Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Хлеб
страница №11
...и все проходило сейчас же.Ясно было одно, что он боится и ненавидит жену и не может выбиться
из-под ее гнета.
В результате этого состояния получилось то, что доктор принялся
выслеживать жену. Он тщательно следил, когда она уходит и приходит, где
бывает, с каким лицом встречает своих гостей. Дошло до того, что он начал
подслушивать из соседней комнаты. Проделывая все это, доктор все больше и
больше презирал самого себя. Раз он сделал сцену сладкому братцу Голяшкину,
а потом сейчас же попросил у него извинения и, извиняясь, еще сильнее
ненавидел эту сладкую тварь. Ведь письмо говорило прямо об отношениях к
нему Прасковьи Ивановны.
Получалось в общем что-то ужасное, глупое и нелепое. В отчаянии доктор
бежал к Стабровским, чтобы хоть издали увидеть Устеньку, услышать ее голос,
легкую походку, и опять ненавидел себя за эти гимназические выходки. Она -
такая чистая, светлая, а он - изношенный, захватанный, как позабытая
бутылка с недопитою мадерой.
VI
Деятельность банка все росла. С одной стороны неудержимым потоком
приливали вклады, с другой - шел отлив в форме кредита. Скоро определилась
во всех подробностях экономическая картина, и каждая торговая фирма была
точно взвешена. Известны были все торговые обороты, сумма затраченных
капиталов, доходность предприятия и все финансовые возможности, до прогара
включительно. В первое время банк допускал кредиты в более широкой форме, а
потом начались систематические сокращения. Это была целая система,
безжалостная и последовательная. Люди являлись только в роли каких-то живых
цифр. Главные банковские операции сосредоточивались на хлебном деле, и оно
было известно банковскому правлению лучше, чем производителям, торговым
посредникам и потребителям. Здесь шел в счет и глубокий снег, и весенние
дожди, и сухие ветры, и урожай, и недороды в соседних округах, и весь тот
круг интересов и злоб, какие сцепились железным кольцом около хлеба.
Понижение на копейку в пуде ржи уже отражалось на банковском хозяйстве, как
повышение или понижение денежной температуры. В общем банк походил на
громадную паутину, в которой безвозвратно запутывались торговые мухи.
Конечно, первыми жертвами делались самые маленькие мушки, погибавшие без
сопротивления. Охватившая весь край хлебная горячка сказывалась в целом
ряде таких жертв, другие стояли уже на очереди, а третьи готовились к
неизбежному концу.
По протекции Галактиона Вахрушка занял при банке самый выдающийся
пост, пост банковского швейцара. Он теперь стоял в передней, одетый в
новенькую синюю ливрею, и с важностью отворял и затворял банковские двери,
кланялся, помогал раздеться, ловко принимал пятиалтынные и двугривенные и
еще раз кланялся. Он с необыкновенной быстротой освоился с своим новым
положением, точно был создан с специальною целью быть банковским швейцаром.
Служба была совсем нетрудная, и Вахрушка старался. Он поднимался ранним
утром и с ожесточением чистил все медные ручки, заслонки, вытирал пыль,
прибирал, приводил все в порядок и в десять часов утра говорил:
- Ну, теперь наша мельница готова!
У Вахрушки была своя комната рядом с передней, первого числа он
получал аккуратно десять рублей жалованья, - одним словом, благополучие
полное. Ни о чем подобном старик не смел даже мечтать, и ему начинало
казаться, что все это - какой-то радужный сон, фантасмагория, бред наяву.
Старик всю жизнь прожил в черном теле, а тут, на старости лет, прикачнулось
какое-то безумное счастье. Конечно, причиной и единственным источником
этого счастья был Галактион, и Вахрушка относился к нему, как к существу
высшей породы. Он выбегал встречать его на крыльцо и по первому взгляду
знал вперед, в каком настроении Галактион Михеич Вахрушка изучал это
серьезное лицо с строгими глазами, походку, каждое движение и всем
любовался. Разве может быть другой такой человек?
- Бога мне, дураку, не замолить за Галактиона Михеича, - повторял
Вахрушка, задыхаясь от рабьего усердия. - Что я такое был?.. Никчемный
человек, червь, а тетерь... Ведь уродятся же такие человеки, как Галактион
Михеич! Глазом глянет - человек и сделался человеком... Ежели бы поп Макар
поглядел теперь на меня. Х-ха!.. Ах, какое дело, какое дело!
Вахрушка через прислугу, конечно, знал, что у Галактиона в дому
"неладно" и что Серафима Харитоновна пьет запоем, и по-своему жалел его.
Этакому-то человеку жить бы да жить надо, а тут дома, как в нетопленой
печи. Ах, нехорошо! Вот ежели бы Харитина Харитоновна, так та бы повернула
все единым духом. Хороша бабочка, всем взяла, а тоже живет ни к шубе рукав.
Дальше Вахрушка угнетенно вздыхал и отмахивался рукой, точно отгонял муху.
В течение двух месяцев старик вызнал всех своих банковских и всех
клиентов и рассортировал их по-своему. Немец Полуштоф тоже умен, только уж
очень увертлив, старик Стабровский, конечно, из поляков и гордо себя
содержит; Мышников - ловкий барин, сурьезный, и т.д. Зато киргиз Шахма
возмущал Вахрушку, и он навеличивал его про себя татарскою образиной.
Наконец, молчаливый Драке, двигавшийся как манекен из папье-маше, наводил
на Вахрушку какую-то оторопь. Старик испытывал панический страх, когда
молчаливый немец деревянным шагом проходил через его переднюю. Пробовал
Вахрушка угождать ему всячески - и опять ничего. Немец молчит, как
зарезанный.
"И что только у него, у идола, на уме? - в отчаянии думал Вахрушка,
перебирая репертуар собственных мыслей. - Все другие люди как люди, даже
Шахма, а этот какой-то омморок... Вот Полуштоф так мимо не пройдет, чтобы
словечка не сказать, даром что хромой".
Клиентов банка Вахрушка разделил на несколько категорий: одни -
настоящие купцы, оборотистые и важные, другие - пожиже, только вид на себя
напущают, а остальные - так, как мякина около зерна. Одна видимость, а
начинки-то и нет.
Итак, Вахрушка занимал ответственный пост. Раз утром, когда банковская
"мельница" была в полном ходу, в переднюю вошел неизвестный ему человек.
Одет он был по-купечеству, но держал себя важно, и Вахрушка сразу понял,
что это не из простых чертей, а важная птица. Незнакомец, покряхтывая,
поднялся наверх и спросил, где можно видеть Колобова.
- Как прикажете доложить?
- Прохоров.
Этой одной фамилии было достаточно, чтобы весь банк встрепенулся.
Приехал сам Прохоров, - это что-нибудь значило. Птица не маленькая и
недаром прилетела. Артельщики из кассы, писаря, бухгалтеры - все смотрели
на знаменитого винного короля, и все понимали, зачем он явился. Галактион
не вышел навстречу, а попросил гостя к себе, в комнату правления.
- Вы, значит, и член правления? - довольно грубо спросил Прохоров,
протягивая руку Галактиону.
- Да... Чем могу служить вам? - деловым тоном ответил Галактион,
прищуривая глаза. - Не угодно ли вам присесть...
- Что же, в ногах правды нет, - присядем.
Прохоров еще раз осмотрел комнату, повел плечами и проговорил:
- Это вы тогда приезжали ко мне?
- Да.
- Так-с... гм... Значит, вы же и конкуренцию устраивали мне?
- Я вам не обязан давать отчета, господин Прохоров. Здесь я только
член правления.
- Так-с... да...
- Нас несколько членов правления: Штофф, Стабровский, Мышников, Шахма,
Драке... Может быть, вы с ними желаете переговорить?
- Так-с... Это все единственно-с. Разговоры-то короткие... да.
- Всего лучше, если вы подадите ваше заявление в банк письменно.
Правление его рассмотрит и даст ответ.
- Так-с... А в сущности все единственно.
Прохоров сознавал собственное унижение, сознавал, что вот этот,
неизвестный в коммерческом мире еще три года назад, Колобов торжествует за
его счет, и не мог уйти, не покончив дела. Да, нужно было испить чашу до
дна. В свою очередь Галактион смотрел на Прохорова такими глазами, точно
это был медведь, поднявшийся из далекой родной берлоги и ввалившийся всею
тушей в банк. Кстати, он припомнил, что Стабровский предсказал его
появление в банке еще после окончания войны в Суслоне, и Галактион тогда
мог только подивиться его смелости высказать такое невероятное
предположение. Для него лично "конченный" Прохоров имел специальное
значение, потому что победой над ним открывалось осуществление его заветной
мечты.
Собралось банковское правление. Предстояло обсудить важный вопрос о
том, открыть Прохорову кредит под его винокуренные заводы или нет. Он желал
получить сумму в триста тысяч. Обсуждали этот вопрос Штофф, Мышников,
Галактион и Драке. Стабровский отказался приехать в заседание под предлогом
болезни. Совещавшиеся члены знали вперед, какую они комедию ломают, но вели
переговоры с серьезными лицами. В результате получился отказ. Это приятное
известие должен был сообщить Драке, как делалось во всех затруднительных
случаях.
- Вы хотели получить триста тысяч под ваши заводы? - тянул Драке,
глядя на винного короля своими рыбьими глазами.
- Так-с... да.
- Мы этот вопрос обсуждали и нашли, что он неудобоисполним. Вы меня
понимаете? Одним словом, мы не можем.
В сущности Прохоров ожидал такого ответа, как человек, бывалый в
переделках, и только съежил плечи. Он ничего не ответил немцу, даже не
поклонился и вышел.
- Это какая-то разбойничья шайка, - ругался он, когда Вахрушка подавал
ему шубу и калоши. - Так-с...
Вечером Галактион поехал к Стабровскому. Старик действительно был не
совсем здоров и лежал у себя в кабинете на кушетке, закутав ноги пледом.
Около него сидела Устенька и читала вслух какую-то книгу. Стабровский,
крепко пожимая Галактиону руку, проговорил всего одно слово.
- Поздравляю... Устенька, вы можете идти к себе.
Девушка поднялась и вышла.
- Да, да, поздравляю, - повторял Стабровский. - У меня был Прохоров,
но я его не принял. Ничего, подождет. Его нужно выдержать. Теперь мы будем
предписывать условия. Заметьте, что не в наших интересах топить его
окончательно, да я и не люблю этого. Зачем? Тем более что я совсем и не
желаю заниматься винокуренным делом... Только статья дохода - не больше
того. А для него это хороший урок.
Прохоров добился аудиенции у Стабровского только через три дня. К
удивлению, он был принят самым любезным образом, так что даже немного
смутился. Старый сибирский волк не привык к такому обращению. Результатом
этого совещания было состоявшееся, наконец, соглашение: Стабровский
закрывал свой завод, а Прохоров ежегодно выплачивал ему отступного
семьдесят тысяч.
- Заметьте, что раньше мы могли сойтись на более выгодных для вас
условиях, - заметил Стабровский на прощанье. - А затем, я сейчас мог бы
предложить вам еще более тяжелые... Но это не в моих правилах, и я никому
не желаю зла.
- Так-с... Что уж тут говорить-то. Конечно, темнота наша.
Вечером Стабровский сам приехал к Галактиону.
- Поздравьте: мы все кончили, - весело проговорил он. - Да, все...
Хорошо то, что хорошо кончается. А затем, я приехал напомнить вам свое
обещание... Я вам открываю кредит в пятьдесят тысяч. Хоть в воду их
бросьте. Сам я не могу принять участия в вашем пароходном деле, потому что
мой принцип - не разбрасываться. Надеюсь, что мы всегда останемся друзьями.
Заветная мечта Галактиона исполнялась. У него были деньги для начала
дела, а там уже все пойдет само собой. Ему ужасно хотелось поделиться с
кем-нибудь своею радостью, и такого человека не было. По вечерам жена была
пьяна, и он старался уходить из дому. Сейчас он шагал по своему кабинету и
молча переживал охватившее его радостное чувство. Да, целых четыре года
работы, чтобы получить простой кредит. Но это было все, самый решительный
шаг в его жизни.
VII
Харитина совсем собралась уходить от Галактиона, когда случилось одно
событие, которое точно пришло к ней на помощь. Это было незадолго до
масленицы. Раз ночью к Галактиону прибежала толстая малыгинская стряпка
Аграфена и с причитаниями объявила, что Анфуса Гавриловна умерла.
- Ох, бедовушка головушке! - вопила баба. - Еще с вечера она была
ничего, только на сердце жалилась... Скушно, говорит. Давно она сердцем
скудалась... Ну, а тут осередь ночи ее и прикончило. Харитон-то Артемьич за
дохтуром бегал... кровь отворяли... А она, сердешная, как убитая. И что
только будет, господи!..
Старушка умерла от разрыва сердца. Малыгинский дом точно весь
застонал. Пока была жива старушка, ее почти не замечали, а теперь для всех
было ясно как день, что с нею вместе рушился весь дом. И всех лучше понимал
это сам Харитон Артемьич, ходивший из комнаты в комнату, как оглушенный.
- Как же это так? - повторял он. - Ведь вчера еще жива была...
Наказывала еще осетра пудового купить для солки... икряного... А тут
вдруг...
Еще раз в отцовском доме сошлись все сестры. Даже пришла Серафима, не
показывавшаяся нигде. Все ходили с опухшими от слез глазами. Сошлись и
зятья. Самым деятельным оказался Замараев. Он взял на себя все хлопоты,
суетился, бегал и старался изо всех сил.
- Один ты у меня правильный зять, - говорил Харитон Артемьич, забывая
старую семейную рознь. - Золото, а не мужик... Покойница Фуса постоянно это
говорила, а я перечил ей. Теперь вот и перечить некому будет. Ох,
горюшко!.. Ты уж, писарь, постарайся на последях-то.
- Да уж не беспокойтесь, тятенька... Уж для богоданной маменьки готов
надвое расколоться. Что же, предел... все там будем.
Рядом с искренним горем выплыли сейчас же и другие чувства. Первые
начали следить друг за другом сестры, мысленно делившие между собой
маменькино наследство. Запасливая была старушка, всю жизнь "опила да
берегла, - мало ли наберется в дому маменькина добра. Сундуки ломятся...
Прежде всего сестры заподозрили тихоню Агнию, - ведь она в доме оставалась
все время и как раз заграбастает самое лучшее. Много ли нужно, чтобы
спрятать столовое серебро? Одних серег сколько было у маменьки, пять
собольих воротников, бархату на два платья, три не шитых лисьих меха...
Конечно, Агния знала, где все лежит, и не упустит случая. Та же Аграфена
поможет... За Аграфеной был устроен правильный надзор, как и за Агнией, и
сестры дежурили попеременно. Всех схватила самая отчаянная жадность, и
каждая думала, что все другие обманут именно ее. Мужья, конечно, были
посвящены во все тайны этой бабьей политики, и, нужно отдать им
справедливость, все точно сговорились и ни во что не желали вступаться.
- Делайте, как знаете... Не наше это дело.
Явившийся Лиодор усилил смуту. Он приехал совершенно неожиданно ночью.
Дежурившая "полуштофова жена" спала. Лиодор взломал в столовой буфет,
забрал все столовое серебро и скрылся. Утром произошел настоящий скандал.
Сестры готовы были, кажется, разорвать "полуштофову жену", так что за нее
вынужден был вступиться сам Харитон Артемьич.
- Да вы никак сбесились, сороки? - зыкнул он на дочерей. - Разе такое
теперь время, оглашенные? Серебро жалеете, а мать не жаль... Никому и
ничего не дам! Так и знайте... Пусть Лиодор пропивает, - мне ничего не
нужно.
Благоразумнее других оказалась Харитина, удерживавшая сестер от
открытого скандала. Другие начали ее подозревать, что она заодно с Агнией,
да и прежде была любимою тятенькиной дочерью. Затем явилось предположение,
что именно она переедет к отцу и заберет в руки все тятенькино хозяйство, а
тогда пиши пропало. От Харитины все сбудется... Да и Харитон Артемьич
оказывал ей явное предпочтение. Особенно рвала и метала писариха Анна,
соединившаяся на этот случай с "полуштофовой женой".
Из зятьев неотлучно были в доме Харченко и Замараев. Они часто уходили
в кабинет учителя, притворяли за собой двери, пили водку и о чем-то подолгу
шушукались. Вообще держали себя самым подозрительным образом.
В малыгинском доме перебывал весь город и даже заехал Ечкин. Он
повертелся неизвестно зачем, попробовал любезничать с Харитиной и, не
встретив сочувствия, исчез.
- Справки наводить приезжал, - сообщил Замараев шепотом Харченке. -
Знает, где жареным пахнет. В последнее-то время тятенька на фабрике
векселями отдувался, - ну, а тут после богоданной маменьки наследство
получит. Это хоть кому любопытно... Всем известно, какой капитал у маменьки
в банке лежит. Ох, грехи, грехи!.. Похоронить не дадут честь-честью.
Похороны были устроены самые пышные. Харитон Артемьич ничего не жалел,
и ему все казалось, что бедно. Замараев терял голову, как устроить еще
пышнее. Кажется, уж всего достаточно... Поминальный стол на полтораста
персон, для нищей братии отведен весь низ и людская, потом милостыня
развозилась по всему городу возами.
Наконец, все было кончено. Покойница свезена на кладбище, поминки
съедены, милостыня роздана, и в малыгинском доме водворилась мучительная
пустота, какая бывает только после покойника. Сестры одна за другой
наезжали проведать тятеньку, а Харитон Артемьич затворился у себя в
кабинете и никого не желал видеть.
- Это наследство вынюхивают, - объяснял он Замараеву. - Как бы не
так!.. Покойница-то все мне оставила по духовной.
- Уж это известно, тятенька. А все-таки оно того... духовную-то надо
по закону представить... Закон требует порядка.
- Ты меня учить? Да ты с кем разговариваешь-то, чернильная твоя душа?
- Для вас же говорю, тятенька, чтобы не вышло чего... Духовную-то
нужно представить куда следует, а потом опись имущества и всякое прочее.
- Да ты никак с ума спятил?! - закричал старик. - Ведь Анфуса
Гавриловна, чай, была моя жена, - ну, значит, все мое... Я же все заводил.
Кажется, хозяин в дому, а ты пристаешь... Вон!
Старик рассвирепел и выгнал писаря. Вот бог наградил зятьями!
Другие-то хоть молчат, а этот так в ухо и зудит. И чего пристал с духовной?
Ведь сам писал.
Приставанья и темные намеки писаря все-таки встревожили Харитона
Артемьича, и он вечерком отправился к старичку нотариусу Меридианову, с
которым водил дела. Всю дорогу старик сердился и ругал проклятого писаря.
Нотариус был дома и принял гостя в своем рабочем кабинете.
- А я к тебе с секретом, - объяснил Харитон Артемьич, доставая из
кармана духовную. - Вот посмотри эту самую бумагу и научи, как с ней быть.
Нотариус оседлал нос очками, придвинул бумагу к самой свече и прочел
ее до конца с большим вниманием. Потом он через очки посмотрел на клиента,
пожевал сухими губами и опять принялся перечитывать с самого начала. Эта
деловая медленность начинала злить Харитона Артемьича. Ведь вот как эти
приказные ломаются над живым человеком! Кажется, взял бы да и стукнул прямо
по башке старую канцелярскую крысу. А нотариус сложил попрежнему духовную
и, возвращая, проговорил каким-то деревянным голосом:
- Завещание недействительно, Харитон Артемьич.
В первую минуту Малыгин хорошенько даже не понял, в чем дело, а только
почувствовал, как вся комната завертелась у него перед глазами.
- Как недействительно?! - вскипел он уже после драматической паузы.
- Очень просто... Недостает одного свидетеля.
- Как недостает? Целых двое подписались.
- В том-то и дело, что двое... По закону нужно троих.
- Врешь... Я сам подписывал духовную у старика Попова, и нас было
двое: протопоп да я.
- Совершенно верно: когда подписывает духовную в качестве свидетеля
священник, то совершенно достаточно двух подписей, а без священника нужно
три. И ваше завещание имеет сейчас такую же силу, как пустой лист бумаги.
- Не может этого быть, потому как у меня деньги на жену положены были.
- Дело ваше, а духовная все-таки недействительна.
- Значит, все прахом?.. Нет, не может этого быть... Тогда что же
мне-то останется?
- По закону вы получите четвертую часть из движимого и восьмую из
недвижимого.
- И это только потому, что нет третьего свидетеля?
- Только поэтому. В законе сказано прямо.
- Да ведь жена была моя, и я свой дом записывал на нее и свои деньги
положил на ее имя в банк?
- Это все равно. Вы только наследник после нее.
Харитон Артемьич забегал по кабинету, как бешеный. Лицо побагровело, и
нотариус даже испугался.
- Успокойтесь, Харитон Артемьич... Бывает и хуже.
- Да ведь это мне зарез... Сам себя зарезал... Голубчик, нельзя ли
поправить как-нибудь? Ну, подпишись третьим ты сам.
- Нельзя.
- На коленки встану... не уйду отсюда.
- Ничего не могу.
- Ну, чего тебе стоит? Будь отцом родным... Ведь никто не узнает.
- Не могу... Я присягу принимал.
- А ежели я сам подпишусь третьим?
- Нельзя.
С Малыгиным сделалось дурно, и нотариусу пришлось отпаивать его
холодною водой.
- Это меня проклятый писарь подвел! - хрипел старик, страшно ворочая
глазами. - Я его разорву на мелкие части, как дохлую кошку!
- Успокойтесь, Харитон Артемьич. Ведь со своими дело будете иметь, а
не с чужими.
- Со своими? Вот в том-то и вся моя беда... Свои! Ха-ха!
От нотариуса Малыгин направился прямо в ссудную кассу Замараева. Он
ворвался, как ураган, и сгоряча не узнал даже зятя.
- Где разбойник? где погубитель?
- Тятенька, кого вам нужно? - спрашивал Замараев.
- Ах, это ты!.. Тебя нужно!.. Тебя... Задушу своими руками!
- Какие вы слова, тятенька, выражаете... Вот лучше напьемся чайку и
потолкуем.
- Чайку? Вот где мне твой чаек... Твоя работа, разбойник! Ты составлял
духовную!
- Все по закону, тятенька, и духовная по всей форме.
- А где третий свидетель?
- Это уж было ваше дело, тятенька... Вы подбирали свидетелей.
- Не говори, душегубец!
Старик страшно бунтовал, разбил графин с водой и кончил слезами.
Замараев увел его под руку в свой кабинет, усадил на диван и заговорил
самым убедительным тоном:
- Тятенька, напрасно вы на меня мораль пущаете... И даже лучше, что
так вышло.
- Что-о?!. Ах, разбойник!
- Нет, вы меня выслушайте... Допустим, что духовная была бы правильно
составлена - третий свидетель и прочее... Хорошо... Вы предъявляете
духовную, ее утверждают, а деньги получили бы ваши кредиторы. Ведь у вас
векселей, слава богу, выдано достаточно.
- Всего-то тысяч на шестьдесят. Значит, мне осталось бы чистых сорок
тысяч да дом.
- Ах, какой вы, тятенька! Тогда бы кредиторы получили сполна все свои
шестьдесят тысяч, а теперь они получат всего из капитала богоданной
маменьки вашу четвертую часть, то есть двадцать пять тысяч, да вашу восьмую
часть из дома. Значит, всех-на-всех тридцать тысяч.
- Ну, ну, говори, разбойник!
- Я, тятенька, по закону. Я тут ни при чем. Уж лучше, ежели деньги
достанутся родным детям, чем чужим.
- Значит, по закону?
- Точно так-с.
Замараев взял счеты я принялся подводить баланс.
- Вы, тятенька, яко законный супруг своей жены, получите из движимого
свою законную четвертую часть, то есть двадцать пять тысяч, да из
недвижимого свою восьмую законную супружескую часть. Теперь... У вас шесть
дочерей и сын. По закону, дочерям из движимого должна быть выделена
законная седьмая часть, и Лиодору достанется тоже седьмая, значит на
персону выйдет... выйдет по десяти тысяч семисот четырнадцати рублей
двадцати восьми копеек и четыре седьмых-с. Из недвижимого, что останется
после вычета вашей восьмой части, дочерям шесть четырнадцатых, значит,
близко половины, а три восьмых - Лиодору. Вот и все по закону, тятенька...
Я ничего от вас не скрываю. Заметьте, что я ни одной вашей копейки не желаю
получать... Анна, как знает, так и пусть делает.
- А ты забыл еще подсчитать, что на всех на вас креста нет... Ах,
разбойники!.. Ах, душегубы!.. Ведь я-то, значит, хуже нищего остался?
- А стеариновая фабрика, тятенька? Это капитал-с...
VIII
История с малыгинским наследством сделалась злобой дня для всего
Заполья. Пересудам, слухам и комментариям не было конца. Еще ничего
подобного в купеческой среде не случалось. Положение Харитона Артемьича
получилось трагикомическое в самой обидной форме. Дело в том, что всем было
ясно, как он хотел скрыть капитал от своих кредиторов и как глупо
поплатился за это. Сложилась целая легенда о малыгинских дочерях,
получивших наследство до последней копеечки при живом отце и пустивших
этого отца буквально нищим. Малыгинские зятья вошли в пословицу.
В действительности происходило так. Все зятья, за исключением Пашки
Булыгина, не принимали в этом деле никакого участия, предоставив все своим
женам. Из сестер ни одна не отказалась от своей части ни в пользу других
сестер, ни в пользу отца.
- Все равно у тятеньки опишут кредиторы, - объясняла "полуштофова
жена" с обычною авторитетностью. - Вольно ему было засаживать весь свой
капитал в фабрику, да еще выдавать векселя... Он только нас разорил.
- Конечно, разорил, - поддакивала писарша Анна. - Теперь близко
полуторых сот тысяч в фабрике сидит да из мамынькиных денег туда же ушло
близко тридцати, - по седьмой части каждой досталось бы. Плакали наши
денежки... Моих двадцать пять тысяч сожрала проклятая фабрика.
Сестры ужасно волновались и смело говорили теперь все прямо в глаза
отцу. Сначала Харитон Артемьич отчаянно ругался, кричал, топал ногами, гнал
всех, а потом говорил всего одно слово:
- Прокляну!..
Первыми получать наследство явились Лиодор с Пашкой Булыгиным.
Последний действовал по доверенности от жены. Харитон Артемьич едва успел
скрыться от них через кухню и в одном халате прибежал к Замараеву. Он
совершенно упал духом и плакал, как ребенок.
- Тятенька, успокойтесь, - уговаривал Замараев. - Зачем
малодушествовать? Слава богу, у вас еще есть целая фабрика... Проживете
получше нас всех.
- Не поминай ты мне про фабрику, разбойник! - стонал старик. - И тебя
прокляну... всех! По миру меня пустили, родного отца!
Нападение Лиодора и Булыгина не повторилось. Они удовольствовались
получением своих денег из банка и пропали в Кунаре. Дом и остальное
движимое подлежало публичной продаже для удовлетворения кредиторов.
Разорение получалось полное, так что у Харитона Артемьича не оставалось
даже своего угла. Тут уж над ним сжалились дочери и в складчину уплатили
следовавшую кредиторам восьмую часть. Отказалась уплатить свою часть только
одна писариха Анна.
- Просто не понимаю, что сделалось с женой, - удивлялся Замараев,
разводя руками. - Уж я как ее уговаривал: не бери мамынькиных денег.
Проживем без них... А разве с бабой сговоришь?
Молва приписывала всю механику малыгинского завещания именно
Замараеву, и он всячески старался освободить себя от этого обвинения.
Вообще положение малыгинских зятьев было довольно щекотливое, и они не
любили, когда речь заходила о наследстве. Все дело они сваливали довольно
бессовестно на жен, даже Галактион повторял вместе с другими это
оправдание.
- Поговорят да перестанут, - успокаивал Штофф других.
- Да о чем говорить-то? - возмущался Замараев. - Да я от себя готов
заплатить эти десять тысяч... Жили без них и проживем без них, а тут одна
мораль. Да и то сказать, много ли мне с женой нужно? Ох, грехи, грехи!..
Харченко отмалчивался. Десять тысяч для него были заветною мечтой,
потому что на них он приобретал, наконец, собственный ценз для городского
гласного. Галактион тоже избегал разговоров на эту тему. Сначала он был
против этого наследства, а потом мысленно присоединил их к тем пятидесяти
тысячам, какие давал ему Стабровский. Лишних денег вообще не бывает, а тут
они как раз подошли к случаю.
Лучше всех держала себя от начала до конца Харитина. Она даже решила
сгоряча, что все деньги отдаст отцу, как только получит их из банка. Но
потом на нее напало раздумье. В самом деле, дай их отцу, а потом и поминай,
как звали. Все равно десятью тысячами его не спасешь. Думала-думала
Харитина и придумала. Она пришла в кабинет к Галактиону и передала все
деньги ему.
- Это что? - удивился Галактион.
- А на пароходы... И я тоже хочу кусочек хлеба с маслом.
Галактион молча ее обнял.
- Только ты мне расписку выдай, - деловым тоном говорила она,
освобождаясь, - да.
- Для чего же тебе расписка, глупая?
- Как для чего? А не хочу дурой быть... Вот Серафима помрет, ты и
женишься на другой. Я все обдумала вперед, и меня не проведешь.
- Ах, глупая, глупая!
Эти Харитинины десять тысяч Галактиону были особенно дороги. Они
округляли его капитал до семидесяти тысяч, а там можно со временем
дополучить тысяч тридцать из банка. Одним словом, все шло как по маслу, и
Галактион не испытывал никаких угрызении совести по отношению к обобранному
до нитки тестю. Он про себя негодовал на него: вместо того чтобы травить
такие страшные деньги на дурацкую фабрику, отдал бы ему на пароходы...
Дело-то повернее во сто раз. Поступок Харитины радовал Галактиона и потому,
что он не просил у нее денег, а она сама их отдала. Он даже отложил их
отдельно, как счастливые.
"Умная эта Харитина, - думал Галактион, пересчитывая ее капитал. - И
расписку требует".
Харитина действительно была не глупа. Свое отступление из дома
Галактиона она затушевала тем, что сначала переехала к отцу. Предлог был
налицо: Агния находилась в интересном положении, отец нуждался в утешении.
- Куда ты деньги дела? - допытывался Харитон Артемьич.
- Полуянову послала... Ведь он мне муж, тятенька, а в Сибири-то где
ему взять?
- Врешь, все врешь... Все вы врете.
Полуянов как-то совсем исчез из поля зрения всей родни. О нем не
говорили и не вспоминали, как о покойнике, от которого рады были
избавиться. Харитина время от времени получала от него письма, сначала
отвечала на них, а потом перестала даже распечатывать. В ней росло по
отношению к нему какое-то особенно злобное чувство. И находясь в ссылке, он
все-таки связывал ее по рукам и по ногам.
Жизнь в родительском доме была уже совсем не красна. Харитон Артемьич
по временам впадал в какое-то буйное ожесточение, и с ним приходилось
отваживаться, как с сумасшедшим. Он проклинал дочерей и зятьев, а весь
остальной мир обещал привлечь к суду. Для последнего у него были свои
основания. Стеариновый завод работал в убыток и требовал все новых
расходов. Шахма денег больше не давал, а у Ечкина их никогда не было.
Давила главным образом конкуренция с "казанскою свечой". Харитон Артемьич,
как на службу, отправлялся каждый день утром на фабрику, чтобы всласть
поругаться с Ечкиным и хоть этим отвести душу. Ечкин выслушивал все
совершенно хладнокровно и говорил постоянно одно и то же:
- Вот вы теперь ругаетесь, а потом благодарить будете.
- Отдай мои деньги, ничего знать не хочу!..
Ечкину оставалось только пожимать плечами, точно его просили снять с
неба луну. Собственно, он уже давно вышел из своей роли и сидел на фабрике,
что совсем было не его делом. Представлялось два выхода: найти четвертого
компаньона или заложить фабрику в банке. Последнее равнялось собственному
признанию своей несостоятельности, и Ечкин медлил. В конце зимы он,
наконец, подыскал компаньона - это был Евграф Огибенин. Коммерсант
последней формации жаждал примазаться к какому-нибудь модному промышленному
предприятию и попался на удочку. Ечкин получил с него деньги и сейчас же
уехал в Петербург, где по выданной ему доверенности заложил б одном из
столичных банков и стеариновую фабрику. В общем эти операции дали ему около
полутораста тысяч, и Ечкин как добросовестный человек ровно на эту сумму
выслал компаньонам векселей.
Беда не приходит одна, и Малыгин утешался только тем, какого дурака
свалял Еграшка-модник, попавший, как кур во щи. Благодаря коварству Ечкина
фабрику пришлось совсем остановить. Кредиторы Ечкина в свою очередь
поспешили наложить на нее свое запоздавшее veto. Но Харитон Артемьич не
терял надежды и решил судиться, со всеми судиться - и с Ечкиным, и с
Шахмой, и с Огибениным, и с дочерьми.
- Всех в бараний рог согну! - кричал он, расхаживая по своему кабинету
в халате. - Я им покажу!..
Лучшее утешение в несчастии, как известно, - чужие несчастия. За этим
дело не стало. В великом посту приехал в Заполье старик Колобов и завернул
навестить Харитона Артемьича.
- А! пришел посмотреть на голого свата! - встретил его Малыгин, впадая
в ожесточенный тон. - Вот полюбуйся... Один халат доченьки оставили из
милости.
- Все под богом ходим, Харитон Артемьич, - уклончиво ответил Михей
Зотыч, моргая и шамкая. - Господь даде, господь отъя... Ох, не возьмем с
собой ничего, миленький! Все это суета.
- Нечего сказать, хороша суета!.. А ты-то зачем приехал к нам? Небойсь
в банк хочешь закладываться? Ха-ха... У всех теперь одна мода, а ваши
мучники готовы кожу с себя заложить.
- Уж как бог даст... да... - шамкал Колобов. - Оно тово, действительно
поджимают нас, очень поджимают... У вас в городе-то лес рубят, а к нам
щепки летят.
- Так, так, сватушка. У тебя и рука в банке своя... Галактион-то
вызволит.
- Уж это што говорить - заступа... Позавидовал плешивый лысому.
По-твоему хочу сделать: разделить сыновей. Хорошие ноне детки. Ох-хо-хо!..
А все суета, Харитон Артемьич... Деток вон мы с тобой судим и рядим, а о
своей душе не печалуемся. Только бы мне с своим делом развязаться... В
скиты пора уходить. Вот вместе и пойдем.
- Нет, брат, шалишь! Я сперва еще всех на подсудимую скамью запячу!
Жив не хочу быть, пока не оборудую этого самого дела!
- Крутенек ты, сватушка, как я погляжу, а на сердитых иоду возят.
- Ничего, авось за собакой камень не пропадет! Я теперь на отчаянность
пошел... С голого, что со святого, - взять нечего.
Старики разговорились. Все-таки они были свои и думали одинаково, не
то что молодежь. Михей Зотыч все качал своею лысою головой и жаловался на
худые дела.
- Ох, плохо будет, сватушка, всем плохо!.. Ведь можно было бы жить, и
еще как можно, если бы все не набросились строить мельницы. По Ключевой-то
теперь стоном стон стоит... Так и рвут, так и рвут. Что только и будет!..
- Зачем две-то новых мельницы выстроил?
- А затем, сватушка, что три сына у меня. Хотел каждому по меленке
оставить, чтобы родителя поминали... Ох, нехорошо!.. Мучники наши в банк
закладываются, а мужик весь хлеб на базары свез. По деревням везде ситцы да
самовары пошли... Ослабел мужик. А тут водкой еще его накачивают... Все за
легким хлебом гонятся да за своим лакомством. Что только и будет!..
- Чему быть-то? Ничего не будет.
- А бог-то? Не потерпит батюшко нашего зверства... Божий дар травим да
беса тешим.
Михей Зотыч прожил в Заполье недели две и, по обыкновению, обошел весь
город и везде побывал. За десять лет город нельзя было узнать, и старик
только качал головой. Все-то по-новому, по-модному, на отличку. Старинку
как метлой вымело. Побывал Михей Зотыч и на новой вальцовой мельнице
Луковникова и уже не знал, дивиться ему или нет. Это была уже не мельница,
а целая фабрика. Даже жаль делалось, как гоняют хлеб по всем пяти этажам, с
жернова на жернов, между валами, по ситам, веялкам и самотаскам. Завернул
Михей Зотыч и к Замараеву. Тут дело верное - без обрезков и без моды.
Закончились эти путешествия новым банком, где встретил Михея Зотыча старый
приятель Вахрушка.
- Здравствуй, чиновник, - говорил Колобов, разглядывая Вахрушкину
ливрею. - Шут не шут, а около того.
- Вот и вы на нашу мельницу завернули, Михей Зотыч, - отвечал в гон
Вахрушка. - У нас чистая работа.
- Пришел в сапогах, а ушел босиком? На что чище... Вон и ты какое себе
рыло наел на легком-то хлебе... да. Что же, оно уж завсегда так: лупи яичко
- не сказывай, облупил - не показывай. Ну, чиновник, а ты как думаешь,
возьмут меня на вашей мельнице в заклад?
- Как же можно, Михей Зотыч, чтобы вам не дали под заклад... Всякие
народы закладываются, а вам-то на особицу дадут.
- Так, так, миленький... Верно. Когда волк таскал - никто не видал, а
когда волка потащили - все увидели.
IX
Заручившись кредитом, Галактион полетел в Тюмень, где у него уже был
на примете продававшийся пароход. Правда, что пароход был старой
конструкции, вообще дрянной, но тюка и он мог служить. Главное, чтобы не
откладывать дела в долгий ящик. По пути Галактион прихватил и две небольшие
баржи. Зимы оставалось немного, и нужно было поспевать. Из Тюмени он
проехал на Городище, которое уже давно арендовал у крестьян. План пристани,
контор и амбаров был заготовлен раньше, и теперь приходилось только его
выполнять. Работа на мысу закипела, как по щучьему веленью. Камень и лес
были заготовлены Галактионом еще раньше. Одним словом, все было
предусмотрено до последних мелочей.
Ровно через две недели на Городище уже стояла новая пятистенная изба,
в которой Галактион и поселился. Тут была и контора, и его квартира, и
склад. Никогда еще Галактион не торопился в такой степени и никогда не
чувствовал себя так хорошо. Каждый удар топора, раздававшийся на Городище,
осуществлял его заветную мечту. Утром он вставал в пять часов, а ложился
спать позже всех. С одной стороны, было неудобно, что река Ключевая была
судоходна до Заполья только в полую воду, а с другой стороны, это
неудобство представляло для Галактиона большие выгоды. Он вот здесь, на
Городище, только чувствовал себя дома и был рад, что город далеко. Заполье
ему давно надоело, да и не любил он его никогда. А здесь так хорошо. Под
рукой были только те люди, которые были нужны, и больше никого. Галактион
блаженствовал и смотрел на Тобол с чувством собственности, как на
лошадь-новокупку.
В Заполье Галактион приезжал только на несколько часов, когда бывали
заседания банковского правления. Здесь он, между прочим, встретился и с
отцом.
- Здравствуй, сынок, - остановил его Михей Зотыч. - Аль не узнал
родителя?
- Виноват, папаша... Как это вы сюда попали?
- По делу, сынок, по делу... Хочу отведать, как деньги из банка берут.
- Что же вы мне не писали раньше? Я устроил бы все вперед.
- Спасибо, сынок... Не привык я чужими руками жар загребать. Да и
тебе-то некогда... Сказывают, пароходы заводишь?
- Завожу, родитель.
- Так, так... А денег где взял?
- Добрые люди дали.
- Люди-то добрые, а чужие денежки зубасты, милый сын... Не по себе
дерево гнешь.
- Уж как бог даст, папаша... Я еще молод, в охотку и поработать.
Приезжайте, папаша, посмотреть как-нибудь.
- И то приеду, сынок. Место на Городище привольное... Вот только как
плавать-то будешь? Мы вон по сухому-то берегу еле бродим.
Галактиона неприятно поразило то, что отец попросил его похлопотать за
него в правлении относительно ссуды.
- Папаша, знаете, неудобно просить за своих... Этого у нас не водится.
В банке все равны и нет родственников.
- Спасибо и на этом, сынок.
- Если хотите, я могу поставить свой бланк на ваш вексель - это мне
удобнее.
- Нет, спасибо, сынок... Пока бог миловал от векселей.
Встреча с отцом вышла самая неудобная, и Галактион потом пожалел, что
ничего не сделал для отца. Он говорил со стариком не как сын, а как член
банковского правления, и старик этого не хотел понять. Да и можно бы все
устроить, если бы не Мышников, - у Галактиона с последним оставались
попрежнему натянутые отношения. Для очищения совести Галактион отправился к
Стабровскому, чтобы переговорить с ним на дому. Как на грех, Стабровский
куда-то уехал. Галактиона приняла Устенька.
- Вы подождите, Галактион Михеич, - говорила девушка деловым тоном.
Она вообще старалась занимать его, как хозяйка. Пани Стабровская, по
обыкновению, не выходила из своей комнаты, Диде что-то нездоровилось, и
Устенька заменяла их. Галактион посидел в столовой, выпил стакан чаю и
начал прощаться.
- В другой раз как-нибудь заверну, Устенька... Некогда.
Девушка вышла провожать его в переднюю и, оглянувшись, проговорила тем
же тоном, как раньше, когда учила его, как держать себя за чайным столом:
- Галактион Михеич, неужели это правда, что рассказывают про старика
Малыгина?
- Я, право, в его дела не вмешиваюсь, Устенька.
- Значит, это неправда, что вы взяли деньги у Харитины?
Галактион почувствовал, что вдруг покраснел, как попавшийся школьник.
- А вам для чего это знать, Устенька?
- Да я так... Ах, не делайте этого, Галактион Михеич! Она нехорошая...
Эта сцена не выходила из головы Галактиона всю дорогу, пока он ехал к
себе на Городище. Он опять краснел, припоминая умоляющее выражение лица
Устеньки. Какая она славная девушка, хотя и говорит о вещах, которых не
понимает. Да, значит, уже целый город знает о деньгах Харитины... И откуда
только такие вести берутся? Он сам никому не говорил ни одного слова и был
уверен, что Харитина тоже никому не проговорилась. Она не болтушка.
Вероятно, добрые люди сообразили, что Харитине некуда было девать своего
наследства.
"Э, не все ли равно?" - решил Галактион.
Ему было обидно только то, что Устенька назвала Харитину нехорошей. За
что? Ведь Харитина никому не сделала зла, кроме самой себя.
Именно под этим впечатлением Галактион подъезжал к своему Городищу.
Начинало уже темниться, а в его комнате светился огонь. У крыльца стоял
чей-то дорожный экипаж. Галактион быстро взбежал по лестнице на крылечко,
прошел темные сени, отворил дверь и остановился на пороге, - в его комнате
сидели Михей Зотыч и Харитина за самоваром.
- Ну, принимай дорогих гостей, - проговорил Михей Зотыч. - Незваные-то
гости подороже будут званых.
- Я рад, папаша...
- Я и Харитину захватил, - шамкал старик. - Одному-то скучно ехать, а
она все равно без дела у тятеньки сидит. Вот и поехали.
Харитина была смущена и смотрела на Галактиона виноватыми глазами. Она
чувствовала, что он недоволен ее выходкой, и молчала. Галактион тоже
поздоровался с ней молча.
Старик Колобов был как-то необыкновенно весел и все время шутил с
Харитиной.
- Ну, что же ты молчишь-то, а еще хозяин? - спрашивал он Галактиона. -
Разве гости плохи? Вместе-то нам как раз сто лет, Харитинушка. В самый раз
пара.
Вечером старик улегся, по обыкновению, спать рано. Галактион и
Харитина сидели в конторе одни.
- Что ты и в самом-то деле надулся, как мышь на крупу? - говорила она.
- Этак я и домой завтра уеду. Соскучилась без тебя, а ты...
- Послушай, я не пойму, как это тебя угораздило вместе с отцом
приехать сюда?
- А так... Он приехал прямо за мной, а я села и поехала. Тошнехонько
мне, особенно по вечерам. Ты небойсь и не вспомнишь обо мне.
- Вот немного устроюсь, тогда...
- Что тогда? А знаешь, что я тебе скажу? Вот ты строишь себе дом в
Городище, а какой же дом без бабы? И Михей Зотыч то же самое давеча
говорил. Ведь у него все загадками да выкомурами, как хочешь понимай.
Жалеет тебя...
- Он?
- Да, он... А ты как бы думал? Старик без ума тебя любит. Ты его
совсем не знаешь... да. А мне показалось...
Харитина так и не досказала, что ей показалось.
На другое утро Михей Зотыч поднялся чем свет и обошел все работы. Он
все осмотрел, что-то прикидывал в уме, шептал и качал головой, а потом,
прищурившись, долго смотрел на реку и угнетенно вздыхал.
- Ну что, папаша, как вы нашли мою пристань? - спрашивал Галактион.
- Купец в лавке хвалит товар, сынок, а покупатель дома... Ничего,
хорошо... Воду я люблю, а у тебя сразу две реки... По весне-то вот какой
разлив будет... да.
- В половодье-то я из Заполья вашу крупчатку повезу в Сибирь, папаша,
а осенью сибирскую пшеницу сюда буду поставлять. Работы не оберешься.
- Да, да... Ох, повезешь, сынок!.. А поговорка такая: не мой воз - не
моя и песенка. Все хлеб-батюшко, везде хлеб... Все им держатся, а
остальное-то так. Только хлеб-то от бога родится, сынок... Дар божий... Как
бы ошибки не вышло. Ты вот на машину надеешься, а вдруг нечего будет не
только возить, а и есть.
- Вот тогда-то и будет хорошо: где много уродится хлеба, откуда его и
повезем. Всем будет хорошо.
- Так, так... То-то нынче добрый народ пошел: все о других заботятся,
а себя забывают. Что же, дай бог... Посмотрел я в Заполье на добрых
людей... Хорошо. Дома понастроили новые, магазины с зеркальными окнами и
все перезаложили в банк. Одни строят, другие деньги на постройку дают -
чего лучше? А тут еще: на, испей дешевой водочки... Только вот как с
закуской будет? И ты тоже вот добрый у меня уродился: чужого не жалеешь.
- Это уже дело мое, папаша, у вас я, кажется, еще не просил ничего.
- Не дам, ничего не дам, сынок... Жалеючи тебя, не дам. Ох, грехи от
денег-то, и от своих и от чужих! Будешь богатый, так и себя-то забудешь,
Галактион. Видал я всяких человеков... ох, много видал! Пожалуй, и смотреть
больше ничего не осталось.
Больше всего старик поразил Галактиона своим отношением к Харитине.
Она проспала чуть не до десяти часов, и Галактион несколько раз хотел ее
разбудить.
- Оставь... Не надо, - удерживал его Михей Зотыч. - Пусть выспится
молодым делом. Побранить-то есть кому бабочку, а пожалеть некому.
Трудненько молодой жить без призору... Не сладко ей живется. Ох, грехи!..
Харитина поднялась не в духе; она плохо спала ночь.
- Ну, Харитинушка, испей чайку да складывайся в обратный путь, -
торопил ее Михей Зотыч. - Загостились мы тут.
Ухаживанья старика привели Харитину в капризное настроение. Она уже
больше не смущалась и смотрела на Галактиона вызывающим взглядом.
- Возьми меня, Галактион, в кухарки, - говорила она, усаживаясь в
экипаж. - Я умею отличные щи варить.
- И то возьми, Галактион, - поддакивал Михеи Зотыч. - Я буду наезжать
ваши щи есть. Так, Харитинушка? Щи - первое дело. Пароходы-то пароходами, а
без щей тоже не проживешь.
Галактион стоял все время на крыльце, пока экипаж не скрылся из глаз.
Харитина не оглянулась ни разу. Ему сделалось как-то и жутко, и тяжело, и
жаль себя. Вся эта поездка с Харитиной у отца была только злою выходкой,
как все, что он делал. Старик в глаза смеялся над ним и в глаза дразнил
Харитиной. Да, "без щей тоже не проживешь". Это была какая-то бессмысленная
и обидная правда.
Целый день Галактион ходил грустный, а вечером, когда зажгли огонь,
ему сделалось уж совсем тошно. Вот здесь сидела Харитина, вот на этом
диване она спала, - все напоминало ее, до позабытой на окне черепаховой
шпильки включительно. Галактион долго пил чай, шагал по комнате и не мог
дождаться, когда можно будет лечь спать. Бывают такие проклятые дни.
Когда Галактион, наконец, был уже в постели, послышался запоздалый
колокольчик. Галактион никак не мог сообразить, кто бы мог приехать в такую
пору. На всякий случай он оделся и вышел на крыльцо. Это была Харитина, она
вошла, пошатываясь, как пьяная, молча остановилась и смотрела на Галактиона
какими-то безумными глазами.
- Что с тобой? - удивился Галактион. - Идем в комнату.
Харитина долго ничего не могла выговорить и только плакала, закрыв
лицо руками.
- Я его бранила всю дорогу... да, - шептала она, глотая слезы. - Я
только дорогой догадалась, как он смеялся и надо мной и над тобой. Что ж,
пусть смеются, - мне все равно. Мне некуда идти, Галактион. У меня вся душа
выболела. Я буду твоей кухаркой, твоей любовницей, только не гони меня.
- Милая, перестань... Поговорим завтра.
Успокоить Харитину было делом нелегким, и Галактион провозился с ней
до самого утра, пока она не заснула тут же на диване, не раздеваясь, как
приехала.
X
В доме Стабровских переживалось трудное время.
Диде было уже шестнадцать лет, и наступало то, чего так боялся отец.
Врачи просмотрели тот момент, от которого зависело все, и только отцовский
взгляд инстинктивно предчувствовал его. Раньше у Диди было два припадка -
один в раннем детстве, другой, когда ей было тринадцать лет, то они еще
ничего не доказывали. У детей сплошь и рядом бывают "родимчики". Дидю
исследовали все знаменитости в Москве, в Петербурге и за границей, и все
дали уклончивый ответ: все может быть и ничего может не быть. Такой
приговор убивал Стабровского, и он изверился в знаменитостях, прикрывавших
своею славой самое скромное незнание. Да и наука по части нервных болезней
делала только свои первые шаги. В конце концов Стабровский обратился к
своим провинциальным врачам, у которых было и времени больше, и усердия, и
свежей наблюдательности. Сам он изобрел только одно средство - поселить в
своем доме Устеньку, которая могла заразить здоровьем Дидю. В четыре года
действительно Устенька сформировалась в настоящую здоровую девушку, а Дидя
только вытянулась и захирела. Для Стабровского "славяночка" являлась живою
меркой, и он делал ежедневные параллельные наблюдения. Сначала Дидя шла в
умственном развитии далеко впереди, а потом точно начала уставать, и
Устенька ее понемногу догнала. Дидя делалась с каждым годом все скрытнее,
несообщительнее и имела такой вид, когда человек мучительно хочет что-то
припомнить и не может. Она вся точно свертывалась в клубочек, когда
чувствовала на себе наблюдавший ее отцовский взгляд.
В последнее время Стабровский начал замечать какие-то странные
вспышки, неожиданные и болезненные, какие бывают только у беременных
женщин. Он посоветовался с докторами, и те решили, что "девочка
формируется". Мисс Дудль разделяла это мнение и с самоуверенностью заявила,
что она "выдержит" девочку и больше ничего. Однако случилось нечто
неожиданное. В один из таких моментов тренировки в духе добро...
