя задним числом... К тому же немедленно после короткого
объяснения с министром юстиции насчет таинственных "ши
пов" Колбьернсон тут же попросил меня дать интервью для
"Арбайтербладет". Я спросил в шутливой форме министра юс
тиции:
А не будет ли интервью истолковано, как мое вторжение
в норвежскую политику?
Министр ответил буквально следующее:
— Нет, мы вам дали визу, и мы должны вас представить
нашему общественному мнению.
Кажется ясно?
После этого в присутствии министра юстиции и Мартина Транмеля и с их
молчаливого одобрения я в ответ на заданные мне вопросы заявил, что
советская дипломатия оказывает преступную помощь Италии в итало-абиссинской
войне; что московское правительство вообще стало консервативным фактором;
что правящая каста занимается систематической фальсификацией истории для
возвеличения самой себя; что европейская война неизбежна, если ее не
остановит революция, и т. д.
Я не знаю, можно ли в этом интервью, напечатанном в "Арбайтербладет" 26
июля 1935 года, найти розы, но "шипов" в нем достаточно! Позвольте сослаться
еще и на тот факт, что моя "Автобиография" опубликована в Норвегии всего
несколько месяцев тому назад издательством правительственной партии. В
предисловии к этому изданию бичуется византийский культ непогрешимого
"вождя", бонапартистский произвол Сталина и его клики и проповедуется
необходимость свержения бюрократической касты. Там же разъясняется, что
именно борьба против советского бонапартизма является причиной моей третьей
эмиграции. Другими словами, если б я согласен был отказаться от этой борьбы,
у меня не было бы причины искать норвежского гостеприимства... Однако и это
еще не все, гг. судьи и присяжные! 21 августа, всего за неделю до
интернирования, "Арбайтербладет" опубликовала на первой странице обширное
интервью со мной под заголовком: "Троцкий показывает, что московские
обвинения вымышлены и сфабрикованы". Члены правительства, надо полагать,
читали мои обличения москов-
ского подлога. Однако постановление об интернировании, изданное через
неделю, ссылалось не на злободневное интервью, состоявшее из одних "шипов",
а на мои старые статьи, напечатанные во Франции и Соединенных Штатах. Фальшь
бросается здесь прямо в глаза!
Я могу, наконец, сослаться на свидетельство министра иностранных дел
Кота49, который заявил на одном из избирательных собраний, дней
за десять до моего интернирования: "Конечно, правительство знало, что
Троцкий будет и впредь писать свои политические статьи ("политические
хроники"), но правительство считало своим долгом оставаться верным
демократическому принципу права убежища". Речь г-на Кота напечатана в
официозе правительства. Вы все читали ее. Публичное свидетельство министра
иностранных дел уличает министра юстиции в прямой неправде. Пытаясь в
последний момент -скрыть действительное положение от общественного мнения,
министр юстиции конфисковал у моих секретарей мое письмо, в котором я
рассказывал о первом политическом интервью с •его активным участием, и
в самой грубой форме выслал обоих моих сотрудников из Норвегии. Почему? За
что? Они даже не эмигранты. У них безупречные паспорта. Кроме того--и это
важнее — они безупречные люди.
Под видом убежища норвежское правительство подставило мне, господа
судьи, ловушку. Я не могу этого иначе назвать. Разве не чудовищно, что
полицейское учреждение, призванное проверять паспорта иностранцев --
паспорта! — берет на себя задачу контролировать мою научную и литературную
деятельность, притом за пределами Норвегии? Если б дело зависело от господ
Трюгве Ли и Констадов, ни "Коммунистический манифест", ни "Капитал"
[Маркса], ни другие классические произведения революционной мысли не увидели
бы света: ведь это произведения политических эмигрантов!
В качестве наиболее яркого примера моей зловредной дея- тельности
правительство приводит мою статью, легально напечатанную во Франции и
Соединенных Штатах в буржуазном еженедельнике "Nation". He сомневаюсь, что
ни президент Соединенных Штатов, ни Леон Блюм не обращались к начальнику
норвежской паспортной конторы за защитой от моих статей. Требование зажать
мне рот исходило от Москвы. Но в этом норвежское правительство не хочет
признаться, чтоб не обнаружить своей зависимости. Поэтому оно прикрыло свой
произвол фальшью.
Адвокат В.: Каково отношение свидетеля к Четвертому Интернационалу?
— Я являюсь сторонником, в известном смысле--инициатором этого
международного течения и несу за него политическую ответственность.
Значит, свидетель занимается и практической революци
онной работой?
Отделить теорию от практики нелегко, и я меньше всего
стремлюсь к этому. Но условия моего существования в нынеш
ней "демократической" Европе таковы, что я не имею, к несча
стью, возможности вмешиваться в практическую работу. Когда
конференция организаций Четвертого Интернационала летом
этого года выбрала меня заглазно в состав своего Совета, ко
торый, к слову сказать, имеет более почетный, чем практиче
ский характер, я особым письмом отклонил эту честь, именно
для того, чтоб не давать Констадам разных стран повода для
полицейских кляуз.
Что касается россказней норвежской реакционной печати о том, что я
являюсь инициатором восстания в Испании, стачек во Франции и Бельгии и пр.,
то я могу лишь презрительно пожать плечами. На самом деле инициатива
восстания в Испании принадлежит единомышленникам подсудимых и их адвоката.
Конечно, если б я имел возможность отправиться в Испанию для практической
работы, я сделал бы это немедленно. Я отдал бы все силы, чтоб помочь
испанским рабочим справиться с фашизмом, разгромить его, искоренить его. К
несчастью я вынужден ограничиваться статьями или советами в письмах, когда
те или другие лица или группы спрашивают моего совета...
Чего, собственно, хочет фашистский адвокат? Мы находимся пред лицом
суда, то есть такого учреждения, которое призвано карать за нарушение
закона. Нарушил ли я закон? Какой именно? Вы знаете, господа судьи и
присяжные заседатели, что другой фашистский адвокат, г-н X., обратился к
прокуратуре с предложением возбудить против меня судебное преследование за
мою "деятельность", не то литературную, не то террористическую. Жалоба была
отклонена в двух инстанциях. Государственный прокурор Зунд, официальный
страж законов этой страны, заявил в печати, что из всех тех материалов,
какими он располагает, он не видит, чтобы Троцкий нарушил какой-либо
норвежский закон или вообще подал повод к преследованиям против него. Это
заявление сделано было 26 сентября, через пять недель после московского
процесса и почти через месяц после моего интернирования. Нельзя не отдать
должное твердости и мужеству господина государственного прокурора! Его
заявление является явной демонстрацией недоверия к московским обвинениям и в
то же время осуждением репрессий против меня со стороны норвежского
правительства. Этого, думаю, достаточно!
Адвокат В.: Известно ли свидетелю это письмо и кем оно было написано?
— Это письмо продиктовано мною моему секретарю и, оче-
видно, украдено (извиняюсь) господами обвиняемыми во время их
непрошенного визита. Из самого текста письма видно, что в ответ на
поставленные мне вопросы я высказываю свое мнение по поводу того,
заслуживает ли известное мне лицо, г-н X., морального доверия или нет. И в
этом случае я лишь подаю совет.
Адвокат В. (иронически): Только совет? А может быть, нечто большее, чем
совет?
— Вы хотите сказать: приказание?
Адвокат утвердительно кивает головою.
— Это в партиях наци "вождь" решает и приказывает, не
сомненно, и в том случае, когда дело идет о ночном налете на
квартиру. Подобные же нравы усвоил себе выродившийся Ко
минтерн. Принудительный культ слепого послушания создает
рабов и лакеев, а не революционеров. Я не являюсь ни учреж
дением, ни миропомазанным вождем. Мои советы всегда очень
осторожные и условные, — ибо на расстоянии трудно оценить
все факторы, — встречают у заинтересованных лиц то отноше
ние к себе, какого они заслуживают по своей внутренней убе
дительности: никакой другой силы они не имеют... Молодые лю
ди, похитившие это невинное письмо, рассчитывали, видимо,
найти в моих архивах доказательства заговоров, переворотов и
других злодеяний. Политическое невежество — плохой советник.
В моих письмах нет ничего такого, чего нельзя найти в моих
статьях. Мой архив дополняет мою литературную деятельность,
но ни в чем не противоречит ей. Для тех, кто хочет обвинить
меня...
Председатель: Вас здесь ни в чем не обвиняют. Вы приглашены в качестве
свидетеля.
— Я это вполне понимаю, господин председатель. Но гос
подин адвокат...
Адвокат: Я ни в чем не обвиняю; мы только защищаемся.
— Да, конечно. Но вы защищаете ночное нападение на ме
ня тем, что подхватываете и разогреваете всякую клевету про
тив меня, откуда бы она ни исходила. Я защищаюсь против та
кой "защиты".
Председатель: Это ваше право. Вы можете вообще отказываться отвечать на
вопросы, которые способны причинить вам ущерб.
— Таких вопросов нет, господин председатель! Я готов от
вечать на все вопросы, какие кому-либо угодно будет мне по
ставить. Я не заинтересован в закрытии дверей, о нет!.. Вряд
ли на протяжении всей человеческой истории можно найти бо
лее грандиозный аппарат клеветы, чем тот, который приведен
в движение против меня. Бюджет этой международной клеве
ты исчисляется миллионами в чистом золоте. Господа фашисты
и так называемые "коммунисты" черпают свои обвинения из
одних и тех же источников: ГПУ. Их сотрудничество против меня есть
факт, который мы наблюдаем на каждом шагу, в том числе и в этом процессе.
Мои архивы — одно из лучших опровержений всех направленных против меня
инсинуаций и клевет.
Прокурор: В каком именно смысле?
— Позвольте разъяснить это с некоторой подробностью. За границей
находятся мои архивы, начиная с января 1928 года. Более старые документы --
лишь в ограниченном числе. Но что касается последних девяти лет, все
полученные мною письма и копии всех моих ответов (дело идет о тысячах
писем!) находятся в моем распоряжении. В любой момент я могу предъявить эти
документы любой беспристрастной комиссии, любому открытому суду. В этой
переписке нет пробелов и пропусков. Она развертывается изо дня в день с
безупречной полнотой и своей непрерывностью отражает весь ход моей мысли и
моей деятельности. Она просто не оставляет места ни для какой клеветы... Вы
позволите мне, может быть, взять пример из более близкой некоторым присяжным
заседателям области.
Представим себе человека религиозного, благочестивого, который всю
жизнь стремится жить в тесном согласии с Библией. В известный момент враги
при помощи фальшивых документов или лжесвидетелей выдвигают обвинение, будто
этот человек занимается втайне атеистической пропагандой. Что скажет
оклеветанный? "Вот моя семья, вот мои друзья, вот моя библиотека, вот моя
переписка за много лет, вот вся моя жизнь. Перечитайте мои письма,
писавшиеся самым различным лицам по самым различным поводам, допросите сотни
людей, которые били в общении со мною в течение многих лет, и вы убедитесь,
что я не мог вести работы, противной всему моему нравственному существу".
Этот довод будет убедителен для всякого разумного и честного человека.
(Председатель и некоторые присяжные утвердительно кивают головами.)
В аналогичном положении нахожусь и я. В течение сорока лет я словом и
делом защищал идеи революционного марксизма. Моя верность этому учению,
доказанная, смею думать, всей моей жизнью и, в частности, теми условиями, в
каких я нахожусь теперь, создала мне большое число врагов. Чтоб парализовать
влияние тех людей, которые я защищаю и которые находят все большее
подтверждение в событиях нашей эпохи, враги прибегают к методам личного
очернения: они пытаются навязать мне методы индивидуального террора или, еще
хуже, союз с гестапо... Здесь отравленная злоба уже переходит в глупость.
Критически мыслящие люди, знающие мое прошлое и настоящее, не нуждаются ни в
каком расследовании, чтоб отвергнуть эти грязные обвинения. А всем тем,
которые недоумевают и сомневаются, я предлагаю выслушать многочисленных
свидетелей, изучить важнейшие политические документы и, в частности,
расследовать мои архивы за весь тот период, который особенно пытаются
очернить мои враги. ГПУ отдает себе безошибочный отчет в значении моих
архивов и стремится овладеть ими какой угодно ценой.
Председатель: Что такое ГПУ? Присяжные заседатели этого названия не
знают.
— ГПУ — это советская политическая полиция, которая в
свое время была органом защиты народной революции, но пре
вратилась в орган защиты советской бюрократии против наро
да. Ненависть ко мне бюрократии определяется тем, что я ве
ду борьбу против ее чудовищных привилегий и престутпного про
извола. В этой борьбе и состоит суть так называемого "троц
кизма". Чтоб разоружить меня перед лицом клеветы, ГПУ стре
мится овладеть моими архивами, хотя бы ценою грабежа, взло
ма и даже убийства.
Прокурор: Из чего это можно заключить?
— 10 октября я во второй или в третий раз написал своему
сыну50, живущему в Париже: "Не сомневаюсь, что ГПУ пред
примет все, чтоб захватить мои архивы. Предлагаю немедлен
но передать парижскую часть архивов на хранение какому-ли
бо научному учреждению, может быть, голландскому Институту
социальной истории, еще лучше — какому-либо американскому
учреждению". Это письмо я послал, как и все другие, через па
спортную контору: других путей у меня не было. Сын немед
ленно приступил к сдаче архивов парижскому отделению гол
ландского Исторического института*.
Но после того, как он сдал первую партию, институт подвергся
ограблению. Похитители выжгли аппаратом большой силы дверь института,
работали целую ночь, обыскали все полки и ящики, не взяли ничего, даже
случайно забытых на столе денег, кроме 85-ти килограммов моих бумаг. Своим
образом действий организаторы грабежа настолько разоблачили себя, как если
бы начальник ГПУ оставил на месте преступления свою визитную карточку. Все
французские газеты (кроме, разумеется, "коммунистической" "Юманите", которая
является официозом ГПУ) открыто или замаскированно высказали свою
уверенность в том, что ограбление совершено по приказанию Москвы. Отдавая
дань технике ГПУ, парижская полиция заявила, что французские взломщики не
владеют такой мощной аппаратурой... К счастью, парижские агенты ГПУ
поторопились и попали впросак: первая партия бумаг, сданная институ-
* Как я вижу из письменных показаний сына, врученных судебному
следователю 19 ноября 1936 года, сын передал первую часть архивов еще до
получения письма от 10 октября, руководствуясь моими предшествующими
письмами, в которых я не раз выражал свои опасения насчет архивов, хотя и в
не столь категорической форме.
ту, составляла не более двадцатой части моих парижских архивов и
состояла главным образом из старых газет, представляющих исключительно
научный интерес; писем взломщики захватили, к счастью, очень мало...
Я жду новых, более решительных покушений, может быть, и здесь, в
Норвегии. Во всяком случае, я позволяю себе обратить внимание судей на то
обстоятельство, что ГПУ совершило набег на архивное помещение вскоре 'после
того, как я назвал голландский Исторический институт в письме, прошедшем
через руки паспортной конторы. Не в праве ли я сделать предположение, что
ГНУ имеет своих агентов в тех самых норвежских учреждениях, которые призваны
контролировать мою переписку? Если так, то контроль превращается в прямую
помощь взломщикам. Парижский набег агентов Сталина впервые навел меня на
мысль о том, что инициатива покушения этих господ (жест в сторону
обвиняемых) на мои архивы могла также исходить от ГПУ...
Председатель: На чем вы основываете ваше подозрение?
— Дело идет только о гипотезе. Я не раз спрашивал себя:
кто внушил этим молодым людям план набега? Кто вооружил
их столь совершенным военным аппаратом для подслушива
ния моих телефонных разговоров? Ведь норвежские наци, как
показали последние выборы, пока еще ничтожная группа. Пер
воначальная моя мысль была: здесь замешано гестапо, которое
хотело выудить таким путем моих единомышленников в Гер
мании. Участие в этом деле гестапо остается для меня несом
ненным и сейчас.
Председатель: Каковы ваши основания?
— За последние недели перед покушением господа фаши
сты нередко посещали наш двор и даже нашу квартиру, чаще
всего под видом покупателей дома... Поведение этих "покупа
телей" не раз возбуждало мои подозрения: сталкиваясь со мною
во дворе или в доме, они делали вид, что не замечают меня: у
них просто не хватало решимости мне поклониться. Храбрость
этих молодых людей вообще отставала от их злой воли: неда
ром они капитулировали перед одной мужественной девуш
кой-- Иордис Кнудсен...
За несколько дней до покушения к нам во двор пробрался иностранец в
тирольском костюме и, когда увидел меня, сейчас же отвел глаза в сторону. На
вопрос, чего ему нужно, он бессмысленно ответил: "купить хлеба", причем
назвал себя туристом, австрийцем. Но у нас в доме жил в те дни австриец,
который, выпроводив вежливо посетителя за ворота, сказал мне: этот субъект
говорит не на австрийском, а на северо-не-мецком языке. Я не сомневаюсь,
господа судьи, что подозрительный турист был инструктором в подготовке
покушения.
Главный обвиняемый: Это был мекленбуржец. Он действи-
тельно был туристом и носил тирольские брюки. Ему было не больше
восемнадцати лет... Никакого отношения к нашему плану он не имел. Мы
встретились с ним случайно в гостинице.
— Ага! Подсудимый признает, следовательно, свою связь с
тем мекленбуржцем, который почему-то выдал себя за австрий
ца. Что касается возраста, то "туристу" было никак не менее
23-х лет. Ему незачем было искать хлеба у нас, когда есть бу
лочные. Случайная встреча в гостинице? Я этому не верю. ,В
заявлении подсудимого правдива лишь ссылка на тирольские
брюки...
Что фашисты, особенно германские, относятся ко мне с ненавистью, это
они достаточно доказали. Во время травли против меня французской реакционной
печати, главные материалы доставлялись из Германии. Когда гестапо при
каком-то обыске нашло в Берлине пачку моих старых писем, еще из
дофашист-ских времен, Геббельс расклеил по всей Германии афиши с
разоблачением моей преступной деятельности. Мои единомышленники в Германии
приговорены ко многим десяткам лет тюрьмы.
Адвокат В.: Как давно?
— Арестуются и приговариваются все время, в том числе и
в течение последних месяцев. Начиная с первых лет своего из
гнания, я не раз доказывал в брошюрах и статьях, что поли
тика Коминтерна в Германии подготовляет победу наци. Тогда
царила пресловутая теория "третьего периода". Сталин разре
шился афоризмом: "социал-демократия и фашизм — близнецы,
а не антиподы". Главным врагом из двух "близнецов" счита
лась, однако, социал-демократия. В борьбе с нею германские
сталинцы доходили до прямой поддержки Гитлера (знамени
тый прусский плебисцит)51. Вся политика Коминтерна пред
ставляла цепь преступлений.
Я требовал единого фронта с социал-демократией, создания рабочей
милиции и серьезной, а не театральной борьбы с вооруженными бандами реакции.
В течение 1929--1932 годов была полная возможность справиться с движением
Гитлера. Но нужна была политика революционной обороны, а не бюрократического
тупоумия и хвастовства. Наци очень внимательно следили за внутренней борьбой
в рядах рабочего класса и отдавали себе ясный отчет в опасности для них
смелой политики единого фронта. В этом смысле можно вполне понять попытку
гестапо овладеть при помощи своих норвежских единомышленников моей
перепиской...
Но возможно и другое объяснение, не менее вероятное. Подготовляя
московский процесс, ГПУ не могло не интересоваться моими архивами. Устроить
нападение через "коммунистов" значило бы слишком обнажить себя. Через
фашистов удобнее. К тому же ГПУ имеет своих агентов в гестапо, как и гестапо
име-
ет своих агентов в ГПУ. Как те, так и другие могли воспользоваться
этими молодыми людьми для своих планов.
Обвиняемый Р. X. (с горячностью): Мы не были связаны ни с ГПУ, ни с
гестапо!
— Я и не утверждаю, что подсудимые знали, кто ими руко
водит. Но ведь такова вообще судьба фашистской молодежи:
она только пушечное мясо для чужих целей.
Адвокат В. (предъявляя ряд Номеров "Бюллетеня русской
оппозиции"52): Является ли свидетель издателем этого журнала?
— Издателем в формальном смысле слова — нет. Но глав
ным сотрудником. Во всяком случае, я несу полностью полити
ческую ответственность за это издание.
Адвокат В. (после того, как суд оглашает, по его требованию, ряд цитат
из "Бюллетеня", заключающих в себе резкую критику советской бюрократии):
Обращаю внимание суда на то, что свидетель писал эти статьи во время
проживания в Норвегии; тем самым он стремился подорвать режим дружественного
Норвегии государства.
— Я с интересом констатирую, что норвежские фашисты
защищают от меня режим Сталина. Вместе с начальником пас
портной конторы они ставят мне в то же время в вину мою
критику политики Леона Блюма во Франции. Они, видимо, за
щищают все существующие режимы, кроме норвежского: здесь
они сохраняют за собой право государственного переворота.
Нападение на мою квартиру, изолированно взятое, может по
казаться незначительным эпизодом. Но если продумать вопрос
до конца, то этот факт есть первая проба гражданской войны
в Норвегии.
Адвокат В. с демонстративным изумлением поднимает руки вверх.
— О, я знаю, все это делается во имя "порядка". Генерал
Франко поднял восстание во имя "порядка". Гитлер ради спа
сения "порядка" от большевизма готовит мировую войну. Фа
шисты спасают порядок при помощи кровавого беспорядка.
Норвежские фашисты для начала попытались произвести бес
порядок в моих архивах. Но это потому, что они пока еще слиш
ком слабы для более крупных преступлений.
Адвокат В.: "Бюллетень" запрещен в России?
— Несомненно!
Адвокат В.: Между тем 'в "Бюллетене" сказано, что идеи его имеют много
сторонников в СССР. Следовательно, во время пребывания в Норвегии свидетель
занимался нелегальной доставкой "Бюллетеня" в Россию?
— Лично я этим совершенно не занимался. Но не сомнева
юсь, что "Бюллетень" и его идеи проникают в СССР. Какими
путями? Самыми различными. За границей всегда находятся?
сотни и даже тысячи советских граждан (дипломаты, торговые
представители, моряки, хозяйственники, техники, учащиеся, артисты,
спортсмены). Многие из них читают "Бюллетень", правда, украдкой, но охотнее,
чем официальную советскую прессу. Я слышал даже, что Литвинов53
всегда увозит с собой из-за границы в кармане сюртука свежий номер
"Бюллетеня". Под присягой я этого, правда, заявить не могу, тем более, что
не хочу причинять неприятности советскому дипломату. (Улыбки среди судей и
присяжных.) Высокие сановники Кремля являются самыми надежными подписчиками
"Бюллетеня", с которым они не раз полемизировали в своих официальных
докладах; насколько удачно, это вопрос другой. Находя отчеты об этих
докладах в советской печати, граждане стараются читать между строк. Всего
этого, конечно, недостаточно, но это все же кое-что.
Отмечу, к слову, что "Бюллетень" выходит уже в течение восьми лет,
большую часть которых я провел в Турции и Франции. До 1933 г. "Бюллетень"
печатался в Германии; но Гитлер немедленно запретил его по приходе к власти.
Сейчас "Бюллетень" выходит в Париже, на основании французских законов о
печати. Даже турецкое правительство, несмотря на свою особую дружбу с
Кремлем, никогда не покушалось на мою литературную деятельность. Честь
инициативы, если не считать Гитлера, принадлежит норвежским фашистам и во
вторую очередь — норвежскому правительству.
Адвокат В. (предъявляя свидетелю No 48 "Бюллетеня"): Принадлежит ли
свидетелю неподписанная передовая статья?
— Господина адвоката тоже интересует эта статья? Здесь я
вынужден сделать сенсационное сопоставление. С этим самым
номером ко мне явился несколько недель тому назад в Sundby
(место заключения) начальник норвежской полиции Асквиг,
находящийся сейчас в зале суда. По поручению начальника
паспортной конторы Асквиг задал мне тот же самый вопрос:
мне ли принадлежит неподписанная статья в No 48 "Бюллете
ня" (февраль 1936 г.). Я ответил: ведет ли Констад следствие?
По какому делу? На основании какого закона? Вопрос началь
ника паспортной конторы я назвал дерзким и отказался отве
чать на него. Сейчас тот же номер "Бюллетеня" оказывается в
руках адвоката...
Председатель: Защитник имеет право, на основании норвежских законов,
пользоваться всеми материалами судебного следствия.
— Я это вполне понимаю, господин председатель. Но кто
включил этот номер "Бюллетеня" в материалы судебного след
ствия?
Прокурор: Номер включен по требованию защиты; я отка-
зался от этого включения, не усматривая никакой связи с настоящим
делом.
— Итак, господа судьи и присяжные, начальник паспортной
конторы беззаконно пытался получить через полицию у меня,
у заключенного, сведения, которые нужны фашистскому защит
нику взломщиков моей квартиры. Разве это не скандал? И это
му господину "социалистическое" правительство поручает конт
ролировать мою переписку!..
Что касается самой статьи, то здесь, перед лицом суда, у меня нет ни
малейшего основания утаивать мое авторство. К тому же статья появилась за
моей подписью в ряде иностранных изданий Европы и Америки. Она целиком
посвящена преследованиям так называемых "троцкистов" в СССР. Таких статей я
писал десятки. Господин адвокат, видимо, ни за что не хочет примириться с
моей критикой сталинской полиции. Не удивляюсь: фашисты воруют мои бумаги в
Норвегии; агенты ГПУ — в Париже, а единство приемов порождает солидарность
интересов.
После того, как оглашают выдержки из криминальной статьи, адвокат В.
предъявляет свидетелю французскую книгу L. Trotsky. Defense du terrorisme.
Paris, 1936. — Принадлежит ли перу свидетеля предисловие, написанное в 1936
г., следовательно, уже в Норвегии?
— Вопрос излишен: предисловие носит мою подпись и да
ту. Самая книга написана в 1919 г. и тогда же вышла на мно
гих языках. Насколько знаю, она нигде не подвергалась пре
следованиям. Происхождение книги таково: известный теоре
тик Второго Интернационала К. Каутский54 написал книгу, об
личающую "терроризм" большевиков. Я написал книгу в за
щиту нашей партии. Речь идет в этом произведении, разумеет
ся, не об индивидуальном терроре, который мы, марксисты,
всегда отвергали, а о революционных действиях массы. Не
знаю, преступна моя книга или нет с точки зрения паспортной
конторы. Но нынешний норвежский министр-президент, министр
юстиции и ряд других членов правительства примыкали к Ком
мунистическому Интернационалу как раз в тот период, когда
появилась эта книга. Все они, несомненно, читали ее. Что имен
но они из нее усвоили — вопрос особый.
По требованию адвоката В. оглашается перевод нескольких мест из
предисловия, свидетельствующих о революционном направлении мыслей автора.
— Как видите, обвиняемым незачем было воровать мои
письма: в своих книгах я гораздо яснее и полнее выражаю ре
волюционный характер своей программы. От моих вредных идей
меня не излечат даже медикаменты норвежской паспортной
конторы.
Адвокат В. (предъявляя книгу Leon Trotsky. La revolution
trahio. Grasset, Paris, 1936): Написана ли эта книга свидетелем во
время его пребывания в Норвегии?
— Да, и, к счастью, я успел не только закончить работу до
интернирования, но и отправить две копии рукописи за грани
цу, французскому и американскому переводчикам. Остальные
копии попали в руки паспортной конторы, которая при содей
ствии профессоров и дипломатов свыше двух месяцев ломала
себе голову над вопросом, написал ли я научный труд или по
литический. Только после получения в Осло экземпляров фран
цузского издания г. Констад убедился, что его просвещенные
усилия пропали даром... причинив мне, однако, большой мо
ральный и материальный ущерб. Между тем за пределами Нор
вегии ни одному здравомыслящему человеку не пришло, разу
меется, в голову протестовать против опубликования этой рабо
ты. Наоборот, я могу с удовольствием констатировать успех
книги у французского читателя.
Адвокат В.: Что свидетель понимает под успехом: быстрое
распространение?
— Не только распространение, но и тот отклик, который
книга встретила в прессе самых различных направлений. Поли-
тические выводы автора встречают, разумеется, со стороны
подавляющего большинства изданий отпор. Но почти все кри
тики рекомендуют книгу вниманию своих читателей. Одним из
первых высказался в этом смысле бывший французский ми
нистр-президент Кайло55, который, как известно, не принадле
жит к числу моих единомышленников. Я мог бы привести мно
го других отзывов... Но не поразительно ли, не смешно ли, гос
пода судьи, что мне приходится пред норвежским судом как бы
доказывать свое право печатать свои книги во Франции? Нор
вежское правительство загнало себя в тупик, из которого у не
го нет достойного выхода!
По предложению адвоката свидетель переводит с французского языка на
немецкий отдельные места книги, где говорится о неизбежности низвержения
бонапартистской бюрократии трудящимися массами Советского Союза.
Адвокат В.: Отмечаю, что это было написано в Норвегии.
— Отмечаю, что советская олигархия имеет в лице норвеж
ских фашистов бдительных и, надеюсь, бескорыстных друзей.
Во всяком случае над моим интернированием Сталин и Квис
линг56 (вождь норвежских фашистов) работали рука об руку.
Московский процесс
После получасового перерыва адвокат В. хочет поставить свидетелю вопрос
относительно московского процесса шестнадцати и предъявляет официальный
отчет о процессе на немецком языке.
Адвокат В.: Что свидетель может сказать об источниках этого процесса?
— Вопрос слишком туманно поставлен. Мы находимся на суде. Адвокат --
юрист. Дело идет не об "источниках". Вопрос должен быть сформулирован точно:
верны ли обвинения, выдвинутые против меня на московском процессе? На этот
вопрос я отвечаю: нет, они ложны. В них нет ни слова правды! Дело идет при
этом не о судебной ошибке, а о злонамеренном подлоге. ГПУ подготовляло этот
процесс в течение не менее десяти лет, начав свою работу задолго до убийства
Кирова (1 декабря 1934 года), которое само явилось простой "аварией" в
процессе подготовки.
К убийству Кирова я имею не большее отношение, чем любое лицо в этом
зале. Не большее, господа судьи и присяжные заседатели! Ответственным
организатором московского судебного подлога, этого величайшего политического
преступления нашего времени, а может быть и всех времен, является Сталин. (В
зале царит сосредоточенное внимание.) Я хорошо сознаю вес своих заявлений и
ответственность, какую я на себя беру. Я взвешиваю каждое слово, господа
судьи!.. В печати можно на каждом шагу встретить попытки свести всю проблему
к личной вражде между Сталиным и Троцким: "борьба за власть",
"соперничество" и проч. Такое объяснение надо отвергнуть как поверхностное,
неумное и прямо абсурдное. Многие десятки тысяч так называемых "троцкистов"
подвергались в СССР в течение последних тринадцати лет жестоким
преследованиям, отрывались от семей, от друзей, от работы, лишались огня и
воды, нередко и жизни, — неужели все это ради личной борьбы между Троцким и
Сталиным?
Я отдаю себе ясный отчет в тех затруднениях, какие испытывает
иностранец, особенно юрист, перед лицом московского процесса. Верить
официальным обвинениям, то есть тому, что старая гвардия большевизма
превратилась в фашистов, совершенно невозможно. Весь ход процесса похож на
кошмар. С другой стороны, непонятно, зачем советскому правительству
понадобилась вся эта фантасмагория и какими путями оно добилось от
обвиняемых фальшивых обвинений против себя самих.
Позвольте сказать, что подходить к московскому процессу с обычными
критериями "здравого смысла" невозможно. Здравый смысл отирается на
повседневный, будничный опыт в мирных, нормальных условиях. Между тем Россия
проделала величайший в истории социальный переворот. Новое внутреннее
равновесие еще далеко не достигнуто. Общественные отношения, как и идеи,
находятся в состоянии острого брожения.
Прежде всего, господа судьи и присяжные заседатели, необходимо понять
основное противоречие, которое раздирает ны-
не общественную жизнь Советского Союза. Цель революции состояла в том,
чтоб установить общество без классов, то есть без привилегированных и без
обделенных. Такому обществу не нужно государственное насилие. Основатели
режима предполагали, что все общественные функции будут выполняться
посредством самоуправления граждан, без профессиональной бюрократии,
возвышающейся над обществом. В силу исторических причин, о которых я здесь
говорить не могу, ныне реальное строение советского общества находится в
вопиющем противоречии с этим идеалом. 'Над народом поднялась самодержавная
бюрократия. В ее руках власть и распоряжение богатствами страны. Она
пользуется неимоверными привилегиями, которые растут из года в год.
Положение правящей касты ложно в самой своей основе. Она вынуждена скрывать
свои привилегии, лгать народу, прикрывать коммунистическими формулами такие
отношения и действия, которые не имеют ничего общего с коммунизмом.
Бюрократический аппарат не позволяет никому называть вещи по имени.
Наоборот, он требует от всех и каждого применения условного
"коммунистического" языка, который служит для того, чтобы замаскировать
правду. Традиции партии, как и ее основные документы, находятся в вопиющем
противоречии с действительностью. Правящая олигархия обязывает поэтому
историков, экономистов, социологов, профессоров, учителей, агитаторов, судей
истолковывать документы и действительность, прошлое и настоящее так, чтоб
они оказывались хоть во внешнем согласии друг с другом. Принудительная ложь
пронизывает всю официальную идеологию. Люди думают одно, а говорят и пишут
другое. Так как расхождение между словом и делом непрерывно возрастает, то
самые священные формулы приходится пересматривать чуть не каждый год. Если
вы возьмете разные издания одной и той же книги, скажем, Энциклопедии, то
окажется, что об одних и тех же людях или явлениях в каждом новом издании
даются совершенно различные отзывы, либо все более хвалебные, либо,
наоборот, все более порочащие. Под кнутом бюрократии тысячи людей выполняют
систематическую работу "научной" фальсификации. Любая попытка критики или
возражения, малейшая нота диссонанса рассматривается как тягчайшее
преступление.
Можно сказать без преувеличения, что бюрократия наск- возь пропитала
политическую атмосферу СССР духом инквизиции. Ложь, клевета и подлог
являются, таким образом, не случайным средством борьбы против политических
противников, а вытекают органически из фальшивого положения бюрократии в
советском обществе. Пресса Коминтерна, которую вы знаете, представляет в
этом отношении только тень советской прессы. Реальная действительность дает,
однако, о себе знать на каждом шагу, компрометирует официальную ложь и
наобо-
рот, реабилитирует критику оппозиции. Отсюда необходимость прибегать ко
все более и более острым средствам для доказательства непогрешимости
бюрократии. Сперва оппозиционеров исключали из партии и снимали с
ответственных постав, затем их стали ссылать, потом у них стали отнимать
всякую работу. О них распространяли все более ядовитую клевету.
Но обличительные статьи всем приелись, им давно перестали верить.
Понадобились сенсационные процессы. Обвинять оппозиционеров в том, что они
критикуют самодержавие бюрократии, значило бы только помогать оппозиции. Не
оставалось ничего другого, как приписывать им преступления, направленные не
против привилегий новой аристократии, а против интересов народа. На каждом
новом этапе эти обвинения принимали все более чудовищный характер. Таковы та
общая политическая обстановка и та общественная психология, которые сделали
возможной московскую судебную фантасмагорию. В процессе Зиновьева бюрократия
добралась до высшей точки, нет, простите, она пала до низшей точки...
Если процесс, вообще говоря, подготовлялся издавна, то многое
заставляет думать, что он был инсценирован на несколько недель, а может
быть, и месяцев раньше, чем намечали режиссеры. Впечатление, какое произвел
налет этих господ (жест в сторону подсудимых), слишком противоречило видам
Москвы. Печать всего мира говорила, и не без основания, о связи норвежских
наци с гестапо. Впереди предстояло судебное разбирательство, на котором
отношения между мною и фашистами должны были раскрыться во всей своей
остроте. Надо было во что бы то ни стало перекрыть впечатление от столь
неудавшегося предприятия. Сталин потребовал, видимо, от ГПУ ускорить
московский процесс.
Как видно из официальных данных, важнейшие "признания" были выжаты из
подсудимых в течение последней недели следствия, перед самым процессом, от 7
до 14 августа. При такой спешке трудно было заботиться о согласованности
показаний с фактами и между собой. К тому же режиссеры слишком уверенно
рассчитывали на то, что все прорехи обвинения будут с избытком покрыты
показаниями самих обвиняемых. В самом деле, если все шестнадцать подсудимых
признали в той или другой степени свое участие в убийстве Кирова или в
подготовке других убийств, а некоторые прибавили к этому свою связь с
гестапо, то к чему прокурору обременять себя доказательствами или хотя бы
устранением фактических противоречий, грубых анахронизмов...
