Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Три конца
страница №14
... нотой звучал все тот же чудный голос Аглаиды! За ней стояламастерица Таисья и плакала... Не было сердца у нее на Аглаиду, и она
оплакивала свою собственную слабость. Но что это такое? Голос Аглаиды
дрогнул и точно порвался. Она делала видимое усилие, чтобы "договорить"
канун до конца, но не могла, - лицо побледнело, на лбу выступил холодный
пот, и ангельский голос погас так же, как гаснет догорающая свеча.
Мастерица Таисья инстинктивно оглянулась назад, увидела стоявших рядом
смиренного Кирилла и старика Гермогена и сразу все поняла: проклятые
поморские волки заели лучшую овцу в беспоповщинском стаде... На них же
смотрел жигаль Мосей от своего балагана, и горело огнем его самосадское
сердце. На Крестовых островах набралось много поморцев, которые признавали
почивших здесь угодников. Гермогена избили на богомолье у могилки
о.Спиридония именно за то, что поморцы не признавали его, а здесь они
расхаживали, как у себя дома, и никто не смел их тронуть пальцем.
Вечером в Петров день мастерица Таисья с Нюрочкой потихоньку убралась
с островов, точно она скрывалась от какой неминучей беды.
IX
После страды семья Горбатых устроилась по-новому: в передней избе жил
Макар с женой и ребятишками, а заднюю занял старик Тит с женатым сыном
Фролом да с Пашкой. Домнушка очутилась, как говорила сама, ни на дворе, ни
на улице и пока устроилась в прежней избе вместе с Татьяной, благо мужья у
них дома появлялись только наездом. Между бабами, сбегавшимися опять на
одном дворе, постоянно возникали мелкие ссоришки, тем более что над ними не
было железной руки свекровушки Палагеи и они могли вздорить и перекоряться
от свободности. Татьяна все-таки отмалчивалась, а вздорила Домнушка с
Агафьей. Старик Тит не вмешивался в эти бабьи дела, потому что до поры до
времени не считал себя хозяином. Вместе с покосом кончилась и его работа, и
он опять почувствовал себя лишним человеком. Впрочем, у старика завелась
одна мысль, которая ему не давала покоя: нужно было завести помаленьку
коней, выправить разную куренную снасть - дровни, коробья, топоры; лопаты,
а там, благословясь, опять углепоставщиком сделаться. Работа своя,
привычная, а по первопутку, гляди, большак Федор из орды воротится, тогда
бы Тит сам-четверт в курень выехал: сам еще в силах, да три сына, да две
снохи. А в дому пусть Макар с Артемом остаются. Мало-замало можно бы в
Туляцком конце дворишко-другой присмотреть, чтобы в отдел уйти. У добрых
людей сыновей выделяют, а тут самому приходится уходить.
Основанием для всех этих соображений служило заготовленное в страду
сено. По хозяйству Макара его хватит с лишком, - всего одна коровенка, две
лошади да пять овец. Одна лошадь у Макара устарела для езды по лесу, и он
все хотел променять ее, чтобы добыть получше, - вот бы и лошадь осталась,
кабы Макар прямо купил себе новую. Другую бы можно было справить из
задатка, когда стали бы в конторе подряд брать, а третью прихватили бы в
долг. На трех-то лошадях можно вывезти коробьев двести угля. Теперь Тит
берег сено, как зеницу ока, - в нем схоронено было все будущее разоренной
переселением в орду семьи. Кстати у свата Коваля жеребенок по третьему году
есть - поверит сват и в долг. Пока Фрол робил на домне, но все это было не
настоящее, не то, чего хотелось Титу. Главное, жаль было Титу отпускать на
фабрику Пашку: малыш как раз набалуется.
Своих хозяйственных соображений старый Тит, конечно, не доверял
никому, но о них чутьем догадалась Татьяна, сгоревшая на домашней работе.
Она с первого разу приметила, как жадничал на сене старик и как он
заглядывал на состарившуюся лошадь Макара, и даже испугалась возможности
того, что опять восстановится горбатовская семья в прежней силе. Ведь
старому Титу только бы уйти в курень, а там он всех заморит на работе:
мужики будут рубить дрова, а бабы окапывать землей и дернать кученки. А как
поднимется Тит, тогда опять загонит всех снох под голик, а Татьяну и совсем
сморит.
- Ишь, старый пес, чего удумал! - удивлялась Домнушка, когда Татьяна
объяснила ей затаенные планы батюшки-свекра. - Ловок тоже... Надо будет его
укоротить.
- И то надо, а то съест он нас потом обеих с тобой... Ужо как-нибудь
поговори своему солдату, к слову замолви, а Макар-то прост, его старик как
раз обойдет. Я бы сказала Макару, да не стоит.
Подстроив Домнушку, Татьяна при случае закинула словечко и младшей
снохе Агафье, которая раньше над ней форсила. С ней ссорилась Домнушка, а
Татьяна дружила, точно раньше ничего и не было.
- Вот погляди, старик-то в курень собирается вас везти, - говорила
Татьяна молодой Агафье. - Своего хлеба в орде ты отведала, а в курене
почище будет: все равно, как в трубе будешь сидеть. Одной сажи куренной не
проглотаешься... Я восемь зим изжила на Бастрыке да на Талом, так знаю. А
теперь-то тебе с полугоря житья: муж на фабрике, а ты посиживай дома.
Вышедшая из богатой семьи, Агафья испугалась серьезно и потихоньку
принялась расстраивать своего мужа Фрола, смирного мужика, походившего
характером на большака Федора. Вся беда была в том, что Фрол по старой
памяти боялся отца, как огня, и не смел сказать поперек слова.
- Ты и молчи, - говорила Агафья. - Солдат-то наш на што? Как какой
лютой змей... Мы его и напустим на батюшку-свекра, а ты только молчи. А я в
куренную работу не пойду... Зачем брали сноху из богатого дому? Будет с
меня и орды: напринималась горя.
Одним словом, бабы приготовили глухой отпор замыслам грозного
батюшки-свекра. Ждали только Артема, чтобы объяснить все. Артем приехал с
Мурмоса около Дмитриевой субботы, когда уже порошил снег. Макар тоже
навернулся домой, - капканы на волков исправлял. Но бабьи замыслы пока
остались в голове, потому что появился в горбатовском дому новый человек:
кержак Мосей с Самосадки. Его зазвал Артем и устроил в передней избе.
- Вместе под Горюном робили, - говорил Артем. - Нашего хлеба-соли
отведай, Мосей. Что мочегане, что кержаки - все одно... Нечего нам друг с
дружкой делить.
Артем точно обошел кержака Мосея, который даже и про свой Кержацкий
конец забыл. Сидит в избе да с солдатом разговоры разговаривает, а солдат
перед ним мелким бесом рассыпается. Обошел он и брата Макара, который тоже
все по его делает. Что нужно было Артему от кержака - бабы ума не могли
приложить. Одно оставалось: видно, Артем вместе с Мосеем мокрую пшеницу у
Груздева с убившего каравана под Горюном воровали, не иначе. Домнушка
проболталась, что муж привез много денег, а где их взять? Уж это верно, что
вместе ихнее дело было, а вот теперь солдат и компанится с кержаком. Раза
два солдат водки покупал и угощал Мосея.
- Вот в гости к твоему братцу, к Петру Елисеичу в Крутяш пойдем, -
шутил Артем.
- Отрезанный ломоть он, вот што, - угрюмо отвечал Мосей. - Он на
господскую руку гнет.
Макар тоже заметно припадал к Мосею, особенно когда разговор заходил о
земле. Мосей не вдруг распоясывался, как все раскольники, и сначала даже
косился на Макара, памятуя двойную обиду, нанесенную им кержакам: первая
обида - круг унес на Самосадке, а вторая - испортил девку Аграфену.
- Ваши-то мочегане пошли свою землю в орде искать, - говорил Мосей
убежденным тоном, - потому как народ пригонный, с расейской стороны... А
наше дело особенное: наши деды на Самосадке еще до Устюжанинова жили. Нас
неправильно к заводам приписали в казенное время... И бумага у нас есть,
штобы обернуть на старое. Который год теперь собираемся выправлять эту
самую бумагу, да только согласиться не можем промежду себя. Тоже у нас этих
разговоров весьма достаточно, а розним...
- Значит, обнадеживают, которые есть знающие? - спрашивал Макар.
- Правильная бумага, как следовает... Так и прозванье ей: ак. У
Устюжанинова свой ак, у нас свой. Беспременно землю оборотим на себя, а с
землей-то можно жить: и пашенку распахал, и покос расчистил, и репы
насеял... Ежели, напримерно, выжечь лес и по горелому месту эту самую репу
посеять, так урождай страшенные бывают, - по шляпе репа родится и слатимая
такая репа. По скитам завсегда так репу сеют... По старым-то репищам и
сейчас знать, где эти скиты стояли.
- А мочеганам уж, значит, насчет земли шабаш? - любопытствовал Макар.
- Окончательно, потому народ пригонный.
- Ежели бы мы и свой ак добыли?
- Все единственно... Уставную грамоту только не подписывайте, штобы
надел получить, как в крестьянах. Мастеровым надела не должно быть, а
которые обращались на вспомогательных работах, тем выйдет надел. Куренным,
кто перевозкой займовался, кто дрова рубил, - всем должен выйти надел. На
Кукарских заводах тоже уставную-то грамоту не подписывают.
В голове Макара эта мысль о земле засела клином. Смутно сказался тот
великорусский пахарь, который еще жил в заводском лесообъездчике. Это была
темная тяга к своей земле, которая прошла стихийною силой через всю русскую
историю.
Солдат Артем только слушал эти толки о земле, а сам в разговоры не
вступался. Он думал свое и при случае расспрашивал Мосея о скитах. Уляжется
вечером на полати с Мосеем и заведет речь.
- И в скитах так же живут, - неохотно отвечал Мосей. - Те же люди, как
и в миру, а только название одно: скит... Другие скитские-то, пожалуй, и
похуже будут мирских. Этак вон сибирские старцы проезжали как-то по зиме...
С Москвы они, значит, ехали, от боголюбивых народов, и денег везли с собой
уйму.
- А много денег?
- Большие тысячи, сказывают... Ну, их, значит, старцев, и порешили в
лесу наши скитские, а деньги себе забрали. Есть тут один такой-то инок...
Волк он, а не инок. Теперь уж он откололся от скитов и свою веру объявил.
Скитницу еще за собой увел... Вот про него и сказывают, что не миновали его
рук убитые-то сибирские старцы.
- А как его звать, убивца-то?
- Кириллом прежде звали, а ноне он перекрестился и свою полюбовницу
тоже перекрестил. В лесу с ей и живет... Робенка, сказывают, прижил. Да
тебе-то какая печаль? Вот еще пристал человек, как банный лист.
- А может, я сам тоже хочу в скиты уйти? - отшучивался солдат,
ворочаясь с боку на бок. - Вот Домна помрет, ну, я тогда и уйду в лес...
- Перестань зря молоть, - оговаривал его степенный Мосей, не любивший
напрасных слов. - Одно дело сказать, а другое и помолчать.
Старый Тит прислушивался к разговорам кержака издали, а потом начал
подходить все ближе и ближе. Что же, хоть он и кержак, а говорит правильные
слова. Солдат Артем поглядывал на родителя и только усмехался. По куренной
работе Тит давно знал Мосея, как и других жителей, но близких сношений с
кержаками старательно избегал. Титу нравилось то, что Макар как будто гнет
тоже к своей земле, к наделу. Только вот проклятый солдат замешался совсем
не к числу. Раз, когда было выпито малым делом, Тит вмешался и в разговор:
- Ты, этово-тово, Мосей, правильно, хоть и оборачиваешь на кержацкую
руку. Нельзя по-ихнему-то, по-заводскому, думать... Хозяйством надо жить:
тут тебе телушка подросла, там - жеребенок, здесь - ярочка. А первое дело -
лошадь. Какой мужик, этово-тово, без лошади?
- Лошадь, говоришь, родитель, нужно? - подзадоривал солдат, подмигивая
Макару.
- Обнакновенно... Да ты чего, этово-тово, зубы-то скалишь, шишига?
Тебе дело говорят... Вот и Мосей то же скажет.
- Ишь, как расстарался-то! - поддразнивал Артем. - Туда же, кричит...
- Да ты с кем разговариваешь-то? - накинулся на него Тит с внезапным
ожесточением. - Я не погляжу, што ты солдат...
Рассвирепевший старик даже замахнулся на солдата, но тот спокойно
отвел грозную родительскую руку и заговорил:
- Родитель ты наш любезный, и што это какая в тебе злость? Вот сядем
рядком да поговорим ладком... У тебя на уме опять курень, - я, родитель,
все могу понимать. Ты еще, может, не успел и подумать, а я уж вперед тебя
понимаю. Так ведь я говорю? Ну, сделаем мы тебе удовольствие, заведем
коней, всю куренную снасть, и пойдет опять каторжная работа, а толку-то
никакого. Одна маета... И брательников замотаешь, и снох тоже. Тебя же бабы
и учнут корить. И чего тебе, родитель, надо? Пока живи, а вперед увидим.
Погоди малость, заживем и почище... Так я говорю? Тебя же жалею, родитель
наш любезный!
- Не ладно ты, этово-тово, - бормотал Тит, качая своею упрямою
маленькою головкой. - Обижаешь ты меня, Артем.
- Будет, родитель, достаточно поработано, а тебе пора и отдохнуть.
Больно уж ты жаден у нас на работу-то... Не такие твои года, штобы по
куреням маяться.
Тит понимал, что все его расчеты и соображения разлетелись прахом и
что он так и останется лишним человеком. Опустив голову, старик грустно
умолк, и по его сморщенному лицу скатилась непрошенная старческая слезинка.
Ушиб его солдат одним словом, точно камнем придавил.
X
Гуляет холодный зимний ветер по Чистому болоту, взметает снег, с
визгом и стоном катится по открытым местам, а в кустах да в сухой болотной
траве долго шелестит и шепчется, точно чего ищет и не находит. Волки, и те
обходят Чистое болото: нечего взять здесь острому волчьему зубу. А между
тем по суметам идет осторожный легкий след, точно прошел сам леший: вместо
ног на снегу отпечатались какие-то ветвистые лапы. Непривычный глаз и не
заметит, пожалуй, ничего. След путается, делает петли, а потом и приведет
на островок, заросший гнилым болотным березняком, сосной-карлицей, кривыми
горными елочками. Издали островок не отличишь в болотной заросли, а ближе в
снегу чернеет что-то, не то волчье логово, не то яма, в какой сидят смолу и
деготь. Под саженным сугробом снега спряталась избушка-землянка, в которой
перебивается теперь бывший заболотский инок Кирилл, а теперь Конон. С ним
живет в избушке сестра Авгарь, бывшая заболотская скитница Аглаида, а в
мире Аграфена Гущина. С ними в избушке живет маленький сын Глеб, которому
пошел уже второй год. Кирилла перекрестил старик Гермоген на Святом озере,
а потом Кирилл перекрестил скитницу Аглаиду и сына Глеба.
- Отметаются все твои старые грехи, Конон, - сказал Гермоген, кладя
руку на голову новообращенного. - Взыщутся старые грехи на иноке Кирилле, а
раб божий Конон светлеет душой перед господом.
Крестился инок Кирилл на озере в самый день крещения, прямо в проруби.
Едва не замерз в ледяной воде. Сестру Авгарь окрестил он раннею весной в
том же озере, когда еще оставались забереги и лед рассыпался сосульками.
- Будь ты мне сестрой, Авгарь, - говорил Конон. - С женой великий грех
жить... Адам погиб от жены Евы, а от сестры никто еще не погибал. И на том
свете не будет ни мужей, ни жен, а будут только братья и сестры. В писании
сказано: имущие жены в последнее время будут яко неимущие; значит, жена
грех, а про сестру ничего в писании не сказано. Твои грехи остались на рабе
божией Аграфене, а раба божия Авгарь тоже светлеет душой, как и раб божий
Конон. Водой и духом мы возродились от прежнего греха, а сейчас я тебе
духовный брат. Одна наша вера правая, а остальные все блуждают, как стадо
без пастыря.
- А мать Пульхерия? - нерешительно спрашивала Авгарь.
- И Пульхерия постит и девствует напрасно... Я ужо и ее перекрещу в
нашу веру, ежели захочет настоящего спасенья. Будет моя вторая духовная
сестра.
Авгарь подчинялась своему духовному брату во всем и слушала каждое его
слово, как откровение. Когда на нее накатывался тяжелый стих, духовный брат
Конон распевал псалмы или читал от писания. Это успокаивало духовную
сестру, и ее молодое лицо точно светлело. Остальное время уходило на
маленького Глеба, который уже начинал бодро ходить около лавки и детским
лепетом называл мать сестрой.
- На том свете не будет ни родителей, ни детей, - объяснял Конон. -
Глеб тебе такой же духовный брат, как и я... Не мы с тобой дали ему душу.
На Чистом болоте духовный брат Конон спасался с духовкою сестрой
Авгарью только пока, - оставаться вблизи беспоповщинских скитов ему было
небезопасно. Лучше бы всего уехать именно зимой, когда во все концы
скатертью дорога, но куда поволокешься с ребенком на руках? Нужно было
"сождать", пока малыш подрастет, а тогда и в дорогу. Собственно говоря,
сейчас Конон чувствовал себя прекрасно. С ним не было припадков прежнего
религиозного отчаяния, и часто, сидя перед огоньком в каменке, он сам
удивлялся себе.
- Каков я был человек, сестра Авгарь? - спрашивал он и только качал
головой. - Зверь я был, вот что...
- И то зверь, - соглашалась сестра Авгарь. - Помнишь, как завез было
меня на Бастрык-то?
- Да это што: сущие пустяки! То ли бывало... Как-то сидел я одно время
в замке, в Златоусте. За беспаспортность меня усадили, ну, потом беглого
солдата во мне признал один ундер... Хорошо. Сижу я в таком разе под
подозрением, а со мной в камере другой бродяга сидит, Спиридон звать. Он из
Шадринского уезда... То, се, разговорились. Тоже, значит, в бегах состоял
из-за расколу: бросил молодую жену, а сам в лес да в пещере целый год
высидел. Голодом хотел себя уморить... Ну, сидим мы, а Спиридон мне
рассказывает про все - и про жену, и про родню, и про деревню. Запала тогда
мне мысль превращенная... Как бежал из замка, сейчас в Шадринский уезд и
прямо в ту деревню, из которой Спиридон. Пожил там с неделю, вызнал и
сейчас к жене Спиридона вечерком прихожу: "Я и есть твой самый муж
Спиридон". Бабенка молодая, красивая из себя, а как увидела меня, так вся и
помушнела. Жила-то она с матерью да с ребятами и себя содержала честно, а
тут вдруг чужой человек мужем называется. Ну, всполошилась моя баба, а я
робят ласкаю и совсем, значит, по-домашнему, как настоящий муж...
Бабенка-то головой только вертит, не муж и кончено, а старуха мать по
древности лет совсем помутилась в разуме и признала меня за Спиридона. Дело
к ночи пришло, бабенка моя уж прямо на дыбы... Боится тоже за свою женскую
честь. Мать ее уговаривает, а она свое толмит. Тогда на меня отчаянность
напала: "Пойдем, говорю, в волость, там старички меня признают..." Пошли в
волость, народ сбежался, глядят на меня. Есть во мне Спиридоновы приметы, а
все-таки сумлеваются. Тогда я водки выставил старикам, а жене при всех и
говорю такую примету, про которую только старухи знали. Ну, тут она уж не
вытерпела, упала мне в ноги и повинилась, что вполне подвержена мужу... И
старички присудили ее мне: волей не пойдет, силом уводи и што хошь делай. А
я еще днем наказал старухе истопить баню; все, значит, честь-честью, как
заправский муж. Пошли мы в баню с женой... Притихла и только вздыхает. И
после бани ничего, молчит. Хорошо... Только утром моя любезная жена на
дыбы: "Нет, не муж ты мне, не Спиридон!.." Я ее за волосы, а она
простоволосая на улицу и ревет, как зарезанная. Сбежался народ, оцепили
избу и меня, раба божия, в волость да в темную. Едва на четвертый день я
бежал из волости-то... Спроси ты меня сейчас, Авгарь, для чего я это
делал?.. Вот какой лютой зверь был смиренный Заболотский инок Кирилл!..
Страха во мне не было, а одна дерзость: мало своих-то баб, - нет, да дай
обесчещу у всех на глазах честную мужнюю жену.
- А настоятеля, отца Гурия, ты убил? - тихо спрашивает Авгарь.
- Нет, не я...
- Знаю, что не ты, а заболотский инок Кирилл.
Не один раз спрашивала Авгарь про убийство отца Гурия, и каждый раз
духовный брат Конон отпирался. Всю жизнь свою рассказывал, а этого не
признавал, потому что очень уж приставала к нему духовная сестра с этим
Гурием. Да и дело было давно, лет десять тому назад.
- Я еще подростком была, как про отца Гурия на Ключевском у нас
рассказывали, - говорила сестра Авгарь. - Мучили его, бедного, а потом уж
убили. Серою горючей капали по живому телу: зажгли серу да ей и капали на
отца Гурия, а он истошным голосом молил, штобы поскорее убили.
- Вот и врут все ваши ключевские! - не утерпел духовный брат Конон. -
Это самое дело знает одна мать Енафа да...
- Да смиренный инок Кирилл.
- Ну, он знает, а ключевские все-таки врут... Совсем дело не так было.
- А как?
- А я почем знаю?
- Ежели говоришь, што не так, значит знаешь как. Серою зажженной
капали вы с Енафой на отца Гурия, а он слезно о смерти своей молил.
- Вот и врешь, сестра! Отец-то Гурий сам бы всякого убил... Росту он
был высокого, в плечах - косая сажень, а рука - пудовая гиря. Сказывали про
него, что он с каторги бежал, а потом уж поселился у нас. Я с ним
познакомился в скиту у Енафы. Здоровенный старичище, даром что седой весь,
как лунь. Слабость у него большая была к женскому полу... С него Енафа и в
дело пошла: он ее и выучил всему, значит, Гурий. Жил с ней... Федосья-то у
Енафы от Гурия. Ну, а потом промежду них вздор пошел, тоже из-за баб...
Уедет Гурий и кантует где-нибудь на стороне, а Енафа в скиту его грехи
замаливает да свою душу спасает. Конечно, баба она была в соку, бес ее
смущает, а тут смиренный заболотский инок Кирилл подвернулся. Гурий-то
пронюхал да инока Кирилла за честные власы. До полусмерти уходил... Затаил
смиренный Кирилл смертную злобу на отца Гурия и три года оную воспитывал в
себе. Все ждал случая... Случилось им пойти вместе в лес за дровами.
Пришли. Подходит инок Кирилл с топором к отцу Гурию и говорит: "Отче,
благослови!" Только поднял отец Гурий правую руку с крестом, а Кирилл его
топором прямо по лбу и благословил. Даже не дохнул старик, точно его
молоньей ушибло. Только и всего дела было, сестра моя духовная. А потом
Кирилл привязал камень отцу Гурию на шею да в окно на Чистом болоте и
спустил...
- Так это верно, что ты его убил? - в ужасе спрашивала Авгарь.
- Не я, сестра, а заблудший инок Кирилл... зверь был в образе
человека. А только серой отца Гурия не пытали... Это уж врут.
Убитый о.Гурий так и засел в голове сестры Авгари, и никак она не
могла выкинуть его из своих мыслей. Несколько раз она принималась
расспрашивать духовного брата про этого старика, но духовный брат отперся
от своих слов начисто, а когда Авгарь стала его уличать, больно ее
поколотил.
Особенно по ночам мучилась Авгарь. Все ей казалось, что кто-то ходит
около избушки, а вдали раздаются и стоны, и плач, и дикий хохот. Ей
делалось вдруг так страшно, что она не смела дохнуть. Ведь это он, о.Гурий,
ходит. Его душа тоскует. Не успел он и покаяться перед смертью, да и
похоронить его никто не похоронил. Вот он и бродит по ночам, ищет свою
могилку. Странное что-то делалось с Авгарью: она по целым неделям точно
застывала и ничего не думала, то не находила места от какого-то смутного и
тяжелого раздумья. Новое согласие духовных братьев и сестер несколько ее
успокоило, но оставалась неопределенная тоска. Скитская жизнь ей
опротивела, как и жизнь в миру. Везде грех, человеконенавистничество и
неправда. Друг дружку обманывают. А всех несчастнее бабы. Куда баба ни
повернется, тут ей и грех. Только и спасенья, когда состарится. Духовный
брат Конон порассказал про скитниц: ни одной-то нет праведной, кроме самых
древних старушек. На что крепкая мастерица Таисья, а и та приняла всякого
греха на душу, когда слепой жила в скитах. С тем же Кириллом грешила.
Какое-то отчаяние охватывало душу Авгари, и она начинала ненавидеть и свою
молодость, и свою красоту, и свой голос. Еще на богомольях она замечала,
как все заглядывались на нее, а стоило ей самой взглянуть ласковее - грех и
тут.
Маленький духовный брат Глеб рос каким-то хилым и молчаливым, как
осенняя поздняя травка. Мать часто подолгу вглядывалась в него, точно
старалась узнать в нем другого ребенка, того несчастного первенца, которого
она даже и не видала. Тогда скитницы не дали ей и взглянуть на него, а
сейчас же отправили в Мурмос. Куда он девался, Авгарь так и не могла
допытаться. Она не могла его забыть, а маленького духовного брата совсем не
любила. Особенно сильно стала задумываться Авгарь, когда узнала, как ее
духовный брат Конон убил о.Гурия. Все тосковала Авгарь, убивалась и плакала
потихоньку, а наконец не вытерпела и накинулась на Конона:
- Это ты, змей, убил его...
- Кого убил? - удивился Конон.
- Моего сына убил... Того, первого... - шептала Авгарь, с яростью
глядя на духовного брата. - И отца Гурия убил и моего сына... Ты его тогда
увозил в Мурмос и где-нибудь бросил по дороге в болото, как Гурия.
Это был какой-то приступ ярости, и Авгарь так и лезла к духовному
брату с кулаками. А когда это не помогло, она горько заплакала и кинулась
ему в ноги.
- Успокой ты мою душу, скажи... - молила она, ползая за ним по избушке
на коленях. - Ведь я каждую ночь слышу, как ребеночек плачет... Я это
сначала на отца Гурия думала, а потом уж догадалась. Кононушко, братец,
скажи только одно слово: ты его убил? Ах, нет, и не говори лучше, все равно
не поверю... ни одному твоему слову не поверю, потому что вынял ты из меня
душу.
- Бес смущает... бес смущает... - бормотал Конон, начиная креститься.
- Ребенка я в Мурмос свез, как и других. Все знают, и Таисья знает на
Ключевском...
XI
Ночь. Низкие зимние тучи беспрерывною грядой несутся так близко к
земле, что точно задевают верхушки деревьев. Сыплется откуда-то сухой, как
толченое стекло, снег, порой со стоном вырвется холодный ветер и глухо
замрет, точно дохнет какая-то страшная пасть, которую сейчас же и закроет
невидимая могучая рука. Авгарь лежит в своей избушке и чутко прислушивается
к каждому шороху, как насторожившаяся птица. Вот храпит на печке духовный
брат Конон, вот ровное дыхание маленького брата Глеба, а за избушкой гуляет
по Чистому болоту зимний буран.
- Конон, слышишь?.. - шепчет Авгарь, затаив дыхание.
- А, что?.. - бормочет сквозь сон духовный брат; он спит чутко, как
заяц.
- Опять стонет кто-то в болоте.
- Пусть его стонет. Сотвори молитву и спи.
- И ребеночек плачет... Слышишь? Нет, это стонет отец Гурий.
Духовный брат Конон просыпается. Ему так и хочется обругать, а то и
побить духовную сестру, да рука не поднимается: жаль тоже бабенку. Очень уж
сумлительна стала. Да и то сказать, хоть кого боязнь возьмет в этакую ночь.
Эх, только бы малость Глеб подрос, а тогда скатертью дорога на все четыре
стороны.
- А ты голову заверни, да и спи, - советует Конон, зевая так, что
челюсти у него хрустят. - Как же иноки по скитам в одиночку живут? Право,
глупая.
- Ежели меня блазнит...
- Читай Исусову молитву... Ну, уж и ночь, прямо сказать: волчья...
Уйдем мы с тобой из этих самых местов, беспременно уйдем. В теплую сторону
проберемся, к теплому морю. Верно тебе говорю! Один человек с Кавказу
проходил, тоже из наших, так весьма одобрял тамошние места. Первая причина,
говорит, там зимы окончательно не полагается: у нас вот метель, а там,
поди, цветы цветут. А вторая причина - произрастание там очень уж чудное.
Грецкий орех растет, виноград, разное чудное былие... Наших туда ссылали
еще в допрежние времена, и древлее благочестие утверждено во многих местах.
- А турки где живут?
- Турки - другое. Сначала жиды пойдут, потом белая арапия, а потом уж
турки.
- А до Беловодья далеко будет?
- Эк куда махнула: Беловодье в сибирской стороне будет, а турки совсем
наоборот.
- Пульхерия сказывала, што в Беловодье на велик день под землей
колокольный звон слышен и церковное четье-петье.
- Ну, это не в Беловодье, а на расейской стороне. Такое озеро есть, а
на берегу стоял святый град Китиш. И жители в нем были все благочестивые, а
когда началась никонианская пестрота - святой град и ушел в воду. Слышен и
звон и церковная служба. А мы уйдем на Кавказ, сестрица. Там места нежилые
и всякое приволье. Всякая гонимая вера там сошлась: и молоканы, и
субботники, и хлысты... Тепло там круглый год, произрастание всякое, наших
братьев и сестер найдется тоже достаточно... виноград...
Последние слова духовный брат проговорил уже сквозь сон и сейчас же
захрапел. Авгарь опять прислушивалась к завыванию ветра и опять слышала
детский плач, стоны о.Гурия и чьи-то безответные жалобы. Видно, так и не
уснуть ей, пока не займется серое зимнее утро. Но что это такое?.. В полосу
затишья, между двумя порывами ветра, она ясно расслышала скрип осторожных
шагов. Кто-то невидимый приближался к избушке, и Авгарь похолодела от
охватившего ее ужаса. Она хотела крикнуть и разбудить Конона, но голос
замер в груди. А шаги были все ближе... Авгарь бросилась к печи и
растолкала Конона.
- Ну тебя!.. - бормотал духовный брат.
- Идут сюда! - не своим голосом шептала Авгарь, прислушиваясь к скрипу
снега. - Слышишь? Уж близко...
- И то идут, - согласился Конон. - Надо полагать, кто-нибудь из
скитских заплутался.
Шаги уж были совсем близко. Все затихло. Потом донесся сдержанный
говор нескольких голосов.
- Ужо вздуй-ко огня, - шепнул Конон, быстро вскакивая.
Пока Авгарь возилась у печки, добывая из загнеты угля, чтобы зажечь
самодельщину спичку-серянку, чьи-то тяжелые шаги подошли прямо к двери.
- Кто там крещеный? - окликнул Конон, вставая за косяк в угол, - на
всякий случай он держал за спиной топор.
- Свои скитские, - послышался мужской голос за дверью. - Заплутались в
болоте. Пустите погреться.
- А сколько вас?
- Сам-друг.
- Што больно далеко заехали?
Авгарь, побелевшая от ужаса, делала знаки, чтобы Конон не отворял
двери, но он только махнул на нее рукой. Дверь была без крючка и
распахнулась сама, впустив большого мужика в собачьей яге*. За ним вошел
другой, поменьше, и заметно старался спрятаться за первым.
______________
* Яга - шуба вверх мехом. (Прим. Д.Н.Мамина-Сибиряка.)
- Мир на стану, - проговорил первый и, не снимая шапки, кинулся на
Конона.
Завязалась отчаянная борьба. Конон едва успел взмахнуть своим топором,
как его правая рука очутилась точно в железных клещах. Его повалили на
землю и скрутили руки назад. Стоявшая у печки Авгарь с криком бросилась на
выручку, но вошел третий мужик и, схватив ее в охапку, оттащил в передний
угол.
- Ты покеда тут со старицей побеседуй, - проговорил большой мужик, - а
нам надо со старцем поговорить малость... Эй ты, волчья сыть, не шеперься!
Двое мужиков схватили Конона и поволокли из избушки. Авгарь с
невероятною для бабы силой вырвалась из рук державшего ее мужика, схватила
топор и, не глядя, ударила им большого мужика прямо по спине. Тот
вскинулся, как ошпаренный, повалил ее на пол и уже схватил за горло.
- Не тронь, Артем! - крикнул мужик, державший Авгарь в углу. -
Оставь...
- Она меня чуть не зарубила! - сказал солдат, с ворчаньем оставляя
свою жертву.
Авгарь узнала Макара и вся точно оцепенела. Она так и осталась на
полу.
- Вставай, Аграфена, - говорил Макар, стараясь ее поднять.
- Они его убьют... - шептала Авгарь в ужасе. - Зачем вы пришли,
душегубы? Ты уж раз убил меня, а теперь пришел убивать во второй...
Аграфены нет здесь... она умерла давно.
Макар ничего не отвечал, а только загородил своею фигурой дверь, когда
Авгарь поднялась и сделала попытку вырваться из избушки. Она остановилась
против него и быстро посмотрела прямо в глаза каким-то остановившимся
взглядом, точно хотела еще раз убедиться, что это он.
- Макарушка, голубчик... - ласково зашептала она, стараясь отвести его
руку от дверной скобы. - Ведь его убьют... Макарушка, ради истинного
Христа... в ножки тебе поклонюсь...
- И пусть убьют: собаке собачья и смерть, - грубо ответил Макар. -
Затем пришли.
Деланая ласковость Авгари сейчас же сменилась приступом настоящей
ярости. Она бросилась на Макара, как бешеная, и повисла на его руке,
стараясь укусить. Он опять схватил ее в охапку и снес в передний угол.
- Ребенка задавишь! - кричала Авгарь, барахтаясь.
Это слово точно придавило Макара, и он бессильно опустился на лавку
около стола. Да, он теперь только разглядел спавшего на лавке маленького
духовного брата, - ребенок спал, укрытый заячьей шубкой. У Макара заходили
в глазах красные круги, точно его ударили обухом по голове. Авгарь,
воспользовавшись этим моментом, выскользнула из избы, но Макар даже не
пошевелился на лавке и смотрел на спавшего ребенка, один вид которого
повернул всю его душу.
- Змея! - прошептал он и замахнулся на ребенка кулаком.
Один момент - и детская душа улетела бы из маленького тельца, как
легкий вздох, но в эту самую минуту за избушкой раздался отчаянный,
нечеловеческий крик. Макар бросился из избушки, как был без шапки. Саженях
в двадцати от избушки, в мелкой березовой поросли копошились в снегу три
человеческих фигуры. Подбежав к ним, Макар увидел, как солдат Артем одною
рукой старался оттащить голосившую Аграфену с лежавшего ничком в снегу
Кирилла, а другою рукой ощупывал убитого, отыскивая что-то еще на теплом
трупе.
- Што вы делаете, душегубы? - крикнул Макар, отталкивая Артема. -
Креста на вас нет!
- Порешили! - спокойно ответил Мосей, стараясь затоптать капли крови
на снегу. - Волка убили, Макар. Сорок грехов с души сняли.
- Братик миленький! голубчик! - причитала Авгарь, вцепившись руками в
убитого духовного брата.
- Перестань выть! - крикнул на нее Мосей и замахнулся. - Одного волка
порешили, и тебе туда же дорога.
Его удержал Макар. Он опять взял Аграфену в охапку и унес в избушку.
Мосей проводил его глазами и только сердито сплюнул. Сейчас лицо у него
было страшное, и он в сердцах пнул ногой Артема, продолжавшего обыскивать
убитого Кирилла.
- Вот она где... - шепотом говорил Артем, срывая с убитого кожаную
сумку, которую тот носил под рубахой.
Эта жадность возмутила Мосея до глубины души, и он с удовольствием
порешил бы и солдата вместе с вероотступником Кириллом. Два сапога -
пара... И Макар тоже хорош: этакое дело сделали, а он за бабенкой увязался!
Непременно и ее убить надо, а то еще объявит после. Все эти мысли
пронеслись в голове Мосея с быстротой молнии, точно там бушевала такая же
метель, как и на Чистом болоте.
- Ну, а теперь куды мы его денем? - спрашивал Артем, запрятывая
кожаную сумку за пазуху. - Здесь не годится оставлять... Та же Аграфена
пойдет да на нас и докажет.
- Увезем, видно, с собой мертвяка, - решил Мосей, раздумывая. - Тут от
Бастрыка есть повертка к старому медному руднику, там на ем есть одна
обвалившаяся шахта, ну, мы его туды и спустим. Не стоит провозу-то, гадина!
Убитый Кирилл лежал попрежнему в снегу ничком. Он был в одной рубахе и
в валенках. Длинные темные волосы разметались в снегу, как крыло
подстреленной птицы. Около головы снег был окрашен кровью. Лошадь была
оставлена версты за две, в береговом ситнике, и Мосей соображал, что им
придется нести убитого на руках. Эх, неладно, что он связался с этими
мочеганами: не то у них было на уме... Один за бабой погнался, другой за
деньгами. Того гляди, разболтают еще.
В избушке в это время происходила тяжелая сцена. Авгарь сидела на
лавке и остановившимся мутным взглядом смотрела на одну точку.
- Груня, Грунюшка, опомнись... - шептал Макар, стоя перед ней. -
Ворога твоего мы порешили... Иди и объяви начальству, што это я сделал:
уйду в каторгу... Легче мне будет!.. Ведь три года я муку-мученическую
принимал из-за тебя... душу ты из меня выняла, Груня. А что касаемо
Кирилла, так слухи о нем пали до меня давно, и я еще по весне с Гермогеном
тогда на могилку к отцу Спиридонию выезжал, чтобы его достигнуть.
- Уйди... Я тебя не знаю, - отвечала Авгарь. - Аграфены давно нет...
Зачем вы сюда пришли?
- Груня, опомнись...
Авгарь поднялась, посмотрела на Макара страшными глазами и
проговорила:
- Будь ты от меня проклят, убивец!..
ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
I
Луку Назарыча, служившего главным управляющим всех мурмосских заводов
в течение тридцати лет, внезапно уволили. Для заводов это было громадным
событием, особенно в мире заводских служащих. Когда эта весть разнеслась,
старики служаки только качали головами: что же может быть без Луки
Назарыча? Он являлся для заводов чем-то вроде грозной и роковой судьбы, от
которой все исходит и к которой все приходит. И вдруг Луки Назарыча не
стало... Новость была ошеломляющая, а впереди совершенно неизвестное
будущее... Что касается причин такого переворота, то о них только могли
догадываться, потому что инициатива шла из Петербурга, из таинственных
глубин главного столичного правления. Невидимая рука свергла Луку Назарыча,
и новый главный управляющий вставал грозным призраком. Насколько
догадывался сам Лука Назарыч, вся катастрофа разразилась благодаря
уменьшению дивидендов. Наследники Устюжанинова не хотели ничего знать о
новых условиях заводского труда, - им нужны были только доходы.
Свергнутый главный управляющий оставался по-прежнему в Мурмосе, где у
него был выстроен свой дом. Расстаться с Мурмосом Лука Назарыч был не в
силах. Все дело повернули так круто, что заводы остались на некоторое время
совсем без головы. Работа все-таки шла своим обычным ходом, по раз
заведенному порядку, хотя это было только одною внешностью: душа
отлетела... По наружному виду все осталось по-прежнему, но это была
иллюзия: рабочие опаздывали, подряды не исполнялись, машины
останавливались. Не было того грозного взгляда, который все видел и перед
которым все трепетало. Даже дым, и тот валил из высоких заводских труб
как-то вяло, точно удивлялся сам, что он еще может выходить без Луки
Назарыча.
Так прошел август и наступил сентябрь. Прохарчившееся в страду
население роптало. Мастеровые каждый день собирались около заводской
конторы и подолгу галдели. Контора сама ничего не знала, и канцелярская
сложная машина так же бездействовала, как и фабрика. Даже на базаре
остановилась всякая продажа, и только бойко торговали одни груздевские
кабаки.
Новый главный управляющий приехал в конце октября, когда его никто и
не ожидал. Он приехал на почтовых, как самый обыкновенный проезжающий, и
даже спросил вежливо разбуженного Аристашку, может ли он остановиться в
господском доме?
- Да вы-то кто такие будете? - дерзко спрашивал Аристашка, оглядывая
дорожный полушубок незваного гостя.
- Я-то? Я - главный управляющий Голиковский, - спокойно
отрекомендовался гость.
Аристашка оцепенел, как дупель, над которым охотничья собака сделала
стойку. Он заметил всего одно: новый главный управляющий был кос на левый
глаз, тогда как он, Аристашка, имел косой правый глаз. Управляющий бойко
взбежал во второй этаж, осмотрел все комнаты и коротко приказал оставить
себе всего две - кабинет и приемную, а остальные затворить.
- А как же спальная, например? - полюбопытствовал Аристашка.
- Я буду спать в кабинете... Да. А топить целую анфиладу не нужных
никому комнат очень дорого... Завтра утром в шесть часов подашь мне
самовар.
Багаж главного управляющего заключался всего в одном чемоданчике, что
уже окончательно сконфузило Аристашку. Верный слуга настолько растерялся,
что даже забыл предупредить конторских служителей о налетевшей грозе, и сам
чуть не проспал назначенные шесть часов. Когда он подал самовар прямо в
кабинет, Голиковский вынул из кармана дешевенькие серебряные часы с
копеечною стальною цепочкой и, показывая их Аристашке, заметил:
- Ты опоздал на целых шесть минут... Если еще раз повторится подобная
вещь, можешь искать себе другое место. Я человек аккуратный... Можешь
уходить.
Аристашка только замычал, с удивлением разглядывая новое начальство.
Это был небольшого роста господин, неопределенных лет, с солдатскою
физиономией; тусклый глаз неопределенного цвета суетливо ерзал по сторонам.
Дорожный костюм был сменен горно-инженерским мундиром. Все движения
отличались порывистостью. В общем ничего запугивающего, как у крепостных
управляющих, вроде Луки Назарыча, умевших наводить панику одним своим
видом.
В семь часов новый управляющий уже был в заводской конторе. Служащих,
конечно, налицо не оказалось, и он немедленно потребовал бухгалтера, с
которым без дальних разговоров и приступил к делам.
- У Луки Назарыча был свой секретарь, - заикнулся было бухгалтер, -
так вы, может быть...
- Нет, я сам, слава богу, грамоте немного учился и привык все делать
своими руками.
"Ну, ты, брат, видно, из молодых да ранний!" - с грустью подумал
бухгалтер, растворяя шкафы с делами.
Общее впечатление главный управляющий произвел на своих будущих
сослуживцев неблагоприятное. Не успел человек приехать и сейчас к делам
бросился. "Погоди, брат, упыхаешься, а новая метла только сначала чисто
метет". Наружность тоже не понравилась, особенно правый глаз... Старик
бухгалтер, когда начальство ушло, заявил, что "в царствии святых несть
рыжих, а косых, а кривых и подавно".
В то же утро в Ключевской завод летел нарочный к Мухину с маленькою
запиской от "самого", в которой выражалось любезное желание познакомиться
лично с уважаемым Петром Елисеичем, и чем скорее, тем лучше. Мухин не
заставил себя ждать и тотчас же отправился в Мурмос. Это обращение
Голиковского польстило ему, как выражение известного внимания. Он
остановился в доме Груздева, где царил страшный беспорядок: хозяйничала
одна Наташка, а Самойло Евтихыч "объезжал кабаки".
Голиковский встретил гостя очень любезною фразой:
- Я много слышал о вас, дорогой Петр Елисеич, и поэтому решился прежде
всего обратиться к вам, как к будущему сотруднику по управлению заводами.
Мухину ничего не оставалось, как только кланяться и благодарить.
Беседа происходила в кабинете, куда Аристашка подал самовар.
- Считаю долгом предупредить, что я прежде всего человек
последовательный и могу показаться в этом отношении даже придирчивым, -
говорил Голиковский, расхаживая по кабинету. - Характер в каждом деле
прежде всего, а остальное уже пойдет само собой... Я знаю, что заводское
хозяйство запущено, в чем и не обвиняю своего предшественника, как
человека, не получившего специального образования. Было бы
несправедливостью требовать от него невозможного... А с вашими взглядами я
познакомился по вашему проекту необходимых реформ, который валялся в
петербургской конторе. Кроме того, я имею самые подробные сведения о своих
теперешних сослуживцах и должен буду начать свою деятельность с очистки.
Печальная и неприятная необходимость... Знаю и о вашем годовом изгнании. Вы
получили образование за границей?
- Да... Но это было так давно, и я успел состариться еще при
крепостном режиме...
- Да, да, понимаю... У нас везде так: нет людей, а деловые люди не у
дел. Важен дух, душа, а остальное само собой.
Слишком быстрая откровенность и торопливость мысли не понравились
Петру Елисеичу, хотя он и не любил делать заключений по первому
впечатлению.
Беседа затянулась на несколько часов, причем Голиковский засыпал
нового друга вопросами. Петра Елисеича неприятно удивило то, что новый
управляющий главное внимание обращал больше всего на формальную сторону
дела, в частности - на канцелярские тонкости. Мимоходом он дал понять, что
это уже не первый случай, когда ему приходится отваживаться с обессиленным
заводом, как доктору с больным.
- Ведь я знаю главную язву, с которой придется бороться, - говорил
Голиковский на прощанье, - с одной стороны, мелкое взяточничество мелких
служащих, а с другой - поблажка рабочим в той или другой форме... Каждый
должен исполнять свои обязанности неуклонно - это мой девиз.
II
Первою жертвой нового главного управляющего сделался Палач, чего и
нужно было ожидать. С назначением в заводские управители Палач пьянствовал
безобразно и оставался на месте только благодаря покровительству Луки
Назарыча. Железное здоровье Палача еще выдерживало невозможную жизнь, хотя
по наружности он уже сильно изменился - обрюзг, потолстел, вообще
опустился. Из красавца мужчины он с поразительною быстротой превращался в
пропойцу. Отставка не образумила его, а, как все безнадежно погибшие люди,
он обвинил в случившемся других и прежде всего Петра Елисеича, который
назначен был вместо него управителем завода и, кроме того, оставлен в
прежней должности рудникового управителя. Палач полетел в Мурмос для личных
объяснений с Голиковским, но даже не был принят. Оставалось утешаться
вместе с Лукой Назарычем. Пока с горя Палач закутил "во вся тяжкие", как
умеет это делать только замотавшийся русский человек. Он по-приятельски
остановился в груздевском доме и чувствовал себя здесь прекрасно.
Петр Елисеич, прежде чем переехать в господский дом, должен был
переделывать его почти заново, чтобы уничтожить в нем все следы палачиного
безобразия. Нюрочка была чрезмерно рада, что опять будет жить в своей
маленькой комнате, что у них будет сарайная, свой огород, - все это было
так ей дорого по ранним детским впечатлениям.
- А Домнушка не будет у нас жить? - спрашивала она отца с детской
наивностью. - И казачка Тишки не будет?.. Ах, если бы к нам переехала
Парасковья Ивановна, папа!
- Нельзя же всех собрать в один дом, - ласково отвечал Петр Елисеич. -
Ты теперь большая и можешь ходить или ездить к Парасковье Ивановне хоть
каждый день.
Нюрочке было пятнадцать лет, но смотрела она совсем большою, не по
годам. Высокая, стройная, с красивым и выразительным личиком, она хотя и не
была записною красавицей, но казалась такою миловидной, как молодое
растение. Особенно хороши были глаза, когда Нюрочка о чем-нибудь
задумывалась. Парасковья Ивановна лелеяла и холила развертывавшуюся на ее
глазах девичью красу с каким-то восторженным чувством, как редкую и дорогую
гостью. Нюрочке делалось даже совестно, когда добрая старушка ухаживала за
ней и любовными глазами провожала каждое ее движение. Живя на руднике, она
бывала у Парасковьи Ивановны по нескольку раз в день, поэтому переезд с
Крутяша в завод ей казался таким далеким путешествием, точно она
переселялась по меньшей мере на край света. В свою очередь Парасковья
Ивановна уже несколько раз принималась оплакивать свою любимицу, точно
хоронила ее. Ефим Андреич тоже морщился и тихонько вздыхал про себя.
- Я приду проститься с вами, Парасковья Ивановна, - предупреждала
Нюрочка заранее.
Это была еще первая тяжелая разлука в жизни Нюрочки. До этого времени
для нее люди приблизительно были одинаковы, а все привязанности
сосредоточивались дома. Чтобы отдалить прощание с Парасковьей Ивановной,
Нюрочка упросила отца отложить переезд хоть на один день.
Прощаться к Парасковье Ивановне пошла Нюрочка пораньше утром, когда
Ефима Андреича не было дома. В это время старушка обыкновенно пила чай.
Нюрочку охватило сильное волнение, когда она дернула за веревочку у
калитки. В окне сейчас же мелькнуло лицо Парасковьи Ивановны, и калитка
распахнулась. Нюрочка торопливо вбежала на крыльцо, прошла темные сени и,
отворив двери, хотела броситься прямо на шею старушке, но в горнице сидела
мастерица Таисья и еще какая-то незнакомая молодая женщина вся в темном.
Весь план прощанья с Парасковьей Ивановной расстроился сразу.
- Все свои, - успокаивала ее Парасковья Ивановна. - Это сестра Авгарь,
- объяснила она, указывая на сидевшую в уголке незнакомую женщину. - Из
наших тоже.
Нюрочка заметила только бледное лицо и глубоко надвинутый на глаза
темный платок.
- Не признала, видно, сестру-то? - с обычней" ласковостью спрашивала
Таисья, целуя Нюрочку. - А помнишь, как на Самосадке баушку Василису
хоронили? Ну, так мать Енафа привезла тогда из скитов головщицу... Она
самая и есть. Тоже на Крестовых видела...
Нюрочка сильно смутилась, - у ней в голове мелькнул образ того черного
ангела, который запечатлелся в детской памяти с особенною рельефностью. Она
припомнила дальше, как ей сделалось больно, когда она увидела этого черного
ангела разговаривающим у ворот с обережным Матюшкой. И теперь на нее
смотрели те же удивительные, глубокие серые глаза, так что ей сделалось
жутко. Да, эта была она, Аглаида, а Парасковья Ивановна называет ее
Авгарью.
- А я пришла прощаться с вами, Парасковья Ивановна, - заговорила
Нюрочка. - Сегодня вечером мы переезжаем.
- Какое прощаться, голубчик: не на век расстаемся, - оговорила ее
Парасковья Ивановна, стеснявшаяся при посторонних. - Невелико место от
Крутяша до господского дома в заводе.
По неловкому молчанию сидевших гостей Нюрочка поняла, что она помешала
какому-то разговору и что стесняет всех своим присутствием. Посидев для
приличия минут десять, она начала прощаться. Сцена расставанья прошла
довольно холодно, а Парасковья Ивановна догнала Нюрочку уже в сенях, крепко
обняла и торопливо перекрестила несколько раз. Когда Нюрочка выходила из
горницы, Таисья сказала ей:
- А ты, барышня, заезжай ужо ко мне-то в гости... Не побрезгуй нашим
убожеством. Што-то давненько не бывала у меня.
Вообще все случилось не так, как ожидала Нюрочка. Она даже была
несколько обижена за собственное волнение, разрешившееся ничем. Впрочем,
это чувство недовольства быстро исчезло в суматохе переезда, и Нюрочка
думала о разных хозяйственных комбинациях. Например, Сидор Карпыч, - где он
будет жить? Впрочем, он, наверное, поместится в сарайной, как раньше, а
Катря будет жить в кухне. Весной она будет разводить сад, а в саду устроит
цветник. В огороде еще ...
