Л.Д.Троцкий. Дневники и письма
страница №6
... Клемансо не остановится на программерадикализма, — он казался им для этого слишком критическим и решительным,
— а станет социалистом. Клемансо действительно не удержался на позиции
радикализма (созданного специально для людей, как Herriot), но отошел от нее
не к социализму, а к реакции, тем более цинической, что не прикрытой
никакими иллюзиями, никакой мистикой
Главным тормозом, помешавшим Клемансо (как и многим другим французским
интеллигентам) двинуться от радикализма вперед, был рационализм.
Ограниченный, скаредный, плоский рационализм стал давно бессилен против
церкви, но зато превратился в надежную броню тупоумия против
коммунистической диалектики. О рационализме Клемансо я когда-то писал, надо
будет разыскать.124
*
Раковский был, в сущности, моей последней связью со старым
революционным поколением. После его капитуляции не осталось никого. Хотя
переписка с Рак[овским] прекратилась по цензурным причинам — со времени
моей высылки за границу, тем не менее фигура Раковского оставалась как бы
символической связью со старыми соратниками. Теперь не осталось никого.
Потребность обменяться мыслями, обсудить вопрос сообща давно уж не находит
удовлетворения. Приходится вести диалог с газетами, т. е. через газеты с
фактами и мнениями. И все же я думаю, что работа, которую я сейчас выполняю
— несмотря на ее крайне недостаточный, фрагментарный характер, — является
самой важной работой моей жизни, важнее 1917 г., важнее эпохи гражданской
войны и пр.
Для ясности я бы сказал так. Не будь меня в 1917 г. в Петербурге,
Окт[ябрьская] рев[олюция] произошла бы — при условии наличности и
руководства Ленина. Если б в Петербурге не было ни Ленина, ни меня, не было
бы и Окт[ябрьской] революции: руководство большевистской партии помешало бы
ей совершиться (в этом для меня нет ни малейшего сомнения!). Если б в
Петербурге не было Ленина, я вряд ли справился бы с сопротивлением
большевистских верхов, борьба с "троцкизмом" (т. е с пролетарской
революцией) открылась бы уже с мая 1917 г., исход революции оказался бы под
знаком вопроса. Но, повторяю, при наличии Ленина Октябрьская революция все
равно привела бы к победе. То же можно сказать в общем и целом о гражданской
войне (хотя в первый ее период, особенно в момент утраты Симбирска и Казани,
Ленин дрогнул, усомнился, но это было, несомненно, преходящее настроение, в
котором он едва ли даже кому признался, кроме меня*).
Таким образом, я не могу говорить о незаменимости моей работы даже по
отношению к периоду 1917--1921 гг. Но сейчас моя работа в полном смысле
слова "незаменима". В этом смысле нет никакого высокомерия. Крушение двух
интернационалов поставило проблему, для работы над которой никто из вождей
этих интернационалов абсолютно не пригоден. Особенности моей личной судьбы
поставили меня лицом к лицу с этой проблемой во всеоружии серьезного опыта.
Вооружить революционным методом новое поколение через голову вождей Второго
и Третьего Интернационалов — этой задачи сейчас, кроме меня, некому
выполнить. И я вполне согласен с Лениным (собственно, с Тургеневым), что
самый большой порок — быть старше 55 лет. Мне нужно еще, по меньшей мере,
лет 5 непрерывной работы, чтобы обеспечить преемственность.
26 марта [1935 г.]
Spaak125 стал министром в Бельгии. Жалкий субъект. В прошлом
году он приезжал ко мне в Париж "советоваться". Мы подробно (часа два)
говорили о положении в бель[гийской] партии. Меня поразила его политическая
поверхностность. Так, он раньше совершенно не задумывался о работе в
синдикатах. "Да, да, это очень важно!", вынул блокнот и стал записывать. "И
это революционный вождь?" — подумал я. В течение беседы Спаак "соглашался"
(и записывал). Но в его согласии была нотка, которая вызывала сомнение. Не
то чтоб он казался мне неискренним. Наоборот, он приехал с лучшими
намерениями: осведомиться и укрепить себя перед борьбой. Но, видимо, мои
формулировки пугали его. "Ах, вот как? Это гораздо более серьезно, чем я
думал...>
* Надо будет об этом подробнее рассказать
Такая нота звучала во всех его репликах, хотя на словах он и
"соглашался". В общем, он показался мне честным "другом народа" из
просвещенной буржуазной среды, — не более того. Но именно честным:
коррупция вокруг Вандервельде126 — Анзееле127 явно
отталкивала его... Через некоторое время я получил от него письмо.
Профсоюзники требовали закрытия Action128, грозили расколом с
партией, ЦК партии охотно поддавался этому шантажу. Спаак спрашивал совета:
уступать или нет? Я ответил, что уступать значило бы совершить политическое
харакири. (Еще в беседе я упрекал Спаака за его уступчивость, особенно за
поведение на конгрессе партии 1933 (?) г., принявшем решение о "плане", --
Спаак и тут "соглашался"...) Action сохранилась: правым, после позорной
истории с Кооперативным банком, пришлось временно отступить. Но поведение
самого Спаака все время оставалось зыбким, неуверенным, фальшивым... А
теперь вот этот "революционный" герой стал министром транспорта в
"национальном министерстве". Дрянненький человечишко!
Что для Спаака было решающим: страх перед дальнейшим движением масс или
маленькое личное тщеславие (стать "министром"!)? Разница, в конце концов, не
велика, ибо оба эти мотива чаще всего дополняют друг друга.
27 марта [1935 г.]
В 1903 г. в Париже в пользу "Искры" ставился спектакль: "На дне"
Горького. Пытались поручить роль Н[аталье], — чуть не по моей инициативе:
мне казалось, что она хорошо, "искренне" сыграет свою роль. Но ничего не
вышло, роль переуступили другой. Я был удивлен и огорчен. Только позже я
понял, что Н. не может ни в одной области "играть". Она всегда и при всех
условиях — всю жизнь — во всех обстановках (а мы их пережили немало)
оставалась сама собою, не дозволяя обстановке влиять на свою внутреннюю
жизнь.
Сегодня гуляли — поднимались в гору... Н. устала и неожиданно села,
побледневшая, на сухие листья (земля еще сыровата). Она прекрасно ходит и
сейчас еще, — не уставая, и походка у нее совсем молодая, как и вся фигура.
Но за последние месяцы сердце иногда дает себя знать, она слишком много
работает, со страстью (как все, что она делает), и сегодня это сказалось при
крутом подъеме в гору. Н. села сразу, видно, что дальше не могла, и
улыбнулась виноватой улыбкой. Как мне стало жаль молодости, ее молодости...
Из парижской оперы ночью мы бежали, держась за руки, к себе на rue Gassendi,
46, аu pas gymnastique... это было в 1903 году... нам было вдвоем 46 лет, --
Н. была, пожалуй, неутомимее. Однажды мы целой группой гуляли где-то на
окраине Парижа, подошли к мосту. Крутой цементный бык спускался с большой
высоты. Два небольших мальчика перелезли на быка
через парапет моста и смотрели сверху на прохожих. Н. неожиданно
подошла к ним по крутому и гладкому скату быка. Я обомлел. Мне казалось, что
подняться невозможно. Но она шла на высоких каблуках своей гармоничной
походкой, с улыбкой на лице, обращенном к мальчикам. Те с интересом ждали
ее. Мы все остановились в волнении. Не глядя на нас, Н. поднялась вверх,
поговорила с детьми и так же спустилась, не сделав, на вид, ни одного
лишнего усилия и ни одного неверного движения... Была весна, и так же ярко
светило солнце, как и сегодня, когда Н. неожиданно села в траву...
"Против этого нет сейчас никаких средств"129, — писал
Энгельс о старости и смерти. По этой неумолимой дуге, меж рождением и
могилой, располагаются все события и переживания жизни. Эта дуга и
составляет жизнь. Без этой дуги не было бы не только старости, но и юности.
Старость "нужна", потому что в ней опыт и мудрость. Молодость, в конце
концов, потому так и прекрасна, что есть старость и смерть. Может быть, все
эти мысли оттого, что TSF передает Gotterdammering Вагнера130.
29 марта [1935 г.]
Надо будет рассказать, как ГПУ воровало у меня из архива документы. Но
это не к спеху...
Сегодня в Le petit Dauphinios замечательная корреспонденция из
Brussels, собственно, слегка замаскированные интервью с De
Маn'ом131. Le petit D[auphinios] — реакционная газета, но пока
еще не фашистская. Ее симпатии к De Man'y беспредельны, по крайней мере
симпатии ее брюс[сельского] корреспондента. Мы узнаем, во всяком случае, что
план Де Мана опирается на два столпа: римского папу и бельгийского короля. В
папской энциклике "Quadraqesimo Anno"132 сказано, что
господа денег могут, по своему желанию, помешать людям дышать. Отсюда,
согласно Де Ману, исходит Van Zeeland133, премьер. Вернее: Де Ман
хочет, чтоб Van Zeeland исходил из этой энциклики. Покойный
король134, оказывается, относился к "плану" с сочувствием, а
новый король, Леопольд135, "изучал каждый день с неизменным
интересом работы Генриха Де Мана до тех пор, пока последний не сделался его
министром"136. Это все поведал корреспонденту сам Де Ман.
По существу плана. Во-первых, "государство должно освободиться от опеки
банков и само взять в свои руки очаги командования". Во-вторых: корпорации a
la Mussolini137 — для заведывания вещами; парламентаризм — для
управления людьми. Видно, что все это записано под диктовку Де Мана:
журналисту таких формул не выдумать!
Заведывание вещами и управление людьми — плагиат у Эн-
гельса: отмирание государства, по Энгельсу, будет состоять в
постепенной замене управления людьми — заведыванием вещами. Но как можно
одновременно создать два режима, корпоративный и парламентский, для вещей и
для людей, — этого никак не постичь. Каким образом Де Man собирается
отделить людей от вещей, т. е. собственников от их собственности? Ведь к
этому и сводится весь вопрос. Революционной экспроприации Де Ман не хочет,
конечно, — а никакая энциклика не побудит самых благочестивых хищников
предоставить банки и тресты в управление бессильным "корпорациям"...
Вся эта затея — наполовину авантюра, наполовину заговор против народа
— закончится жалким крахом, из которого Де Ман и Спаак выйдут оплеванными.
Банки, спасенные ими посредством девальвации, покажут новаторам, как
"освобождать" государство от их опеки!...
*
В московских дипломатических переговорах (визит Eden138 и
пр.) решается, в числе многого другого, судьба Коминтерна. Если Англия
примкнет к идее пакта (без Германии), конгресс Коминтерна, обещанный на
первую половину нынешнего года, созван, конечно, не будет. Если Англия и
Франция столкнутся с Германией (без СССР), конгресс, вероятно, состоится. Но
этот конгресс банкротов ничего не способен дать пролетариату!
*
Claude Farrere, о котором я упоминал на днях, выбран в Академию. Какое
отвратительное скопище старых шутов!
Барту139, который в качестве плохого писателя тоже, как
известно, был академиком, на анкету: "Чего бы вы желали для себя?" ответил:
"Мне желать нечего: в юности я мечтал о карьере министра и академика, а в
зрелые годы стал тем и другим!" Нельзя с большим сарказмом охарактеризовать
себя самого!
30 марта [1935 г.]
"Смердящие подонки троцкистов, зиновьевцев, бывших князей, графов,
жандармов, все это отребье, действующее заодно, пытается "подточить стены
нашего государства"140.
Это, конечно, из "Правды". Ни кадеты, ни меньшевики, ни эсеры не
помянуты: действуют "заодно" лишь троцкисты и князья! Есть в этом сообщении
нечто непроходимо глупое, а в глупости — нечто фатальное. Так выродиться и
поглупеть может только исторически обреченная клика!
В то же время вызывающий характер этой глупости свидетельствует о двух
взаимно связанных обстоятельствах: 1) что-то у них не в порядке, и притом в
большом непорядке; "непорядок" сидит где-то глубоко внутри самой бюрократии,
вернее, даже внутри правящей верхушки; амальгама141 из подонков и
отребьев направлена против кого-то третьего, не принадлежащего ни к
троцкистам, ни к князьям, вернее всего, против "либеральных" тенденций в
рядах правящей бюрократии; 2) готовятся какие-то новые практические шаги
против "троцкистов" как подготовка удара по каким-то более близким и
интимным врагам сталинского бонапартизма. Можно бы предположить, что
готовится какой-нибудь новый coup d'etat142 с целью юридического
закрепления личной власти. Но в чем этот coup d'etat мог бы состоять? Не в
короне же! В пожизненном звании "вождя"? Но это слишком напоминало бы
Fuhrer'a! Вопросы "техники" бонапартизма должны, видимо, представлять все
большие и большие политические трудности. Подготовляется какой-то новый
этап, по отношению к которому убийство Кирова было лишь зловещим
предзнаменованием.
31 марта [1935 г.]
Курьез!.. Советский историк В. И. Невский143 не хуже и не
лучше многих других советских историков: неряшлив, небрежен, догматичен, но
с примесью некоторой наивности, которая на общем фоне "целевых"
фальсификаций выглядит подчас как добросовестность. Ни в каких оппозициях
Невский не состоит. Тем не менее его подвергают систематической травле.
Почему? Вот одно из объяснений. В своей "Истории РКП", вышедшей в 1924 г. (в
обзоре литературы), Невский замечает:
"Книжки, вроде брошюрки Конст. Молотова "К истории партии", пожалуй, не
только ничего не дают, а приносят прямой вред, такая масса ошибок в них:
только на 39 страницах этой книжки мы насчитали 19 ошибок!.." В 1924 г.
Невский не мог знать, что звезда Молотова вознесется высоко и что "19
ошибок" брошюры не помешают автору ее стать предсовнаркомом. Молотов и
организовал, очевидно, через Оргбюро, где он одно время (давно уже!)
хозяйничал, травлю против бедняги Невского... Но времена переменчивы: звезда
Молотова померкла и — кто знает — слова Невского о безграмотности
предсовнаркома могут еще послужить к вящей славе злополучного историка.
Поистине, курьез!..
2 апреля [1935 г.]
Переговоры Eden'а в Москве закончились довольно широковещательным
дипломатическим сообщением, в которое входит взаимное обязательство не
вредить интересам и благосостоянию дру-
гой стороны. По дороге в Варшаву Eden немедленно подчеркнул, что это не
только обязательства В[елико]брит[ании] по отношению к СССР, но и
обязательства СССР по отношению к Великобритании. Дело идет о Китае и Индии,
о Коминтерне, о "Советском" Китае. Какие обязательства на этот счет даны
Москвой? Проверить характер обязательств Кремля можно будет на вопросе о
созыве конгресса Коминтерна в Москве. Конгресс без китайцев, индусов и
англичан невозможен. Но возможен ли он с китайцами, индусами и англичанами
после московских переговоров?
В конце концов, если б Сталин обязался потихоньку ликвидировать
Коминтерн, для дела социалис[тической] революции был бы громадный плюс. Но
такого рода обязательство явилось бы вместе с тем безошибочным
доказательством того, что советская бюрократия окончательно порвала с
мировым пролетариатом.
*
У меня снова открылся вчера болезненный период. Слабость, легкое
лихорад[очное] состояние, чрезвычайный шум в ушах. Прошлый раз во время
подобного состояния H[enri] Mfolinier]144 был у местного
префекта. Тот справился обо мне и, узнав, что я болен, воскликнул с
неподдельной тревогой: "Это крайне неприятно, крайне неприятно... Если он
умрет здесь, мы ведь не сможем хоронить его под вымышленным именем!" У
каждого своя забота!
*
Только что получил письмо из Парижа. Ал. Львовна Соколовская [Вонская],
первая жена моя, жившая в Ленинграде со внуками, сослана в Сибирь. От нее
уже получена открытка за границей из Тобольска, где она находилась на пути в
более далекие части Сибири. От младшего сына, Сережи, профессора в
технологическом институте, прекратились письма. В последнем он писал, что
вокруг него сгущаются какие-то тревожные слухи. Очевидно, и его выслали из
Москвы. — Не думаю, чтоб Ал. Льв[овна Соколовская] проявила за последние
годы какую-либо политическую активность: и годы, и трое детей на руках. В
"Правде" несколько недель тому назад, в статье, посвященной борьбе с
"остатками" и "подонками", упоминалось — в обычной хулиганской форме — и
имя А. Л., но лишь попутно, причем ей вменялось в вину вредное воздействие
— 1931 г.! — на группу студентов, кажется, Лесного института. Никаких
более поздних преступлений "Правда" открыть не могла. Но одно уж упоминание
имени означало безошибочно, что следует ждать удара и по этой линии.
Платона Волкова, мужа покойной Зинушки145, арестовали снова
в ссылке и отправили далее. Севушка (внук), сынок Платона и Зины, 8-ми лет,
недавно только перебрался из Вены в Париж. Он находился при матери в Берлине
в последний период ее жиз-
ни. Она покончила с собой, когда Сева находился в школе. Он поселился
на короткое время у старшего сына и невестки. Но им •пришлось спешно
покидать Германию ввиду явного приближения фашистского режима. Севушку
отвезли в Вену, чтоб не было лишней ломки в языке. Там его устроили в школу
наши старые друзья. После нашего переезда во Францию и начала
контрреволюционных потрясений в Австрии мы решили перевезти мальчика в
Париж, к старшему сыну и невестке. Но семилетнему Севушке упорно не давали
визы. Долгий ряд месяцев прошел в хлопотах. Только недавно удалось перевезти
его. За время в Вене Сева забыл -совершенно русский и французский язык. А
как прекрасно он говорил по-русски, с московским напевом, когда пятилеткой
впервые приехал к нам с мамой на Принкипо! Там, в детском саду, юн быстро
усваивал французский и отчасти турецкий. В Берлине перешел на немецкий, в
Вене стал совсем немцем, а теперь в парижской школе снова переходит на
французский язык. О смерти матери он знает и время от времени справляется о
"Платоше" (отце), который стал для него мифом.
Младший сын, Сережа, в противоположность старшему и отчасти из прямой
оппозиции к нему, повернулся спиной к политике лет с 12-ти: занимался
гимнастикой, увлекался цирком, хотел даже стать цирковым артистом, потом
занялся техническими дисциплинами, много работал, стал профессором, выпустил
недавно, совместно с другими инженерами, книгу о двигателях. Если его
действительно выслали, то исключительно по мотивам личной мести:
политических оснований не могло быть!
Для характеристики бытовых условий Москвы: Сережа рано женился, жили
они с женой несколько лет в одной комнате, оставшейся им от последней нашей
квартиры, после нашего выезда из Кремля. Года полтора тому назад Сережа с
женой разошелся; но за отсутствием свободной комнаты они продолжали жить
вместе до последних дней. Вероятно, теперь ГПУ развело их в разные
стороны... Может быть, и Лелю146 сослали? Это не исключено!
3 апреля [1935 г.]
Я явно недооценил непосредственный практический смысл заявления о
"подонках троцкистов" (см. 30 марта); острие "акции" снова направлено на
этот раз против лично близких мне людей. Когда я вчера вечером передал
письмо от старшего сына из Парижа Н[аталье], она сказала: "Они его [Сергея]
ни в каком случае не вышлют, они будут пытать его, чтоб добиться
чего-нибудь, а затем уничтожат...".
По-видимому, высылка 1074 человек была намеренно предпослана новой
акции против оппозиции*. "Графы, жандармы и
* Сравнение документов не подтверждает этого предположения.
князья" представляют первую половину амальгамы, ее базу. Но лучше
привести более полную выдержку из "Правды".
"Против происков врагов надо принять вполне реальные мероприятия.
Вследствие обломовщины, доверчивости,. вследствие оппортунистического
благодушия к антипартийным элементам и врагам, действующим по указанию
иностранных разведок, удается иногда проникнуть в наш аппарат.
Подонки зиновьевцев, троцкистов, бывших князей, графов, жандармов, все
это отребье, действующее заодно, пытается подточить стены нашего
государства...
Разоблачение антипартийных элементов за последнее время, недавнее
сообщение наркомвнутотдела об аресте, высылке и привлечении к
ответственности бывших царских сановников в Ленинграде показывают, что есть
политическое и уголовное жулье, которое лезет в любую щель.
Недавно в Москве судили афериста Шапошникова, который объезжал города и
везде выдавал себя за инженера. Дурачки принимали его на работу, доверяли
государственное имущество, и потребовалось значительное время, пока его
разоблачили и посадили в тюрьму. Или другой аферист и враг — Красовский, он
же Загородный, выдавал себя за кандидата в члены ЦИКа. Глупцы поверили на
слово, и он проник в члены избирательной комиссии и совершил там
преступление. В Саратовском крае шпион, пользуясь смехотворной фальшивкой,
пробрался на ответственную работу и лишь через некоторое время был пойман и
расстрелян".
(Правда, 25 марта)
К кому относятся слова насчет "иностранных разведок" — к князьям или к
троцкистам? "Правда" прибавляет, что они действуют "заодно". Смысл
амальгамы, во всяком случае, в том, чтобы дать ГПУ возможность привлекать
"троцкистов" и "зиновьевцев" как агентов иностранных разведок. Это
совершенно очевидно. Вот первоначальное сообщение насчет 1074:
"За последние дни в Ленинграде арестована и высылается в восточные
области СССР за нарушение правил проживания и закона о паспортной системе
группа граждан из бывшей аристократии, царских сановников, крупных
капиталистов, помещиков, жандармов, полицейских и других. Среди них бывших
князей — 41 чел., бывших графов — 33 чел., бывших баронов — 76 чел.,
бывших крупных фабрикантов-- 35 чел., бывших крупных помещиков — 68 чел.,
бывших крупных торговцев — 19 чел., бывших высших царских .сановников из
царских министерств — 142 чел., бывших генералов и высших офицеров царской
и белой армии — 547 чел., бывших высших чинов жандармерии, полиции и
охранки --
113 чел.
Часть из высланных привлечена к ответственности орга-нами надзора за
деятельность против сов. государства и в пользу иностранных государств".
(Правда, 20 марта).
Здесь о троцкистах еще ни слова, обвинение о деятельности "в пользу
ин[остранных] го[сударств]" выдвинуто пока только против бывших "князей и
жандармов". Только через 5 дней "Правда" сообщает нам, что троцкисты и
зиновьевцы действовали с ними "заодно!" Такова грубая механика амальгамы.
*
С какой непосредственностью и проникновенностью Н[аталья] представила
Сережу в тюрьме: ему должно быть вдвойне тяжело, ибо его интересы совсем вне
политики, и у него, поистине, в чужом пиру похмелье. Н. вспомнила даже
Барычкина: "отомстит он ему теперь!". Барычкин — бывший мытищинский (под
Москвой) рабочий, окончательно испортившийся и исподличавшийся в ГПУ.
Кажется, в 1924 он попался в растрате, но Ягода "спас" его и тем превратил в
раба. Это Барычкин когда-то часто сопровождал меня на охоту и рыбную ловлю и
поражал смесью революционности, шутовства и лакейства. Чем дальше, тем
антипатичнее становился он, и я отделался от него. Он жаловался плаксиво Н.
И. Муралову: "Не берет меня больше Л. Д. [Троцкий] на охоту..." После этого,
как уже было сказано, он попался в растрате и в качестве прощенного
демонстративно проявлял ненависть к оппозиции, чтоб оправдать доверие
начальства.
Когда меня высылали из Москвы, он нагло вошел в квартиру, не снимая
верхнего платья. "Вы почему в шапке?" — сказал я ему. Он вышел молча с
видом побитой собаки. На вокзале, когда "гепеуры" несли меня на руках, Лева
кричал: "Смотрите, рабочие, как несут Тр[оцкого]". Барычкин подскочил к нему
и стал зажимать рот. Сережа ударил с силой Барычкина по лицу. Тот отскочил,
ворча, но истории не поднял... Вот по этому поводу Н. и сказала: "Припомнит
он теперь Сереже..."
4 апреля [1935 г.]
Все текущие "мизерии" личной жизни отступили на второй план перед
тревогой за Сережу, А. Л., детей. Вчера я сказал Н.: "Теперь наша жизнь до
получения последнего письма от Левы кажется почти прекрасной и
безмятежной..." Н. держится мужественно, ради меня, но переживает все это
несравненно глубже меня.
В репрессивную политику Сталина мотивы личной мести всегда входили
серьезной величиной. Каменев рассказывал мне, как они втроем — Сталин,
Каменев, Дзержинский147 — в Зубалове вечером 1923 (или 1924?)
года провели день в "задушевной" беседе за вином (связала их открытая ими
борьба против меня). После вина на балконе заговорили на сентиментальную
тему: о личных вкусах и пристрастиях, что-то в этом роде. Сталин сказал:
"Самое лучшее наслаждение — наметить врага, подготовиться, отомстить как
следует, а потом пойти спать".
Его чувство мести в отношении меня совершенно не удовлетворено: есть,
так сказать, физические удары, но морально не до стигнуто ничего: нет ни
отказа от работы, ни "покаяния", ни изоляции; наоборот, взят новый
исторический разбег, которого уже нельзя приостановить. Здесь источник
чрезвычайных опасений для Сталина: этот дикарь боится идей, зная их
взрывчатую силу и зная свою слабость перед ними. Он достаточно умен в то же
время, чтобы понимать, что я и сегодня не поменялся бы с ним местами: отсюда
эта психология ужаленного. Но если месть в более высокой плоскости не
удалась и уже явно не удастся, то остается вознаградить себя полицейским
ударом по близким мне людям. Разумеется, Сталин не остановился бы ни на
минуту перед организацией покушения против меня, но он боится политических
последствий: обвинение падет неизбежно на него Удары по близким людям в
России не могут дать ему необходимого "удовлетворения" и в то же время
представляют серьезное политическое неудобство. Объявить, что Сережа работал
"по указанию иностранных разведок"? Слишком нелепо, слишком непосредственно
обнаруживается мотив личной мести, слишком сильна была бы личная
компрометация Сталина.
* * * [Вырезка из французской газеты, вклеенная в дневник:]
"СССР ОБЯЗАЛСЯ ПРЕКРАТИТЬ КОММУНИСТИЧЕСКУЮ ПРОПАГАНДУ В ВЕЛИКОБРИТАНИИ
И ДОМИНИОНАХ
Лондон, 3 апреля. Во время недавних переговоров с г. Иденом г Литвинов,
советский комиссар иностранных дел, заявил, что он известил лорда хранителя
печати о решении правительства Москвы прекратить коммунистическую пропаганду
в Великобритании и доминионах.
Создается впечатление, что средства, предназначенные для этой
пропаганды, в последние месяцы изымались во все возрастающем
количестве"148.
Это очень похоже на правду. Литвинов — надо отдать ему справедливость
— давно уже считал Коминтерн нерентабельным и вредным учреждением. В
глубине души Сталин был с ним сог-
ласен. Подробность насчет прогрессивного уменьшения субсидий из месяца
в месяц очень выразительна: Кремль наметил для каждой партии определенный
"ликвидационный" период. Разумеется, секции Коминтерна не исчезнут и после
этого периода, но сильна свернутся и приведут свой образ жизни в
соответствие с новым бюджетом. Надо, вместе с тем, ждать и личных
перегруппировок, отходов, дезертирств и разоблачений. Значительное число
"вождей", журналистов, пропагандистов Коминтерна представляет чистый тип
fromagiste'a149, бутербродного человека раз нет платы" то нет
больше и верности.
Поворот вправо в области внешней и внутренней политики заставляет
Сталина наносить удар изо всех сил влево: это страховка против оппозиции. Но
страховка абсолютно ненадежная. Изменение всего социально-бытового режима в
СССР неизбежно должно вызвать новую острую политическую конвульсию.
*
Трудно сейчас работать над книгой о Ленине. Мысли не хотят никак
сосредоточиться на 1893 годе. Погода резко переменилась за последние дни.
Хотя сады в цвету, но сегодня идет снег с самого утра, все покрыл белой
пеленой, потом растаял, сейчас опять падает, но тут же тает. Небо серо, с
гор ползут в долину туманы, в доме холодновато и сыро. Н. возится по
хозяйству с тяжелым грузом на душе.
Жизнь не легкая штука... Нельзя прожить ее, не впадая в прострацию или
цинизм, если не иметь над собою большой идеи, которая поднимает над личной
мизерней, над слабостью, всякого рода вероломством и глупостью...
*
Прочитал вчера роман V[ictor] Margueritte "Le Compagnon". Совсем слабый
писатель; в его банальной прозе вовсе не чувствуешь великой школы
французского романа. Радикальная тенденция поверхностна и сентиментальна.
Этот радикализм — на подкладке феминизма — может быть, выглядел недурно в
эпоху Луи Филиппа150. Сейчас он кажется вконец прокисшим Эротика
романа смахивает на полицейский протокол.
5 апреля [1935 г.]
Но все-таки роман Мар[еритта] бросает свет на личные и семейные
отношения в известных, отнюдь не худших, буржуазных кругах Франции. "Герой"
романа — социалист Автор упрекает своего героя в "буржуазном" отношении к
женщине, вернее бы сказать — в рабовладельческом. Полемика в
Populaire'a151 насчет
того, давать или не давать женщине избирательные права, действительно
показывает, что и в рядах социалистов царит то же гнусное отношение к
женщине, которое пронизывает законодательство и право страны. Но и
освободительные тенденции Map [еритта] не идут, в сущности, дальше
самостоятельной чековой книжки для женщ[ины]. Если в нашей русской
бескультурности много варварства, почти зоологии, то в старых буржуазных
культурах страшные пласты окаменелой ограниченности, кристаллизованной
жестокости, полированного цинизма... Какие еще понадобятся грандиозные
потрясения, преобразования, усилия, чтобы средний человек, как личность,
поднялся на более высокую ступень!
Погода та же: с неба падает холодная мрась. Сады в цвету. Урожай
фруктов в этом году сильно пострадает.
Почты мы здесь не получаем. Большая почта доставляется с оказией из
Парижа (раза два в месяц), совершенно спешные письма идут через
посредствующий адрес и приходят с некоторым опозданием. Сейчас мы ждем
вестей о Сереже, — ждет особенно Н., ее внутренняя жизнь проходит в этом
ожидании. Но получить достоверное известие не просто. Переписка с Сережей и
в более благополучные времена была лотереей. Я не писал ему вовсе, чтоб не
дать властям никакого повода придраться к нему. Только Н., и притом только о
личных делах. Так же отвечал и Сережа. Были долгие периоды, когда письма
переставали доходить вовсе. Затем внезапно прорывалась открытка, и переписка
восстанавливалась на некоторое время. После последних событий (убийство
Кирова и пр.) цензура иностр[анной] корреспонденции должна была стать еще
свирепее. Если Сережа в тюрьме, то ему, конечно, не дадут писать за границу.
Если он уже в ссылке, то положение несколько более благоприятно, однако все
зависит от конкретных условий. За несколько последних месяцев ссылки
Раков-ские были совершенно изолированы от внешнего мира: ни одного письма,
даже от близких родных, не доходило. Об аресте Сережи мог бы написать
кто-нибудь из близких. Но кто? Не осталось, видимо, никого... А если кто и
остался из дружественно настроенных, то не знает адреса.
Дождь прекратился. Мы гуляли с Н. от 16--17 ч. Тихая и сравнительно
мягкая погода, небо обложено, по горам завеса тумана, запах навозного
удобрения в воздухе. "Март выглядел апрелем, а теперь апрель стал мартом",
— это слова Н., я прохожу как-то мимо таких наблюдений, если Н. не повернет
моего внимания. Ее голос ударил меня в сердце. У нее грудной голос, чуть
сиплый. В страдании голос уходит еще глубже, как будто непосредственно
говорит душа. Как я знаю этот голос нежности и страдания! Н. заговорила
(после большого перерыва) снова о Сере-
же: "Чего они могут потребовать от него? Чтоб он покаялся? Но ему не в
чем каяться. Чтоб он "отказался" от отца?.. В каком смысле? Но именно
потому, что ему не в чем каяться, у него нет и перспективы. До каких пор его
будут держать?"
Н. вспомнила, как после заседания Политбюро (это было в 1926 г.) у нас
на квартире сидел кое-кто из тогдашних друзей в ожидании результата. Я
вернулся с Пятаковым (как член ЦК Пятаков имел право присутствовать на
заседаниях Политбюро). Пятаков, очень взволнованный, передавал ход
"событий". Я сказал на заседании, что Сталин окончательно поставил свою
кандидатуру на роль могильщика партии и революции. Сталин в виде протеста
ушел с заседания. Мне, по предложению растерявшегося Рыкова152 и
Рудзутака, было вынесено "порицание". Рассказывая об этом, Пятаков
повернулся в мою сторону и сказал с силой: "Он вам этого никогда не забудет,
ни вам, ни детям, ни внукам вашим". Тогда слова о детях и внуках --
вспоминала Н. — казались далекими, скорее просто формой выражения; но вот
дошло до детей и даже до внуков: они оторваны от А. Л., что станется с ними?
А старшему, Левушке, уже 15 лет...
Мы говорили о Сереже. На Принкнпо обсуждался вопрос о его переезде за
границу. Но куда и как? Лева связан с политикой кровью, и в этом оправдание
его эмиграции. А Сережа связался с техникой, с институтом. На Принкипо он
томился бы. К тому же трудно было загадывать о будущем: когда наступит
поворот? в какую сторону? А если со мной что приключится за границей?.. Было
страшно отрывать Сережу от его "корней". Зинуш-ку вызвали за границу для
лечения, — и то трагически кончилось.
Н[аташу] томит мысль о том, как тяжело чувствует себя Сережа в тюрьме
(если он в тюрьме), — не кажется ли ему, что мы как бы забыли его,
предоставили собственной участи. Если он в концентрационном лагере, на что
надеяться ему? Он не может вести себя лучше, чем вел себя в качестве
молодого профессора в своем институте...
"Может быть, они просто забыли о нем за последние годы, а теперь вдруг
вспомнили, что у них есть такой клад, и решили соорудить на этом новое
большое дело..." Это опять мысли Наташи. Она спросила меня, думаю ли я, что
Сталин в курсе дела. Я ответил, что такие "дела" никогда не проходят мимо
него, — в такого рода делах ведь, собственно, и состоит его специальность.
В последние два дня Н. больше думала об А. Л., чем о Сереже: может
быть, с Сережей, в конце концов, ничего и нет, а А. Л., в 60 лет, отправлена
куда-то на дальний Север.
*
Человеческая натура, ее глубина, ее сила, определяются ее нравственными
резервами. Люди раскрываются до конца, когда они выбиты из привычных условий
жизни, ибо именно тогда при-
ходится прибегать к резервам. Мы с Н. связаны уже 33 года (треть
столетия!), и я всегда в трагические часы поражаюсь резервам ее натуры...
Потому ли, что силы идут под уклон или по иной причине, но мне очень
хотелось бы хоть отчасти запечатлеть образ Н. на бумаге.
*
Закончил роман Leon Frapie "La Maternelle"153, народное
издание по 2 франка. Я не знаю совсем этого автора. Во всяком случае он
очень мужественно показывает черный двор, самый темный угол черного двора,
французской цивилизации, Парижа. Жестокости и подлости жизни бьют тяжелее
всего по детям, по совсем маленьким. Frapie и поставил себе задачей
посмотреть на нынешнюю цивилизацию испуганными глазами голодных, забитых
детей с наследственными пороками в крови. Повествование не выдержано в
художественном смысле, есть срывы и провалы, рассуждения героини подчас
наивны и даже манерны, — но необходимое впечатление автором достигнуто.
Выхода он не знает и как будто не ищет. От кнеги веет безнадежностью. Но эта
безнадежность неизмеримо выше самодовольной и дешевой рецептуры Вик-тор[а]
Мареритта.
*
Вот заголовки "Юманите" от 4 апреля: [..]
"Правительство должно запретить мобилизацию Красных 7 апреля" (Ami du
peuple, 1 апреля).
"На другой день министр-радикал Регниер подчинился".
"Наш протест был услышан". (Ami du peuple, 3 апреля).
"Вывод: правительство действует по приказу фашистов!"
Но это не их окончательный "вывод"; они сделали еще один: "давайте с
энергией, большей, чем когда-либо, ускорять роспуск и разоружение фашистских
организаций"154 с помощью правительства, которое действует по
приказу фашистов! Этих людей ничто не спасет!
7 апреля [1935 г.]
Буржуазная пресса делает рекламу Доржересу155. Путь, которым
он идет, есть наиболее верный путь подготовки фашистской диктатуры.
Доржересы подкопают бессильный парламентаризм господ Chautemps в провинции,
а кто-нибудь, может быть, тот же De la Rocque156, который ничем
не хуже Badinquet157, нанесет затем последний удар парламентской
республике.
Локализм отвечает разнообразию аграрных условий Франции. Провинциальные
фашистские и предфашистские программы будут
разнообразны и противоречивы, как противоречивы интересы разных
категорий (виноделы, огородники, хлеборобы и пр.) и разных социальных слоев
крестьянства. Но общим у всех этих программ будет их вражда к банку, фиску,
тресту, законодателям.
Идиоты и трусы из Коминтерна противопоставляют этому глубокому движению
программу "частичных требований", плохо списанных из старых школьных
тетрадок.
9 апреля [1935 г.]
Выборы в Данциге дополнили урок саарского плебисцита. Наци собрали
"только" 60%: здесь не было вопроса о присоединении к Германии. Террор наци
в Данциге был больше, чем в Сааре: это показывает, что один террор не
решает. Социал-дем[ократы] почти сохранили голоса 1933 г. (38000), как и
католики (31000). Коммунисты упали с 14 566 до 8 990! В Сааре нельзя было
различить голоса этих партий. Тем важнее данцигский урок! Коммунисты
потеряли больше трети, с.-д. остались на старом уровне. Когда надвигается
революция, больше всего выигрывает крайняя партия. После разгрома революции
крайняя партия неизбежно теряет. В данных условиях данцигские выборы
подтверждают прогрессивный паралич Коминтерна158.
*
Консервативный великобританский тупица в... сумасшедшем доме Европы!
*
Прочитал несколько дней тому назад [номер] "Веритэ" "Куда идет
Франция"159. Эта газета, как говорят французы, рекламирует
Троцкого160. Много верного в их анализе, но много
недоговоренного. Не знаю, кто у них пишет эту серию. Во всяком случае
марксистски грамотный человек.
*
Лева переслал открытку А[лександры] Львовны уже с места ссылки. Тот же
отчетливый, слегка детский почерк, и то же отсутствие жалоб...161
9 апреля [1935 г.]
Белая печать когда-то очень горячо дебатировала вопрос, по чьему
решению была предана казни царская семья...162. Либера-
лы склонялись, как будто, к тому, что уральский исполком, отрезанный от
Москвы, действовал самостоятельно. Это не верно. Постановление вынесено было
в Москве. Дело происходило в критический период гражданской войны, когда я
почти все время проводил на фронте, и мои воспоминания о деле царской семьи
имеют отрывочный характер. Расскажу здесь, что помню.
В один из коротких наездов в Москву — думаю, что за несколько недель
до казни Романовых, — я мимоходом заметил в Политбюро, что, ввиду плохого
положения на Урале, следовало бы ускорить процесс царя. Я предлагал открытый
судебный процесс, который должен был развернуть картину всего царствования
(крестьянск[ая] политика, рабочая, национальная, культурная, две войны и
пр.); по радио (?) ход процесса должен был передаваться по всей стране; в
волостях отчеты о процессе должны были читаться и комментироваться каждый
день. Ленин откликнулся в том смысле, что это было бы очень хорошо, если б
было осуществимо. Но... времени может не хватить... Прений никаких не вышло,
так [как] я на своем предложении не настаивал, поглощенный другими делами.
Да и в Политбюро нас, помнится, было трое-четверо: Ленин, я,
Свердлов...163. Каменева, как будто, не было. Ленин в тот период
был настроен довольно сумрачно, не очень верил тому, что удастся построить
армию... Следующий мой приезд в Москву выпал уже после падения
Екатеринбурга. В разговоре со Свердловым я спросил мимоходом:
Да, а где царь?
Конечно, — ответил он, — расстрелян.
А семья где?
И семья с ним.
Все? — спросил я, по-видимому, с оттенком удивления.
Все! — ответил Свердлов, — а что?
Он ждал моей реакции. Я ничего не ответил.
А кто решал? — спросил я.
Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять нам
им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях.
Больше я никаких вопросов не задавал, поставив на деле крест. По
существу, решение было не только целесообразным, но и необходимым. Суровость
расправы показывала всем, что мы будем вести борьбу беспощадно, не
останавливаясь ни перед чем. Казнь царской семьи нужна была не просто для
того, чтоб запугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы
встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди
полная победа или полная гибель. В интеллигентных кругах партии, вероятно,
были сомнения и покачивания головами. Но массы рабочих и солдат не
сомневались ни минуты: никакого другого решения они не поняли бы и не
приняли бы. Это Ленин хорошо чувствовал: способность думать и чувствовать за
массу и с массой была ему в высшей мере свойственна, особенно на великих
политических поворотах...
В "Последних новостях" я читал, уже будучи за границей, описание
расстрела, сожжения тел и пр. Что во всем этом верно, что вымышленно, не
имею ни малейшего представления, так как никогда не интересовался тем, как
произведена была казнь и, признаться, не понимаю этого интереса.
*
Социал[истическая] и ком[мунистическая] партии Франции продолжают свою
роковую работу: они доводят свою оппозицию до такого предела, который вполне
достаточен для ожесточения буржуазии, для мобилизации сил реакции, для
дополнительного вооружения фашистских отрядов, но совершенно недостаточен
для революционного сплочения пролетариата. Они как бы нарочно провоцируют
классового врага, не давая ничего собственному классу. Это верный и наиболее
хороший путь к гибели.
10 апреля [1935 г.]
Сегодня во время прогулки в горы с Н[аташей] (день почти летний) я
обдумывал разговор с Лениным по поводу суда над царем. Возможно, что у
Ленина, помимо соображения о времени ("не успеем" довести большой процесс до
конца, решающие события на фронте могут наступить раньше), было и другое
соображение, касавшееся царской семьи. В судебном порядке расправа над
семьей была бы, конечно, невозможна. Царская семья была жертвой того
принципа, который составляет ось монархии: династической наследственности.
*
О Сереже никаких вестей и, может быть, не скоро придут. Долгое ожидание
притупило тревогу первых дней.
*
Когда я в первый раз собирался на фронт между падением Симбирска и
Казани, Ленин был мрачно настроен. "Русский человек добер", "Русский человек
рохля, тютя...", "У нас каша, а не диктатура..." Я говорил ему: "В основу
частей положить крепкие революционные ядра, которые поддержат железную
дисциплину изнутри; создать надежные заградительные отряды, которые будут
действовать извне заодно с внутренним революционным ядром частей, не
останавливаясь перед расстрелом бегущих; обеспечить компетентное
командование, поставив над сцепом комиссара с револьвером; учредить
военно-революц[ионные] трибуналы и орден за личное мужество в бою". Ленин
отвечал примерно: "Все
верно, абсолютно верно, но времени слишком мало; если повести дело
круто (что абсолютно необходимо), собственная партия помешает: будут
хныкать, звонить по всем телефонам, уцепятся за факты, помешают. Конечно,
революция закаливает, но времени слишком мало..." Когда Ленин убедился из
бесед, что я верю в успех, он всецело поддержал мою поездку, хлопотал,
заботился, спрашивал десять раз на день по телефону, как идет подготовка, не
взять ли в поезд самолет и пр.
Казань пала. Ленина ранила с.-р. Каплан164. Казань мы взяли
обратно. Вернули также Симбирск. Я завернул в Москву. Ленин на положении
выздоравливающего жил в Горках. Свердлов сказал мне: "Ильич просит Вас
приехать к нему. Хотите вместе?" Мы поехали. По тому, как меня встретили
Мария Ильинична [Ульянова] и Над[ежда] Конст[антиновна Крупская], я понял,
как нетерпеливо и горячо ждали меня. Ленин был в прекрасном настроении,
физически выглядел хорошо. Мне показалось, что он смотрит на меня какими-то
другими глазами. Он умел влюбляться в людей, когда они поворачивались к нему
известной стороной. В его возбужденном внимании был этот оттенок
"влюбленности". Он с жадностью слушал рассказы про фронт и вздыхал с
удовлетворением, почти блаженно. "Партия, игра выиграна, — говорил он,
вдруг переходя на серьезный, твердый тон, — раз сумели навести порядок в
армии, значит, и везде наведем. А революция с порядком будет непобедима".
Когда мы со Свердловым садились в 'автомобиль, Ленин с Н. К. стояли на
балконе, как раз над подъездом, — и опять я почувствовал на себе тот же,
слегка застенчивый, обволакивающий взгляд Ильича. Ему что-то, видимо, еще
хотелось сказать, но он не находился. Вдруг кто-то из охраны стал носить
горшки с цветами и ставить в автомобиль. Лицо Ленина омрачилось тревогой. --
Вам неудобно будет? — спросил он. Я не обратил внимания на цветы и не понял
причины тревоги. Только подъезжая к Москве, голодной, грязной Москве осенних
месяцев 1918 г., я почувствовал острую неловкость: уместно ли теперь ездить
с цветами? И тут же понял тревогу Ленина: он именно эту неловкость
предвидел. Он умел предвидеть.
При следующем свидании я сказал ему: "Вы давеча о цветах спрашивали, а
я не сообразил в горячке свидания, какое именно неудобство вы имели в виду.
Только при въезде в город спохватился..." — "Мешочнический вид?" — живо
спросил Ильич и мягко засмеялся. Опять я уловил у него особенно
дружественный взгляд, как бы отражающий его удовольствие по поводу того, что
я понял его... Как хорошо, отчетливо, неизгладимо врезались в память все
черты и черточки свидания в Горках!
У нас бывали с Лениным острые столкновения, ибо в тех случаях, когда я
расходился с ним по серьезному вопросу, я вел борьбу до конца. Такие случаи,
естественно, врезывались в память всех, и о них много говорили и писали
впоследствии эпигоны. Но
стократно более многочисленны те случаи, когда мы с Лениным понимали
друг друга с полуслова, причем наша солидарность обеспечивала прохождение
вопроса в Политбюро без трений. Эту солидарность Ленин очень ценил.
11 апреля [1935 г.]
Болдвину кажется, что Европа — сумасшедший дом; разум сохранила только
Англия: у нее по-прежнему король, общины, лорды. Англия избегла революции,
тирании преследований (см. "го речь в Llandrindod)165.
По сути дела Болдвин ровно ничего не понимает' в том, что совершается
перед его глазами. Между Болдвином и Лениным, как интеллектуальными типами,
гораздо больше расстояния, чем между кельтским друидом и Болдвином... Англия
представляет собой лишь последнее отделение европейского сумасшедшего дома,
и весьма возможно, что это будет отделение без особенно буйных помешанных.
Перед последним лейбористским правительством, во время самых выборов, к
нам на Принкипо приезжали Веббы, Сидней и Беатриса166. Эти
"социалисты" очень охотно признавали для России сталинский социализм в одной
стране. В Соед[иненных] Штатах они не без злорадства ждали жестокой
гражданской войны. Но для Англии (и Скандинавии) они сохраняли привилегию
мирного, эволюционного социализма. Чтоб дать место неприятным фактам
(Окт[ябрьская] рев[олюция], взрывы классовой борьбы, фашизм), и в то же
время сохранить свои фабианские предрассудки и пристрастия, Веббы создали
для своего англосаксонского эмпиризма теорию "типов" социального развития, и
для Англии выторговали у истории мирный тип. С. Вебб как раз готовился в те
дни получить от своего короля титул лорда Пасфильда, чтоб в качестве
министра его величества мирно перестраивать общество*. Конечно, Веббы ближе
к Болдвину, чем к Ленину. Я слушал Веб-бов как выходцев с того света, хотя
это очень образованные люди. Они, правда, хвалились тем, что не принадлежат
к церкви.
* Вспоминаю как курьез С Вебб сообщил мне, с особым подчеркиванием, что
имел возможность уехать из Англии на неск[олько] недель только потому, что
его кандидатура не выставлена. Он явно ждал от меня вопроса: почему? чтоб
сообщить о предстоящем его возведении в лорды Я по глазам видел, что он ждет
вопроса, но воздержался, чтоб не совершить какой-либо неловкости: история с
лордом мне и в голову не приходила, я думал скорее, что Вебб, по старости,
отказался от активной политической жизни и, естественно, не хотел углублять
этой темы Только позже, когда образовано было новое министерство, я понял, в
чем дело автор исследований о промышленной демократии с гордостью предвкушал
звание лорда.
14 апреля [1935 г.]
В Stresa167 три социалистических перебежчика: Муссолини,
Ла-валь168 и Макдональд представляют "национальные" интересы
своих стран. Наиболее ничтожным и бездарным является Макдональд. В нем есть
нечто насквозь лакейское, даже в фигуре его, когда он разговаривает с
Муссолини (см. газетные клише)169. Как характерно для этого
человека, ...
