Л.Д.Троцкий. Архив в 9 томах: Том 5
страница №6
...ствовало себя частьюинтернационального целого и подходило к вопросам иностранной оппозиции под
углом зрения ее внутренних потребностей и задач.
3. Вы утверждаете в вашем письме, что в ваших изданиях не было ни
одного заявления — "за 1929 год" — о том, что русская оппозиция "идет
недостаточно далеко" (упрек, который нам сотни раз делали д[емократические]
ц[ентралисты]. Оговорку насчет 1929 года вы делаете, очевидно, потому что 21
декабря 1928 года вы в "Фане дес Коммунизмус" (N 51) обвиняли меня в том,
что я слишком медленно оцениваю темп сползания советской власти, и тут же
провозглашали, что "оптимистические мысли" моей статьи "На новом
этапе"217 уже превзойдены. Дело шло в этой статье именно о
термидоре. Дальнейшее развитие, вопреки вашей позиции, доказало способность
пролетариата в целом и пролетарского ядра партии, в частности, вынудить
центристский аппарат к длительному левому зигзагу. Именно возможность этого
сдвига учитывала моя статья, тогда как ваша полемика против меня этого не
предвидела, оказалась ошибочной и потому действительно давно "превзойдена".
Правда, вы можете сказать, что это было написано за 10 дней до 1929
года. Но разве вы в 1929 году отказались от того, что писали в 1928 году?
Однако и насчет 1929 года ваше утверждение совершенно ошибочно. В номере
"Фольксвилле" от 16 февраля имеется под видом "рабочей корреспонденции"
небольшая статья, специально посвященная противопоставлению линии Урбанса
линии Троцкого (причем под именем Троцкого фигурирует русская оппозиция).
Наконец, в номере "Фольксвилле" от 18 мая 1929 г. говорится, что
формулировки Троцкого относительно положения в советской республике (тот же
вопрос о термидоре) "не идут достаточно далеко". Как же вы могли сами забыть
то, что совсем недавно писали? Если бы у меня было больше времени, я бы мог
найти и другие подобные цитаты или, что еще хуже, замаскированные или
полузамаскированные намеки. Разумеется, никто не может оспаривать ваше право
расходиться с русской оппозицией вообще, с Троцким, в частности. Но это надо
делать ясно, точно, открыто, не прибегая к уловкам и недоговоренностям. Не
забывайте, что дело идет об основных вопросах оппозиционной политики.
4. Уместна ли, товарищи, та игра, которую вы занимаетесь в письме на
тему о том, читал я или не читал "Фольксвилле"? Да, 5 июня я вам писал, что
недостаточно еще ознакомился с "Фольксвилле". Это было как раз в тот момент,
когда я знакомился с вашим изданием — не от случая к случаю, а более
основательно, по отдельным вопросам. 13 июня и 24 августа218 я
уже формулировал в своих письмах общую оценку вашей линии. Неужели же вы
думаете, что для этого недостаточно месяца, даже одной только недели? Из
настоящего моего письма вы во всяком случае можете убедиться, что я тверже
знаю, что писала ваша газета в 1929 году, чем сама редакция.
5. Ваши выпады против тов. Франка совершенно неуместны и представляют
собою попытку выместить на тов. Франке те настроения, которые, в сущности,
должны были быть вами направлены по моему адресу. Право же, это было бы
откровеннее и лучше. Я никогда не пишу на основании того, что мне
рассказывают "секретари", как вы это изображаете. За то, что я пишу, я
отвечаю. Что касается тов. Франка, то он самостоятельно подверг критике
"Фольксвилле" в связи с днем 1 Мая. Он сделал это в форме частного письма,
очень спокойного и товарищеского по тону. Урбанс обрушился на него
совершенно не в товарищеском тоне. На основании одного этого примера можно
без труда представить себе, какие методы применяются тов. Урбансом по
отношению ко внутренней критике вообще.
6. Вы пишете, что готовы очень охотно принять мою помощь в деле
выработки, исправления и уточнения позиции Ленинбунда. Дело идет,
разумеется, не обо мне одном. Я говорил о необходимости установления более
правильных отношений с русской и международной оппозицией в целом. Но должен
прямо сказать, что личный мой опыт категорически опровергает ваши столь
дружественные слова. Примеров так много, что я затрудняюсь только в выборе.
а) Еще находясь в Алма-Ате219, я написал (в очень осторожном
и дружеском тоне) статью против некоторых заявлений тов. Убранса, которые не
могли быть истолкованы иначе, как предложение блока Брандлеру. Об этой
статье члены Ленинбунда не узнали в свое время ничего. Несколько месяцев
тому назад, когда я был уже в Константинополе, статью мою напечатал
Брандлер. Только после этого она появилась в "Фольксвилле". Разумеется, это
можно было бы объяснить случайностью. Но, к сожалению, целый ряд случаев,
имевших место за последнее время, показывает, что дело идет не о
случайности, а о системе.
б) Правление Ленинбунда в свое время истолковало наше требование
тайного голосования в партии в духе общедемократических свобод. В небольшом
письме, без какой бы то ни было полемики я разъяснил действительный смысл
нашего требования. Письмо мое появилось в других оппозиционных изданиях, но
"Фольксвилле" не печатало его. Только в результате длинной полемической
переписки письмо мое появилось на страницах "Фольксвилле" спустя много
недель после того, как было получено редакцией.
в) Кампанию по поводу моей высылки руководство Ленинбунда вело в духе
газетной сенсации. По поводу этого характера агитации товарищи в разных
странах вполне справедливо выражали недоумение. Приципиальных выводов из
всей кампании "Фольксвилле" не сделал. Я написал специально для
"Фольксвилле" (или для "Фане дес Коммунизмус") статью, в которой попытался
без малейшей полемики внести необходимые дополнения к кампании Ленинбунда.
Статья моя ("Урок, которого я не получил")220 была напечатана
почти во всех оппозиционных изданиях Европы и Америки — за вычетом изданий
Ленинбунда, для которых она была специально предназначена, так как речь в
статье шла именно о Германии. На мои запросы по этому поводу редакция мне
ответила, что этот вопрос в Германии более "не актуален". Я не мог этого
понять. С точки зрения политики сенсаций это, может быть, и объяснение, но с
точки зрения принципиальной пропаганды, которая должна составлять важнейшую
часть всей работы Ленинбунда, ответ тов. Урбанса мне показался прямо-таки
невероятным.
г) Но есть один случай, который превосходит все остальные и сам по себе
достаточен для характеристики методов редакции Ленинбунда. 12 июня я послал
тов. Урбансу статью-письмо "Еще раз о Брандлере"221. В этой
статье я в первый раз открыто сказал для печати, что далеко не во всем
согласен с руководством Ленинбунда. Считаю, что, как активный сотрудник
изданий Ленинбунда, я имел право, вернее сказать, обязанность — по
отношению к русской и международной оппозиции — отметить свои расхождения с
руководством Ленинбунда. Как же поступило это последнее? Оно просто-напросто
исказило мою статью. Оно напечатало ту ее часть, которая была направлена
против Брандлера, но выпустило те параграфы, которые были посвящены критике
Ленинбунда. Редакция выпустила в моей статье следующий абзац:
Я этим ни в малейшей степени не беру под защиту политику Маслова и
других. В 1923 году словесный радикализм Маслова был связан с такой же
пассивностью, как и у Брандлера. Не понимая азбуки вопроса, Маслов пытался
высмеять мое требование намечения срока восстания. На V конгрессе он все еще
считал, что революция идет вверх. Другими словами, в самых основных вопросах
он разделял ошибки Брандлера, сервируя их под соусом ультралевизны. Но
Маслов пытался учиться, пока не плюхнулся в болото капитулянтства. Другие
бывшие ультралевые кое-чему научились. Я совсем не беру на себя
ответственности за линию "Фольксвилле" в целом. Там и сейчас немало отрыжек
прошлого, т. е. сочетания оппортунистических тенденций с ультралевыми. Но
все же эти товарищи многому научились, и многие из них показали, что
способны учиться и дальше. Наоборот, Брандлер-Тальгеймер222
сделали гигантский шаг назад, возведя свою революционную слепоту в
платформу.
Почему вы выкинули эти строки? Может быть, из экономии места? Или чтобы
более ярко показать, как охотно вы идете навстречу критике? Если редакция
так поступает с моими статьями, нетрудно себе представить, как она
обращается с критическими статьями членов вашей собственной организации.
Статья была вами названа "Из письма Троцкого" для того, чтобы таким
наивным образом прикрыть произведенную вами непозволительную операцию,
которую я не хочу назвать ее настоящим именем. Вы имели, уважаемые товарищи,
формальное право не напечатать мою статью вовсе. Вы имели и формальное и
политическое право выступить против этой статьи с самой решительной
полемикой. Но вы не имели никакого права — ни политического, ни формального
— искажать перед немецкими рабочими мое отношение к оппозиционным
группировкам.
д) Вы перепечатывали в свое время мою критику программы Коминтерна. Но
и здесь вы выбрали вещи для вас нейтральные, обходя наиболее острые вопросы.
Так, вы не привели из второй главы то, что сказано о Пятом конгрессе и обо
всем ультралевом зигзаге 1924-[19]25 гг.223, который причинил
Коминтерну неисчислимые бедствия. Если вы с моей критикой не согласны, вы
должны были открыто выступить против нее. Вы же просто обошли один из
важнейших вопросов в развитии Коминтерна, касающийся вашего собственного
вчерашнего (и не только вчерашнего) дня. Так нельзя воспитывать
революционные кадры в духе марксизма.
Равным образом, вы не привели из третьей главы того, что я говорю о
перманентной революции в применении к Китаю. Между тем, я доказываю там, что
теория перманентной революции — если оставить в стороне потерявшие значение
полемические эпизоды давнего прошлого — полностью совпадает с самой
сущностью ленинизма. Вы обошли и этот вопрос, основной для всего Востока, а
значит, один из важнейших для Интернационала.
Никогда нельзя знать, с чем вы согласны, и с чем не согласны.
е) В настоящее время "Фане дес Коммунизмус" в течение долгого ряда
недель отводит добрую треть своего скудного объема огромным статьям Радека,
Смилги и Преображенского, направленным против русской оппозиции и против
меня в особенности. Статьи эти были присланы за границу в целях информации.
Если бы тов. Урбансу было свойственно элементарное чувство солидарности с
русской оппозицией, он бы прежде всего прислал мне эти статьи (тем более,
что они для меня и были предназначены). Это дало бы возможность своевременно
ответить на некоторые дополнительные доводы капитулянтов. Тов. Урбанс
поступил иначе. Он печатает статьи капитулянтов, направленные против русской
оппозиции, вызывая общее недоумение читателей, которые не посвящены в
специальные расчеты и комбинации тов. Урбанса. Почему, в самом деле, эти
статьи, которым место в органах Тальгеймера и Брандлера, печатаются из
недели в неделю в органах Ленинбунда? Единственное мыслимое политическое
объяснение таково: редакция пытается руками Радека и компании подорвать
руководство русской оппозиции, не беря на себя при этом прямой
ответственности.
ж) Этим, однако, дело не исчерпывается. Я не буду останавливаться на
менее существенных моментах. Но я не могу пройти мимо вопроса о
"Trotzky-Hilfe"224. С самого приезда в Константинополь вопрос об
этой организации стал для меня предметом беспокойства. Я написал тов.
Убрансу ряд писем, в которых разъяснил ему, что, если бы я испытывал
материальную нужду, то, разумеется, не видел бы решительно ничего
неправильного в такого рода добровольных сборах среди рабочих, при условиии,
разумеется, полной гласности этих сборов и строгой отчетности. Но, так как я
надобности в помощи не имел, то собранные деньги должны были либо быть
возвращены тем, которые их внесли, либо должны были быть обращены с общего
согласия и совершенно открыто на другие цели.
Я предложил направить собранные средства на помощь арестованным и
сосланным русским оппозиционерам и их семьям. Соответственное письмо мое
было опубликовано позже в ряде изданий, в том числе и в "Фольксвилле". Тов.
Убранс ответил на одно из моих напоминаний письмом, в котором сквозила нота
прямого возмущения. Вот что он писал мне 11 мая:
"Какие фактические обвинения или подозрения доведены до вашего сведения
о "Троцки-Гильфе" и ее сборах? С какой стороны идут эти обвинения или
заподозривания? Я считаю абсолютно необходимым, чтобы эти вопросы были
выяснены... Я держусь одного с вами мнения, что часто обманывавшееся доверие
рабочих не терпит, чтобы в каком бы то ни было направлении оставались
неясности..."
Эти слова меня успокоили. Но, увы, лишь на короткое время. Никаких
отчетов о собранных и израсходованных суммах опубликовано не было, несмотря
на все дальнейшие настояния. Разумеется, о личных злоупотреблениях не может
быть и речи. Но как опровергнуть утверждения, что деньги израсходованы на
нужды Ленинбунда?
7. Можно возразить, что вопрос о фонде, как он ни важен сам по себе, не
имеет прямого отношения к рассматриваемым разногласиям. Но такое возражение
будет поверхностным. Дело у нас идет на сей раз не только о принципиальной
линии Ленинбунда, чему я посвятил свое первое письмо, но и об
организационных методах его руководства. Не трудно показать, что одно тесно
связано с другим. Марксистская установка предполагает прежде всего
правильное отношение к массе, к классу. Отсюда вытекает требование
революционной лояльности. Мы не знаем нравственных норм, стоящих над
обществом и над классом. Но мы очень хорошо знаем те требования
революционной морали, которые вытекают из потребностей борьбы пролетариата.
Величайшее проклятие сталинизма в том, что он покупает свои успехи ценою
разрушения внутренних связей пролетарского авангарда и тем подготовляет
катастрофы, в которых может погибнуть нечто большее, чем сталинская
бюрократия.
Но политическая нелояльность не есть черта лишь сталинского аппарата.
Сектантское отношение к массе также заключает в себе стремление перехитрить
класс, перехитрить историю при помощи ловких ходов и махинаций, что всегда
связано с нарушением требований революционной лояльности. Политические
руководители, которые готовятся к длительной борьбе за завоевание
пролетарского авангарда, никогда не позволили бы себе такого рода
небрежности в вопросе, остро затрагивающем доверие масс.
Для меня история с фондом, как и, например, история с искажением моей
статьи, представляют собою в одинаковой степени проявления неправильного
отношения к рабочему, к читателю, к массе.
Повторяю: нелояльность не есть монополия Сталина. Рядом с ним
действовал Зиновьев, который создал в своем роде целую школу. Маслов и Фишер
были, несомненно, наиболее выдающимися представителями этой школы. Ее чертой
является моральный цинизм, не останавливающийся перед фальсификацией,
подделкой цитат, клеветой как методами борьбы за влияние на массы.
Бюрократия Коминтерна глубоко развращена такими методами. Оппозиция должна
вести против них непримиримую борьбу — прежде всего в своей собственной
среде.
Этим я вовсе не хочу сказать, что люди, прошедшие школу Зиновьева, тем
самым навсегда осуждены. Разумеется, нет. Можно с сектантского и
авантюристского (или полусектантского, полуаватюристского) пути перейти на
марксистский и пролетарский. Дело в конце концов решается правильностью
линии, правильностью перспективы, правильностью революционных методов.
Отвлеченная нравственная пропаганда, оторванная от политики, просто смешна,
чтобы не сказать глупа. Но можно и должно требовать, чтобы методы и приемы
соответствовали цели. Этого мы и требуем.
8. Вопрос о фонде имеет не только указанное выше принципиальное, но и
практическое значение. Никогда, может быть, за всю историю революционной
борьбы (если не считать Китая) революционеры не были поставлены в столь
тяжкие условия, как те, в которых находятся оппозиционеры в советской
республике. Степень их бытовой изоляции и материальной нужды не поддаются
описанию. Никогда ничего подобного не бывало и не могло быть при царизме.
Это тоже одна, и притом немаловажная, причина капитулянтского поветрия.
Одним из необходимых способов борьбы против сталинской бюрократии
является сейчас материальная поддержка преследуемых оппозиционеров. Это есть
прямая обязанность интернациональной оппозиции. Между тем эпизод с
"Троцки-Гильфе" совершенно закрыл нам этот путь. Мы не имеем больше
возможности апеллировать к рабочим, доверием которых в этом вопросе уже
злоупотребили. Мыслимо ли терпеть дальше такое положение?
9. Ваше письмо изображает дело так, как если бы вы желали моего
содействия, а я в нем отказывал. Выше уже показано, что дело обстояло
наоборот. Об этом, в частности, ярко свидетельствуют и те обстоятельства,
которые непосредственно вызвали ваш последний ответ. О вопросах, которых он
касается, я вам писал не раз. 13 июня я настаивал на скорейшем свидании. Вы
мне ответили согласием. Но совершенно так же, как и в ряде других случаев,
ваше обещание вовсе не означало, что вы действительно собираетесь
предпринять шаги для его выполнения. Вы просто-напросто замолчали. На мои
письменные вопросы вы не ответили. Прошло почти три месяца, и лишь после
того, как я копию моего письма вам от 24 августа разослал другим группам
интернациональной оппозиции, вы мне ответили письмом, которое я подвергаю
здесь разбору.
10. На вашу принципиальную полемику о термидоре и характере советского
государства, перенесенную вами в печать, я отвечаю брошюрой, которая должна
выйти в ближайшем времени в свет на нескольких языках225. Вопросы
не таковы, чтобы тут можно было мириться с недомолвками. Вся международная
оппозиция должна рассмотреть, обсудить, продумать, продискутировать эти
вопросы со всей необходимой широтой. Каждая оппозиционная ячейка должна
принять в этом обсуждении непосредственное участие, имея в своем
распоряжении все необходимые документы и материалы. Таково элементарное
требование, против которого, вы, надеюсь, не только не будете возражать в
принципе, но которому (а это важнее) вы не будете противодействовать
практически.
11. Здесь я о программных вопросах сделаю лишь несколько дополнительных
замечаний.
Моя брошюра написана до получения мною вашего последнего письма и до
появления последней теоретической статьи в "Фане дес Коммунизмус". И статья,
и письмо свидетельствуют, скорее, о том, что в брошюре взят слишком "мирный"
тон. После полушагов назад редакция приступила к теоретическому "углублению"
вопроса и к прямому искажению марксовой теории государства, которую от
искажений защищал Ленин. У вас выходит, будто русское государство при
Керенском не было буржуазным государством, притом буржуазно-империалистским,
и будто советская республика при Сталине является не пролетарским и не
буржуазным государством. Все это чудовищно с начала до конца, и я себя
спрашиваю с тревогой: куда заведет вас эта линия, если вы будете и впредь
упорствовать на ней?
12. Предлагая русской оппозиции программу демократических свобод в
целях превращения русской оппозиции в самостоятельную политическую партию,
вы прибавляете: "Это требование не имеет ничего общего с требованием второй
революции". Эти поразительные слова, которые вы дважды повторяете,
свидетельствуют о том, что вы не желаете сводить концы с концами. Если
признать ВКП безнадежной, если отказаться от завоевания ее пролетарского
ядра (а завоевать его и значит завоевать партию); если противопоставить ВКП
вторую партию под лозунгами демократии, — то ведь это и значит открыть
борьбу за власть не только помимо ВКП, но и против ВКП. Каким же иным
образом можно бороться за власть, как не путем второй революции? Или же вы
думаете, что можно быть самостоятельной партией, не борясь за власть в
государстве? Что все это значит? Где тут смысл? Его нет, товарищи. Вы не
додумали вопроса до конца. Именно поэтому вы питаете такое пристрастие к
недомолвкам и экивокам.
13. Ваше письмо заявляет неожиданно и как бы мимоходом, что аналогию с
термидором вы считаете "несчастной". Признаюсь, мне даже трудно понять
такого рода небрежное отношение к чужим идеям и к своим собственным. Русская
оппозиция пользуется аналогией с термидором уже в течение пяти лет.
Бухаринская школа доказывала "недопустимость" этой аналогии. Мы в ответ
подробно разъяснили, что отказываться от исторических аналогий значило бы
отказываться от использования исторического опыта вообще. Мы совершенно ясно
и точно определили в ряде документов, каково для нас реальное содержание
аналогии. Идея советского термидора вошла в международное употребление. Вы
сами пользовались ею десятки раз, хотя и неправильно. Теперь, когда вы
загнали себя в идейный тупик, вы заявляете неожиданно, что сама аналогия
является "несчастной". Можно ли дальше идти по пути путаницы?
К этому я должен прибавить еще, что Радек, который говорил и писал о
термидоре в течение 1926-[19]27 гг. сотни раз, в 1928 году неожиданно
усомнился в этой аналогии. Я ему ответил на это в особом документе, где еще
раз разъяснил марксистский смысл аналогии с термидором226. Этот
документ у вас есть. Вы даже обещали его напечатать: такое объявление
сделано было вами в "Фольксвилле". Вы прислали мне номер "Фольксвилле" с
этим объявлением, отчеркнув его синим карандашом. Тем не менее документ мой
против Радека так у вас и не появился. Зато появился очень обширный документ
Радека против меня.
По существу вопроса о термидоре, т. е. о том, является ли аналогия с
термидором счастливой или несчастной, я предпочитаю высказаться в печати.
14. В заключение я хотел бы обратить ваше внимание на обстоятельство,
имеющее решающее значение.
Вы пишете в ваших изданиях об СССР, Коммунистическом Интернационале и
германской компартии так, как если бы все это было для вас совершенно чужое
дело. Вы исходите из того, что советская республика непоправимо погибла, что
погиб Коминтерн и с ним германская компартия, что все остальные
оппозиционные организации идут недостаточно далеко и что вам одним надо все
строить на новом месте. Вы не всегда выражаетесь так, иногда, особенно под
влиянием критики, вы делаете оговорки в противоположном направлении. Но
основа вашего настроения именно такова. Это сектантская основа. Она может
погубить Ленинбунд.
Никто не может предсказать, какие организационные формы примет
дальнейшее развитие Коминтерна и отдельных его партий, какие будут расколы,
блоки и проч., т. е. какими конкретными путями пролетарское ядро компартий
будет освобождаться от центристской бюрократии и создавать для себя
правильную линию, здоровый режим и хороший штаб. Но одно ясно: для
Ленинбунда поворачиваться спиной к компартии еще опаснее, чем для компартии
поворачиваться спиной к профессиональным союзам. Думать, что вы можете
просто оттеснить компартию, противопоставляя ей себя на выборах и проч., это
по крайней мере для обозримого будущего — чистейшая утопия. Надо в первую
очередь добиться того, чтобы пролетарское ядро партии, в частности те
молодые рабочие, которые в результате преступно-авантюристских призывов
Тельмана вышли 1 мая на улицу, строили баррикады и умирали, — нужно, чтобы
эти пролетарские элементы поверили вам, захотели вас слушать и поняли, чего
вы хотите. А для этого нужно, что бы они на деле убедились, что вы им не
чужие. Весь ваш тон должен быть другой. Борьба с центризмом и авантюризмом
не должна смягчаться ни на иоту. Тут нужна полная непримиримость. Но совсем
иное дело в отношении партийной массы и идущих за партией миллионов рабочих.
Нужно найти правильный путь.
Когда полиция разгромила "Роте Фане", надо было, не скрывая
разногласий, выступить на защиту с бешеной энергией, не останавливаясь перед
закрытием "Фольксвилле", а идя сознательно на эту опасность. Вместо этого
редакция "Фольксвилле" печатала объявления в том духе, что так как "Ди Роте
Фане" закрыта полицией, то "Фольксвилле" теперь, слава богу, единственная
коммунистическая газета. Я не могу назвать это поведение иначе как
скандальным. Оно свидетельствует и о ложном отношении к партии, и о прямом
отсутствии революционного чутья.
15. Совершенно такой же характер имеют все ваши призывы к защите СССР.
Вы не отдаете себе отчета в международном значении вопроса. Ваши призывы
носят вынужденный и вымученный характер. Они рассчитаны не на то, что бы
поднять рабочих на защиту СССР, а на то, чтобы не слишком обидеть
"симпатизирующих" коршистов.
16. В Бельгии или в Америке, где официальная компартия очень слаба, а
оппозиция относительно сильна, оппозиционные организации могут вести
совершенно самостоятельную и независимую политику по отношению к официальной
партии, т. е. обращаться к массам через ее голову, поскольку им это вообще
доступно. Совсем другое дело в Германии, в значительной степени и во
Франции. Тут совсем иное соотношение сил. Оппозиция считает [своих членов]
сотнями или тысячами, официальные партии считают сотнями тысяч. С этим надо
сообразовать свою политику.
Вы считаете, что русской оппозиции нужны "демократические" лозунги,
чтобы скорее превратиться в партию. Я же считаю, наоборот, что вам надо
снять с себя слишком тяжеловесные доспехи партии и вернуться к положению
фракции. "Фольксвилле" в нынешнем своем виде не имеет будущего. На три
четверти он заполнен материалом ежедневной газеты, которой он, однако, не
заменяет. То, что вам необходимо прежде всего, — это хороший, серьезно
подготовленный еженедельник, способный действительно воспитывать кадры
марксиста-революционера. Вопрос о ежедневной газете может встать только на
следующем этапе.
Некоторые выводы:
1. Рассматриваю ли я поведение руководства Ленинбунда как разрыв? Нет.
Но я вижу в этом поведении опасность разрыва. Мне кажется, кроме того, что
некоторые товарищи в составе руководства Ленинбунда сознательно ведут курс
на разрыв.
2. Я не только не собираюсь им содействовать, но, наоборот, считаю
необходимым всеми средствами предупредить разрыв, который нанес бы серьезный
удар международной оппозиции, а для Ленинбунда означал бы перспективу
национального и сектантского перерождения.
3. Каким образом можно противодействовать этой опасности? Гласным и
широким обсуждением, честной дискуссией. Без торопливости. Без стремления
перехитрить друг друга.
4. Надо открыто признать, что даже в руководстве Ленинбунда есть
меньшинство, которое в спорных вопросах стоит на точке зрения русской
оппозиции, а не тов. Урбанса и его единомышленников. Это меньшинство должно
получить возможность высказывать свои взгляды по спорным вопросам на
страницах "Ди Фане дес Коммунизмус".
5. В обсуждении вопросов должна принять участие международная
оппозиция. Издания Ленинбунда должны ее голос доводить лояльно до сведения
своей организации.
Только дискуссия, обставленная такими минимальными гарантиями партийной
демократии, способна предотвратить опасность раскола в Ленинбунде или
разрыва Ленинбунда с важнейшими группировками международной оппозиции.
Я со своей стороны готов всеми средствами помочь мирному и
дружественному изживанию разногласий. Настоящее мое письмо преследует именно
эту цель и никакой иной.
Л.Троцкий
19 сентября 1929 г.
[Письмо Г.И. Мясникову]
Уважаемый товарищ Мясников,
В вашем письме от 24/VIII/1929 есть ряд недоразумений.
1. Я переслал в Берлин вашу рукопись с просьбой передать ее вашим
политическим друзьям для переписки и прислать мне затем одну из копий.
Никаких дальнейших сведений я не получал. Возможно, что произошло какое-либо
недоразумение. Сегодня же я пишу об этом Пфемферт. Что она задерживает
рукопись "по прямому моему указанию" — это совершеннейший вздор. Во всяком
случае, я ей сегодня же пишу, чтобы она передала немедленно рукопись
Румынову.
2. Никогда и никому я не писал, чтобы из Берлина вам не посылали денег.
Это прямой вымысел.
3. Никогда и никому я не писал, что вам из Константинополя послано 500
марок. Это третий вымысел, под которым, как и под двумя предшествующими, нет
и тени основания.
4. Жалобы ваши на то, что отсутствие моего предисловия задерживает
опубликование брошюры, совершенно неосновательны. Я никогда не обещал
предисловия. Да и как мог я обещать предисловие к брошюре, которую я не
читал? Я удивлялся, почему нет копии из Берлина, но решил, что, очевидно, вы
и ваши друзья остановились на каком-либо другом плане. Только и всего.
Ваши соображения насчет того, что не нужно "недомолвок" и "полугодового
размышления", как видите, совсем неуместны. Какие у меня могут быть мотивы
для недомолвок? Если вы подумаете, то убедитесь, что таких мотивов у меня
быть не может.
С товарищеским приветом
[Л.Д.Троцкий]
19/9/[19]29
[Письмо Р.Т. Адлер]
23 сентября 1929 г.
Дорогая Раиса Тимофеевна!
Я получил из Берлина извещение, что вы не имели возможности перевести
последнюю часть моей брошюры. Это не беда, так как перевод полностью
произведен уже в Берлине и брошюра скоро должна выйти. Я очень вас прошу
немедленно же переслать русскую рукопись в Америку тов. Истмену по
указанному ниже адресу. Только что мне сообщили, что вас уже просили вернуть
рукопись обратно в Константинополь. Если это сделано, то мы пошлем ее отсюда
сами в Америку. Если же рукопись еще у вас, то очень прошу вас сейчас же
отправить ее тов. Истмену.
От вас давно не было никаких вестей. Объясняю это летним временем.
Очень был бы рад узнать, что в Вене делается и делается ли что-нибудь,
точнее сказать, предполагается ли что-нибудь делать, начиная с осени.
Насколько я понимаю по письму американского газетного агентства, Neue
Freie Pressе227, как впрочем и другие газеты, печатают под видом
моей автобиографии жалкие кусочки и огрызки. Боюсь, нет ли прямых искажений.
Книга, впрочем, скоро выйдет в полном виде.
Получается ли в Вене наша новая еженедельная французская газета "Ля
Веритэ"?
Мы здесь до сих пор не знаем, заняла ли ваша группа официальную позицию
по вопросу о советско-китайском конфликте и о тех разногласиях, какие
возникли в среде интернациональной оппозиции.
[Л.Д.Троцкий]
[Письмо А. Монтегю]
Принкипо, 23 сентября 1929 г.
Дорогой товарищ Монтегю!
Я вам не отвечал так долго в силу стечения ряда неблагоприятных
обстоятельств: я остался временно без иностранных сотрудников, а русская моя
сотрудница была в отпуску. Писать же большое письмо от руки — трудно и
требует слишком много времени.
Сперва о деловых вопросах.
Я сейчас от русского книжного рынка совершенно оторван и в настоящий
момент не могу, к сожалению, дать вам никаких советов. Но я напишу своему
младшему сыну, который более или менее следит за новинками русской
литературы и через него смогу получить все наиболее выдающееся. Я сделаю это
тем охотнее, что я и моя семья будут рады возобновить таким образом свою
связь с текущей русской литературой.
Теперь о Вашем предложении насчет Англии. Разумеется, я по-прежнему
стремлюсь изо всех сил перебраться в Англию, как по соображениям здоровья,
так и по соображениям работы. Ваш план в общем я считаю приемлемым и
осуществимым. Любая комиссия любых врачей признает необходимость медицинской
помощи. Я думаю также, что со стороны турецкого правительства можно было бы
получить заявление о его готовности принять меня обратно по окончании моего
пребывания в Англии. Но я мог бы решиться обратиться к турецкому
правительству с соответственным вопросом лишь в том случае, если бы был
абсолютно уверен в том, что британское правительство даст мне визу. В
противном случае я рисковал бы попасть в очень невыгодное и неблагоприятное
положение. Вы понимаете, что если бы после моего соответственного запроса у
турецкого правительства британское правительство отказало бы мне все же в
визе, то мое положение в Турции несомненно ухудшилось бы. Вот почему я могу
решиться на обращение к турецким властям лишь в том случае, если доступ в
Англию мне будет обеспечен заранее.
Благожелательные заверения отдельных министров за кулисами дают, вообще
говоря, очень мало. Вы знаете, как было дело в Германии: не только президент
рейхстага228, но и ряд министров высказывались в частных беседах
вполне положительно. А кончилось тем, что мне отказали в визе.
Вот почему я прошу вас произвести более серьезную и точную разведку.
Думаю, что в этом деле может быть полезен Пэтон229, секретарь
Независимой рабочей партии230, от которого я получил даже
формальное приглашение прочитать доклад в летней школе Независимой рабочей
партии, — до такой степени Пэтон не сомневался в том, что я получу визу. И
в дальнейшем Пэтон предпринял ряд шагов, чтобы добиться визы от своих
министров. Во всяком случае, в информации он вам не откажет.
Я вам очень благодарен за то, что вы уже написали о себе с некоторой
подробностью. Это для меня не только интересно, но и поучительно, так как
приоткрывает для меня некоторый уголок английской жизни, с которой я слишком
мало знаком. Между тем судьба Англии интересует меня сейчас в высшей степени
— наряду с развитием Америки.
То, что печатается в "Обсервер"231, — это не автобиография,
а короткие выдержки, сокращенные американским агентством для газетных
потребностей. Автобиография представляет собой большую книгу, в
пятьсот-шестьсот страниц, которая должна в октябре выйти в Нью-Йорке у
Скрибнера и одновременно в Берлине и в Париже. Я, разумеется, пришлю вам
немедленно эту книгу по выходе ее в свет.
Кстати: вы, надеюсь, получили мою французскую книгу, которая
представляет собой скорее сборник документов, чем книгу232.
Теперь хочу перейти к политическим вопросам. Вы совершенно правы, что
очень трудно высказываться об этих вопросах в письме, когда слишком мало
знаешь собеседника, т. е. когда не было предварительных длинных разговоров.
Если бы ваши деловые поездки дали вам возможность остановиться по пути в
Константинополе, я был бы очень рад видеть вас своим гостем и завязать таким
образом личное знакомство, которого переписка заменить, разумеется, не
может. Но в ожидании этого приходится все же сделать попытку объясниться
путем переписки.
Вы говорите много интересного и правильного относительно британского
эмпиризма, склонности к компромиссам и проч. Несомненно, что эта
национальная традиция, в которой резюмируются навыки и приемы господства
британской буржуазии, представляет собою в высшей степени важный момент в
политике. Кто в практической работе не принимал бы в расчет этой инертной
национальной традиции, тот непременно рисковал бы расшибить себе нос. Но
решает все же не сила национальной инерции и психологической традиции, а
сила экономических факторов. В истории бывало уже не раз, что чем
консервативнее была традиция существующего режима, тем катастрофичнее он
обрушивался в конце концов под ударом экономических сил.
Недавно я читал передовицу Times а по поводу угольной промышленности и
ее проектируемого объединения. Консервативная газета пишет, что на пути
этого объединения стоят навыки и традиции английских промышленников, т. е.
"индивидуализм", "независимость" и проч. Эти "великие" традиции британской
буржуазии "Таймс" называет мертвым фактором. Даже "Таймс"! В то же время он
признает, что эти мертвые факторы представляют очень большую силу
сопротивления, препятствуя реорганизации английской промышленности. К этому
надо только прибавить: но именно поэтому процесс реорганизации будет
происходить гораздо более болезненно, остро и катастрофично. То же самое --
в более широком масштабе — приходится сказать обо всей английской
общественной жизни. Эмпиризм, индивидуализм, консерватизм, дух компромисса
— это могущественная сила, но мертвая. Английский политический эмпиризм
представляет собою застывший продукт тех эпох, когда Великобритания шаг за
шагом завоевывала господство над миром и поддерживала это господство при
помощи мер, соответствовавших изменчивой обстановке каждого дня.
Но сейчас от объективных предпосылок британского эмпиризма не осталось
ничего. Истерика Сноудена в Гааге есть смешная попытка вернуть то, чего
вернуть нельзя. Уравнение флота Великобритании и Америки233
означает полную и окончательную ликвидацию британского морского могущества.
Равные флоты к началу войны означают колоссальный перевес Соединенных Штатов
в случае войны, ибо они смогут обновлять и расширять свой флот под огнем
несравненно быстрее, чем Англия. Этим я не хочу сказать, что война будет
завтра или послезавтра. Но перспектива уничтожающего преимущества Америки
над Великобританией, даже в военно-морской области, будет отныне тяготеть
над политикой Англии и над всей ее общественной мыслью. А это значит --
конец эмпиризму. Обобщения, широкие идеи и доктрины представляют оружие
слабого в борьбе против сильного. До конца прошлого века Англия не нуждалась
в широких доктринах. Но уже конкуренция в Германии (плюс первая русская
революция234) вызвали к жизни Рабочую партию. Эта партия насквозь
эмпирична — вы совершенно правы. Но сам факт ее существования есть все же
удар по национальной традиции и подготовка к еще большим ударам.
Рассуждая абстрактно (и, следовательно, неверно), можно сказать, что
Макдональд держит в своих руках единственную в своем роде историческую
возможность "мирным", "эволюционным", "демократическим" путем преобразовать
общественный строй Англии. Если бы Макдональд сейчас выдвинул смелую
программу преобразований, прежде всего национализации, и — встретив
сопротивление буржуазных партий — апеллировал бы со всей смелостью и
решительностью к стране, он, несомненно, обеспечил бы себе твердое
большинство, а, следовательно, и возможность мирной социалистической
эволюции, т. е. такой эволюции, при которой сопротивление эксплуататоров
сводится к минимуму и подавляется легальными средствами государственного
аппарата. Но вы понимаете, что это фантастическая перспектива. Ни на какую
радикальную программу Макдональд не способен. Его министерство закончится
жалким и позорным фиаско и станет неизбежно источником — не смягчения, а
обострения политических противоречий. Я вообще думаю, что именно благодаря
политике фабианцев Англия идет навстречу самым жестоким и бурным внутренним
потрясениям.
Конечно, можно спорить о том, каким темпом пойдут события, т. е.
наступит ли явный и очевидный, т. е. массовый переход количества в качество
через три года, через пять или десять. В этих пределах ошибки глазомера
возможны и неизбежны. Но ведь марксисты ведут политику дальнего прицела.
Этим мы и отличаемся от эмпириков.
Вы мне напоминаете, что я говорил о малой вероятности повторения
эксперимента рабоче-либеральной коалиции235. Если даже считать,
что это предсказание опровергнуто фактом нынешней полукоалиции (хотя надо
все-таки еще подождать развития событий), то этот факт все же не нарушает
основной линии прогноза. А главное, не надо забывать, что за время,
протекшее между моей книжкой236 и возникновением второго Рабочего
правительства в Англии237 разыгралась генеральная стачка, которую
я также предсказывал, ссылаясь на традицию чартизма. В 1925 году, когда я
писал свою книжку, я никак не думал, что генеральная стачка возникнет через
год. На этот раз темп оказался более быстрым, чем можно было рассчитывать.
Не надо ни на минуту забывать, что в Англии эмпиризма и компромисса всеобщая
стачка не с неба свалилась, а явилась результатом какой-то могущественной
внутренней тенденции развития. Эта тенденция в 1926 году вышла наружу, а
затем скрылась под почву. Но она не исчезла. Она существует. Молекулярным
путем она собирает силы. Она обнаружится на следующем этапе с новой силой.
Как же при таких условиях я могу согласиться с той мыслью, будто
марксисту в современной Англии нечего делать? Нет, с этим я согласиться
никак не могу. Разумеется, остается еще особая и большая область вопросов:
как подходить к задачам коммунистической политики? Какие применять методы,
какие выдвигать лозунги, куда перенести центр тяжести работы и проч., и
проч., и проч. Никаких готовых рецептов у меня, разумеется, нет, да их и не
может быть по самому существу дела. Эти методы можно вырабатывать, опираясь
не только на те основные исторические факторы, о которых я говорил выше, но
и на те вторичные традиционные, национально-консервативные и конъюнктурные
элементы и обстоятельства, о которых вы отчасти говорите в письме, и с
которыми я недостаточно знаком. Такую работу можно выполнять только
коллективно.
На поставленный вами вопрос "что делать?" в более узком смысле я
ответил бы так: поставить марксистский журнал, совершенно независимый от
нынешней компартии, разумеется. Этот журнал мог бы развиваться в
теоретическую лабораторию и в идейный арсенал для передовых элементов
английского рабочего класса. Журнал должен был бы быть теоретически
серьезным, но не академическим. Он должен был бы не только освещать общие
вопросы и перспективы, но и вмешиваться во все внутренние вопросы всех
социалистических организаций, прежде всего, разумеется, компартий.
На этом я пока кончаю. Буду очень рад продолжению и развитию нашей
корреспонденции.
За книжку немецкого социал-демократа об английской рабочей партии
большое спасибо. Читаю ее с интересом.
[Л.Д.Троцкий]
[Письмо сотрудникам "Бюллетеня оппозиции"]
ПИСЬМО238
Не для печати
Дорогие товарищи!
Посылаю вам при сем "Заявление"239 ссыльных и арестованных
оппозиционеров в ЦК и ЦКК. "Заявление" выработано товарищами Раковским, В.
Косиором240 и Окуджавой241. К заявлению присоединилось
до начала сентября уже около 400 оппозиционеров, разбросанных по 85-ти
ссыльным колониям и тюрьмам. В числе подписавшихся, кроме названных трех: Н.
Муралов, Б. Мдивани, Л. Сосновский, С. Кавтарадзе242, В.
Каспарова, Малюта243, В. Сибиряков, Ю. Солнцев244, М.
Лазько245, Рафаил, Н. Нечаев и другие. И. Н. Смирнов выступил со
своим проектом заявления, несущим, как нам сообщают, капитулянтский
характер.
Так как "Заявление" довольно обширно и не все оппозиционные издания
смогут его напечатать целиком, то я на полях отметил на всякий случай
наиболее важные места.
Одновременно с этим посылаю вам копию своего "Открытого
письма"246 товарищам, подписавшим указанное заявление, и прошу о
напечатании этого Открытого письма.
Но дело, мне кажется, не должно ограничиться одним лишь опубликованием
посылаемых документов. Вопрос слишком важный и может сыграть при правильной
политике с нашей стороны крупную роль в развитии как русской, так и
международной оппозиции.
Разумеется, относительно текста "Заявления" можно сделать ряд
критических замечаний. Некоторые из них я в положительной форме делаю в
своем Открытом письме. Нельзя забывать, что документ формулировался путем
переписки ссыльных и арестованных и представляет собой, как всегда в таких
случаях, компромисс между разными оттенками. Будут недовольные и справа, и
слева. Но надо уметь выделить основную идею документа. В момент острых
внутренних и внешних затруднений для СССР оппозиция требует для себя места в
партии, чтобы, согласно с своими взглядами, защищать дело международной
революции. В то время как из Коминтерна усиливаются перебежки в правую
оппозицию и прямо в социал-демократию, левая коммунистическая оппозиция
требует себе места в рядах Коминтерна и прежде всего в ВКП.
В чем состоит задача международной оппозиции по отношению к этому
важному шагу русской оппозиции? В том, чтобы использовать этот шаг для того,
чтобы разоблачить перед обманутыми рабочими-коммунистами ложь о
"пораженческом", "контрреволюционном" и проч[ем] характере оппозиции. Надо
использовать "Заявление", чтобы потрясти, расшатать и опрокинуть ту
перегородку, которую руководство Коминтерна воздвигло между членами
официальных компартий и левой оппозиции.
"Заявление" написано в очень осторожном тоне, который вытекает из
поставленной цели. Эта цель указана в двух заключительных строках совершенно
ясно: подписавшиеся хотят "завоевать сочувствие и поддержку партийной и
рабочей массы". Здесь дело идет о применении политики единого фронта по
отношению к официальным компартиям. Некоторые из подписавших заявление могут
еще отойти вправо, т. е. в сторону капитулянтов, когда получится ясный
заранее ответ сталинцев. Но столь же несомненно, что самый факт "Заявления"
будет широко обсуждаться в партийных ячейках, захватит многих революционных
рабочих, увеличит связи и влияние оппозиции в низах партии.
Некоторые ультралевые, пожалуй, увидят в "Заявлении" капитулянтский
шаг. Но если бы мы поддавались таким ультралевым, мы неизбежно превратились
бы в секту. Вот почему вопрос о "Заявлении", об его истолковании, о той
агитации, которую нужно вокруг него поднять, чтобы добраться до партийной
массы, — вопрос этот, думается мне, может получить для дальнейших
группировок в международной оппозиции не меньшее значение, чем
русско-китайский конфликт.
С приветом
Л.Троцкий
Константинополь, 25 сентября 1929 г.
О ПОЛИТИКЕ ЛЕВОЙ ОППОЗИЦИИ В ГЕРМАНИИ247
(Ответ гамбургскому члену Ленинбунда)
Дорогой товарищ!
Большое спасибо за ваше письмо. Оно мне очень многое дало. Прежде всего
оно меня укрепило в моей оценке той политики, которую ведет нынешнее
руководство Ленинбунда. Мне кажется, что по всем важнейшим вопросам наши с
вами взгляды совпадают.
1. Вы констатируете ослабление Ленинбунда. Разумеется, имеются
объективные причины, которые ведут одновременно к ослаблению коммунизма по
отношению к социал-демократии и к усилению правого крыла в коммунизме. Но вы
совершенно правы, когда одну из причин ослабления Ленинбунда видите в его
неправильной политике — в частности, по отношению к коммунистической
партии.
2. Ленинбунд должен чувствовать себя и действовать как фракция внутри
германского коммунизма, а не как самостоятельная партия. Выступление с
собственными кандидатами на выборах есть ошибка. Упорное повторение этой
ошибки разрушит Ленинбунд.
3. Вы перечисляете ряд случаев, когда вам на основе текущей борьбы
рабочих удавалось вынудить местную коммунистическую организацию делать те
или другие шаги и в то же время сблизиться с рядовыми членами официальной
партии. Это безусловно правильная политика. Левая коммунистическая оппозиция
должна в Германии проводить политику единого фронта по отношению к
официальной партии. Иначе оппозиция останется сектой и будет хиреть.
4. Разумеется, политика единого фронта заключает свои опасности, прежде
всего опасность незаметного примирения с ультралевым зигзагом и растворения
в центризме. Так, официальные компартии, проводя политику единого фронта с
социал-демократией, не раз сами сдвигались на социал-демократическую
позицию248. Но против этой опасности нельзя придумать
универсального рецепта. Нужна правильная теоретическая позиция, серьезная
интернациональная организация, режим демократии внутри оппозиции и проч.
5. Вы пишете, что некоторые из руководителей Ленинбунда рассуждают
следующим образом: так как социализм в одной стране невозможен; так как
европейская революция не стоит в порядке дел, то гибель Октябрьской
революции неизбежна, независимо от поликики ВКП. Замечательно, что сталинцы
давно уже изо всех сил стремились подкинуть русской оппозиции это чудовищное
рассуждение, которое оппозиция упорно отбрасывала ногой в сорную кучу. Кто
установил заранее сроки европейской революции? Кто заранее высчитал, сколько
лет диктатура пролетариата может продержаться в Советской республике при
правильной политике? Я этого не знаю. Для меня достаточно того, что
правильная политика в Советском Союзе может укрепить диктатуру пролетариата
и продлить ее изолированное существование на лишних три-пять-десять лет. Для
меня достаточно того, что правильная политика Коминтерна может приблизить
победу революции в Европе на три-пять или десять лет. А это и значит, что
диктатура в России может дожить до пролетарской диктатуры в Европе.
Обеспечить этот путь есть основная наша задача. Кто заранее решает, что она
невозможна, тот жалкий болтунишка, а не революционер.
6. Эти же самые теоретики говорят, по вашим словам, что Советская
республика должна перейти на положение "третьего государства", т. е.
"демократической диктатуры пролетариата и крестьянства". Другими словами,
эти господа видят в термидоре единственный выход. Разве это не ясно? "Третье
государство", т. е. не империалистическое и не пролетарское, есть
мелкобуржуазное государство. Но ведь термидор и означает опасность перехода
власти из рук пролетариата в руки мелкой буржуазии. Эта последняя могла бы,
разумеется, держать власть разве лишь в течение нескольких месяцев, вернее
же — недель. Третье государство было бы только коротким мостом к
фашистско-империалистской России.
7. Теоретики "третьего государства" прикрывают термидор именем
"демократической диктатуры пролетариата и крест...
