Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк. Хлеб
страница №3
...в коляску, лошади чего-тоиспугались и понесли. Плохо пришлось бы молодым, если бы не выручил
Полуянов: он бросился к взбесившимся лошадям и остановил их на всем скаку,
причем у него пострадал только казенный мундир.
- Мои сибирские дружки, - хвалился Полуянов, представляя незваных
гостей. - Захотят - купят и продадут все наше Заполье и еще сдачи дадут.
Штофф отвел таинственно жениха в сторону, огляделся и сообщил:
- Вы ничего не слыхали про Ечкина, Бориса Яковлича Ечкина?
- Нет, не слыхал.
Штофф приподнял плечи, повертел у своего лба пальцем и торжественно
проговорил:
- Это, голубчик, гениальнейший человек, и другого такого нет, не было
и не будет. Да... Положим, он сейчас ничего не имеет и бриллианты
поддельные, но я отдал бы ему все, что имею. Стабровский тоже хорош, только
это уж другое: тех же щей, да пожиже клей. Они там, в Сибири, большие дела
обделывали.
Галактион с особенным вниманием посмотрел на Ечкина и еще раз
удивился: решительно ничего особенного в нем не было. Просто какой-то
приказчик из магазина с золотыми вещами. И улыбается глупо и глазами
шмыгает. А впрочем, кто их знает, - Штофф зря не будет говорить. Курьезнее
всего вышло то, как напыжился Евграф Огибенин на новых гостей, затмивших
его и костюмами и галантерейностью обращения. Особенно проклятый жид его
возмущал, - со всеми перезнакомился, всем успел сказать что-нибудь приятное
и сейчас же уселся с Шахмой за карточный стол. Нечего сказать, увертливый
жид, а держит себя в размашку, как будто уж совсем не по-жидовски. Дамы
находили тоже, что сибирский жид скорее походит на ярославского лихого
коробейника.
Венчание молодых происходило, по старому обряду, в старинной
раскольничьей моленной. Провожавшие молодых все оделись по старинке:
мужчины в длиннополые кафтаны, а женщины в сарафаны. Невеста в этом наряде
была совсем хороша, и жених ею невольно полюбовался. Замечательный этот
женский русский костюм, он ко всякой идет - к красивой и некрасивой, к
молодой и старой. Но Галактион просто ахнул, когда среди провожавших
невесту он увидел Харитину: это была такая красавица, что у него на душе
захолонуло. В детстве он испытывал подобное же чувство, когда на качелях
подкидывало вверх. Да, она стояла перед ним, сама красота, и жгла-палила
своими девичьими глазами его сердце... Эта встреча произошла уже в
моленной, куда жених уехал вперед и там ожидал невесту. У него все
завертелось перед глазами, и во время самого обряда венчания он не мог
избавиться от преступной теперь мысли о другой девушке. Да и обряд венчания
по старинным уставам, с крюковыми напевами, ничего веселого не имел, и
Галактиону казалось, что он уже умер и его хоронят. Ему сделалось страшно,
страшно за себя, за ту девушку, которая сегодня сделается его подругой на
всю жизнь... Не скрылось это настроение жениха от следивших за каждым его
шагом женских глаз, и зашушукали сдержанные голоса, точно шуршала шелковая
материя.
Дома оставались купцы из православных, как старик Луковников,
привезший почти насильно упрямившегося Михея Зотыча, да игроки в карты.
Метал банк сначала Ечкин и проигрался. Понтировавший ему Евграф Огибенин с
особенным удовольствием положил в свой бумажник несколько сторублевых
ассигнаций, - игра шла, ввиду малого времени, крупными цифрами. Ечкина
сменил Стабровский и тоже проигрался. Выигрывали Огибенин и Шахма.
Последний задыхался от радости и спускал выигранные деньги куда-то за
пазуху, точно в подвал. Кончилось тем, что начал метать Огибенин и в
несколько талий проиграл не только все, что выиграл раньше, но и все
деньги, какие были при нем, и деньги Шахмы. Все выиграл Стабровский и даже
не моргнул глазом.
- Ах ты, шайтан! - ругался Шахма, ощупывая опустевшую пазуху и делая
гримасы. - Ну, шайтан!.. Левая нога, правая нога, и нет ничего, а старый
Шахма дурак.
- Дома еще осталось, - успокаивал его Стабровский, подавая на чай
подручному, подававшему карты, десятирублевую ассигнацию.
Большой послесвадебный стол представлял собой оригинальную по пестроте
картину. В главной зале, где сидели молодые, были размещены ближайшие
родственники и самые почетные гости. В последнее число попали исправник
Полуянов, Евграф Огибенин, Май-Стабровский, Шахма и даже Драке. Старик
Луковников, как самый почетный гость, сидел рядом с Михеем Зотычем,
казавшимся каким-то грязным пятном среди окружавшей его роскоши, - он ни за
что не согласился переменить свою изгребную синюю рубаху и дорожную
сермяжку. Из дам выделялись своим нарядом красавица жена Полуянова, а потом
Евлампия Харитоновна, явившаяся в довольно смелом декольте, что немало
смущало благочестивых древних старушек.
- Ох, стыдобушка головушке глядеть-то на полуштофову жену!.. У,
срамница!.. Вся заголилась, точно в баню собралась идти...
В других комнатах были рассажены остальные гости, причем самые
неважные были переведены вниз.
Свадебное веселье пошло своим чередом, увеличиваясь с каждою минутой,
как катившийся с горы ком снега. Впрочем, все шло благополучно вплоть до
того момента, когда начали поздравлять молодых шампанским. Гости сбились в
одной комнате. Сашка Горохов стоял с своим бокалом за спиной Огибенина и
довольно терпеливо ждал своей очереди чокнуться с молодыми, но потом ему
надоело ждать, он взглянул направо и увидал декольтированные женские плечи
Евлампии Харитоновны. Она сидела к нему спиной, и он видел только разрез
платья сзади, открывавший белую налитую спину, уходившую желобом под
корсет. У Сашки моментально мелькнула счастливая мысль, и он весь свой
бокал вылил за спину "полуштофовой жене". Поднялся визг, гвалт, хохот.
Взбешенный Штофф кинулся с кулаками на обидчика, все повскочили с своих
мест, - одним словом, весь стол рушился. Но этим скандал еще не кончился.
Благодаря происходившей суматохе наверх незаметно пробрались два новых
гостя: сын Лиодор и зять Булыгин, оба пьяные, с каким-то определенным
намерением.
- Тут жиды да немцы радуются, а родному сыну да зятю и места нет! -
гаркнул Лиодор. - Пашка, валяй жидов, а я немцев молотить начну!
Толпа расступилась, и новые гости предстали во всей красе. Лиодор был,
по обыкновению, в черкеске и папахе. Женщины завизжали, а "полуштофова
жена" забралась под стол, где ее потом едва нашли. Выручил всех Сашка
Горохов, стоявший к Лиодору ближе других. Он бросился на смутьянов, схватил
их в охапку и торжественно вынес из залы, не обращая внимания, как его
молотили четыре кулака, четыре ноги, а Лиодор в бешенстве даже вцепился
зубами в плечо. На лестнице догнал Полуянов и собственноручно спустил
гостей вниз, так что затрещали деревянные ступени.
Одним словом, большой стол закончился крупным скандалом. Когда все
немного успокоились и все пришло в порядок, хватились Михея Зотыча, но его
и след простыл.
IX
Колобовская свадьба отозвалась в Суслоне далеким эхом. Особенно
волновались в писарском доме, куда вести собирались со всех сторон.
- Хорошую роденьку бог послал, - ворчал писарь Флегонт Васильич. -
Оборотни какие-то... Счастье нам с тобой, Анна Харитоновна, на родню.
Зятья-то на подбор, один лучше другого, да и родитель Харитон Артемьич
хорош. Брезгует суслонским зятем.
- Погордилась сестрица Серафима Харитоновна, - соображала писарская
жена Анна Харитоновна, - очень погордилась.
- И мамынька тоже хороша: про родную дочь забыла. Сказывают, на
свадьбе-то какие-то жиды да татары радовались.
- Не будет добра, Флегонт Васильич. Все говорят, что неправильная
свадьба. Куда торопились-то? Точно на пожар погнали. Так-то выдают невест с
заминочкой... А все этот старичонко виноват. От него все...
- Уж этот мне старичонко! - рычал писарь, вспоминая нанесенный
бродягой конфуз. - Колдун какой-то!
В писарском доме теперь собирались гости почти каждый день. То поп
Макар с попадьей, то мельник Ермилыч. Было о чем поговорить. Поп Макар как
раз был во время свадьбы в Заполье и привез самые свежие вести.
- Сбежал от большого стола старичок-то, женихов отец, - рассказывал
он. - Бой у них вышел промежду гостей, ну, оглянулись, а свекра-то и нет.
Словно в воду канул...
- Ох, неспроста это, отец Макар!.. Не таковский он человек.
- Бродяга какой-то, вот и бегает.
Раз, когда так вечерком гости разговаривали разговоры, писарская
стряпка Матрена вошла в горницу, вызвала Анну Харитоновну и заявила:
- Тут он, сродственник-то.
- Какой сродственник?
- Ну, а этот... старичонко с палочкой... Еще который сына женил в
Заполье на твоей сестре.
- Да где он?
- А в кухне сидит у меня... Я пельмени делаю, оглянулась, а он сидит
на лавочке. Точно из земли вырос, как гриб-дождевик.
Можно себе представить общее удивление. Писарь настолько потерялся,
что некоторое время не мог выговорить ни одного слова. Да и все другие
точно онемели. Вот так гостя бог послал!.. Не успели все опомниться, а
мудреный гость уже в дверях.
- Флегонту Васильичу, родственнику, наше почтение и всей честной
компании.
- Здравствуйте, Михей Зотыч, - здоровался хозяин. - Будет вам шутки-то
шутить над нами... И то осрамили тогда на всю округу. Садитесь, гостем
будете.
- От свадьбы убежал... да... А у меня дельце до тебя, Флегонт
Васильич, и не маленькое дельце.
- Утро вечера мудренее, Михей Зотыч... Завтра о деле-то поговорим. Да,
пожалуй, я тебе вперед сам загадку загадаю.
Отведя гостя в сторону, писарь сказал на ухо:
- Меленку хотите у нас оборудовать? Я-то уж потом догадался и вперед с
мужичками насчет земли словечка два закинул.
- Вот умница! - похвалил гость. - Это и мне так впору догадаться... Ай
да молодец писарь, хоть на свадьбу и не звали!.. Не тужи, потом позовут, да
сам не пойдешь: низко будет.
Появление старика Колобова в Суслоне было целым событием. Теперь уж
все поняли, зачем птица прилетела. Всех больше волновался мельник Ермилыч,
под рукой распускавший нехорошие слухи про старика Колобова. Он боялся
сильного конкурента. Но Колобов сам пришел к нему на мельницу в гости,
осмотрел все и сказал:
- А ты не беспокойся, мельник, тесно не будет... Я ведь крупчатку буду
ставить. Ты мели да помалывай серячок, а мы белую мучку будем делать, даст
бог.
Потом старик побывал у попа Макара и тоже осмотрел все поповское
хозяйство. Осмотрел и похвалил:
- Ничего, светленько живете, отец Макар... Дай бог так-то всякому.
Ничего, светленько... Вот и я вырос на ржаном хлебце, все зубы съел на нем,
а под старость захотел пшенички. Много ли нужно мне, старику?
- Что же, нам не жаль... - уклончиво отвечал отец Макар, отнесшийся к
гостю довольно подозрительно. - Чем бог послал, тем и рады. У бога всего
много.
- Бог-то бог, да и сам не будь плох. Хорошо у вас, отец Макар...
Приволье кругом. Вы-то уж привыкли и не замечаете, а мне в диковинку...
Одним словом, пшеничники.
- Мельницу хочешь строить? - спрашивал поп Макар, слегка прищуривая
один глаз.
- Не знаю, что выйдет, а охота есть.
От новых знакомых получалось одно впечатление; все жили по-богатому -
и писарь, и мельник, и поп, - не в пример прочим народам. И мужики тоже не
бедовали. Рожь сеяли только на продажу, а сами ели пшеничку. И хороша была
эта ключевская пшеничка, хоть насквозь смотри. Смолотая на раструске
пшеничная мука была хоть и серая, но такая душистая и вкусная. Суслонские
бабы отлично пекли свой пшеничный хлеб, а ржаного и в заводе не было. Так
уж велось исстари, как было поставлено еще при дедах. От всего веяло тугим
хорошим достатком. И народ был все рослый и крепкий - недаром этих
"пшеничников" узнавали везде.
Раз ночью писарский дом был поднят весь на ноги. Около часу к воротам
подкатила почтовая тройка.
- Здесь живет писарь Замараев? - спрашивал в темноте сильный мужской
голос.
Писарь растворил окно и довольно грубо ответил:
- Он самый.
- Запольские молодые приехали. Можно остановиться?
- Ах, милости просим!.. Это вы, Галактион Михеич?
- Да, да.
Большой сибирский тарантас тяжело вкатился на двор, а писарь выскочил
на крыльцо со свечой в руках.
- Вот не ожидали-то, дорогие гости!
- Просим любить и жаловать, Флегонт Васильич.
Зятья оглядели друг друга и расцеловались. Молодая не выходила из
экипажа, сладко потягиваясь. Она ужасно хотела спать. Когда вышла хозяйка,
она с ленивою улыбкой, наконец, вылезла из тарантаса. Сестры тоже
расцеловались.
- Давно мы с тобой не видались, Сима, - повторяла Анна Харитоновна,
продолжая рассматривать сестру. - Какая-то ты совсем другая стала.
- Уж какая есть, Анюта. Мамаша тебе наказала кланяться и не велела
сердиться.
- Хорошо, хорошо. Еще поговорим... А муж у тебя молодец, Сима.
Красивый.
- Разве?
Серафима Харитоновна тихо засмеялась и еще раз поцеловала сестру.
Когда вошли в комнату и Серафима рассмотрела суслонскую писаршу, то
невольно подумала: "Какая деревенщина стала наша Анна! Неужели и я такая
буду!" Анна действительно сильно опустилась, обрюзгла и одевалась чуть не
по-деревенски. Рядом с ней Серафима казалась барыней. Ловко сшитое дорожное
платье сидело на ней, как перчатка.
- Вы нас извините, - говорил Галактион, - не во-время побеспокоили...
Ночь, да и остановиться негде.
- Ну, что за счеты между родственниками! - политично отвечал писарь. -
Тятенька-то ваш здесь, в Суслоне... Только у нас не хочет жить. Карахтерный
старичок.
- Папаша, вероятно, опять пешком пришли? - осведомилась Серафима. -
Они все по-своему... на особицу.
Галактион очень понравился и писарю и жене. Настоящий молодец, хоть
куда поверни. На отца-то и не походит совсем. И обращение самое политичное.
- Ну, этот из молодых, да ранний, - задумчиво говорил писарь,
укладываясь на кровать с женой. - Далеко пойдет.
- А Симка-то так ему в глаза и заглядывает, как собачка.
- Что же, насиделась она в девках. Тоже любопытно... Известная ваша
женская слабость. Какого еще прынца нужно?
- Здесь, говорит, жить будут.
- Отлично. Нам веселее... Только вот старичонко-то того... Я его
просто боюся. Того гляди, какую-нибудь штуку отколет. Блаженный не
блаженный, а около этого. Такие-то вот странники больше по папертям стоят с
ручкой.
Молодой Колобов понравился всем в Суслоне: и учен, и прост, и ловок.
Зато молодая не пришлась по вкусу, начиная с сестры Анны. Очень уж модная и
на все фыркает.
- Неужто мы здесь будем жить? - капризно спрашивала она мужа.
- А то где же?
- Да здесь с тоски пропадешь.
- Некогда будет тосковать.
Серафима даже всплакнула с горя. С сестрой она успела поссориться на
другой же день и обозвала ее неотесаной деревенщиной, а потом сама же
обиделась и расплакалась.
- Вы на нее не обращайте внимания, Анна Харитоновна, - спокойно
заметил Галактион и строго посмотрел на жену.
Этого было достаточно, чтобы Серафима сейчас же притихла и даже
попросила у Анны прощения.
Вот с отцом у Галактиона вышел с первого раза крупный разговор. Старик
стоял за место для будущей мельницы на Шеинской курье, где его взяли тогда
суслонские мужики, а Галактион хотел непременно ставить мельницу в так
называемом Прорыве, выше Шеинской курьи версты на три, где Ключевая точно
была сдавлена каменными утесами.
- Нельзя на курье строиться, - авторитетно говорил Галактион. - По
весне вода широко будет разливаться, затопит пашни, и не оберешься хлопот с
подтопами.
- А у Ермилыча поставлена мельница на Жулановском плесе? - спросил
Михей Зотыч.
- Во-первых, родитель, у Ермилыча мельница-раструска и воды требует
вдвое меньше, а потом Ермилыч вечно судится с чураковскими мужиками из-за
подтопов. Нам это не рука. Здешний народ бедовый, не вдруг уломаешь. В
Прорыве вода идет трубой, только косою плотиной ее поджать.
- На берегу места мало.
- Ничего, родитель: в тесноте, да не в обиде.
- Тебя разве переспоришь?
- А ежели я дело говорю?
Теперь роли переменились. Женившись, Галактион сделался совершенно
другим человеком. Свою покорность отцу он теперь выкупал вызывающею
самостоятельностью, и старик покорился, хотя и не вдруг. Это была серьезная
борьба. Михей Зотыч сердился больше всего на то, что Галактион начал
относиться к нему свысока, как к младенцу, - выслушает из вежливости, а
потом все сделает по-своему.
- Ты у меня смотри! - пригрозился раз старик. - Я не посмотрю, что ты
женатый... да!
Галактион только улыбнулся. Ушло время учить да свою волю родительскую
показывать. Женился из-под палки, - чего же еще нужно?
X
Дело с постройкой мельницы закипело благодаря все той же энергии
Галактиона. Старик чуть не испортил всего, когда пришлось заключать договор
с суслонскими мужиками по аренде Прорыва. "Накатился упрямый стих", как
говорил писарь. Мужики стояли на своем, Михей Зотыч на своем, а спор шел
из-за каких-то несчастных двадцати пяти рублей.
- Эх, родитель, родитель! - корил Галактион. - Двадцать пять рублей
дороги, а время нипочем... Мы еще с осени выложим фундамент, а за зиму
выстроимся. Время-то дороже денег. Дай я переговорю с мужиками-то.
- А ты, щучий сын, умнее отца хочешь быть?
- Постой, родитель... Знаешь, как большую рыбу из воды вытаскивают:
дадут ей поводок, она и ходит, а притомилась - ее на берег.
С мужиками Галактион говорил, как свой брат, и живо повернул все дело.
Обе стороны остались довольны. Контракт был подписан, и Галактион принялся
за работу. План мельницы был составлен им еще раньше. Теперь нужно было
торопиться с постройками. Стояла осень, и рабочих на месте нельзя было
достать ни за какие деньги, пока не кончится уборка хлеба. И это предвидел
Галактион и раньше нанял артель вятских плотников в сорок человек да другую
артель каменщиков. Деревенские мужики по-настоящему не умели и топора в
руки взять. Будет с них и того, если привезут бревна да камень наломают.
У Прорыва в несколько дней вырос настоящий лагерь. Больше сотни
рабочих принялись за дело опытною рукою. С плотничьей артелью вышел брат
Емельян и сделался правою рукою Галактиона. Братья всегда жили дружно.
Галактион задался целью непременно выстроить жилой дом к заморозкам,
чтобы переселиться с женой на место работы. Жизнь у писаря его тяготила, да
и ездить было тяжело. На счастье ему попался в Баклановой пустовавший
поповский дом, который он и купил на снос. Оставалось только перевезти его
да заложить фундамент. Галактиону везде везло, - такой уж удачливый
зародился. Даже поп Макар одобрял за "благопоспешность". Больше всего
Галактион был доволен, что отец уехал на заводы заканчивать там свои дела и
не мешался в дело. Старик был умный, да только очень уж упрям.
Постройка новой мельницы отозвалась в Суслоне заметным оживлением,
особенно по праздникам, когда гуляли здесь обе вятские артели.
Чувствовалось, что делалось какое-то большое дело, и все ждали чего-то
особенного. Были и свои скептики, которые сомневались, выдержит ли старый
Колобов, - очень уж большой капитал требовался сразу. В качестве опытного
человека и родственника писарь Замараев с большими предосторожностями завел
об этом речь с Галактионом.
- Нет, у отца больших денег нет, - откровенно объяснил тот.
- Так-с... да. А как же, например, с закупкой хлеба, Галактион Михеич?
Ведь большие тысячи нужны будут.
- Добудем. Ту же мельницу в банк заложим.
- Это как же так: в банк?
Галактион объяснил, и писарь только развел руками. Да, хитрая штучка,
и без денег и с деньгами. Видно, не старые времена, когда деньги в землю
закапывали да по подпольям прятали. Вообще умственно. Писарь начинал
смотреть теперь на Галактиона с особенным уважением, как на человека,
который из ничего сделает, что захочет. Ловкий мужик, нечего оказать.
- А мы-то тут живем дураки дураками, - со вздохом говорил писарь. - У
нас все по старинке... На гроши считаем.
- Ничего, выучитесь.
Утром Галактион вставал в четыре часа, уезжал на работу и возвращался
домой только вечером, когда стемнеет. Эта энергия приводила всех в
невольное смущение. В Суслоне не привыкли к такой работе.
- А что будет, если я буду чаи распивать да выеду на работу в восемь
часов? - объяснял Галактион. - Я раньше всех должен быть на месте и уйти
последним. Рабочие-то по хозяину бывают.
- Уж это что говорить... Правильно. Какая это работа, ежели с чаями
проклажаться?
Писарь давно обленился, отстал от всякой работы и теперь казнился,
поглядывая на молодого зятя, как тот поворачивал всякое дело. Заразившись
его энергией, писарь начал заводить строгие порядки у себя в доме, а потом
в волости. Эта домашняя революция закончилась ссорой с женой, а в волости
взбунтовался сторож Вахрушка.
- Что я тебе каторжный дался? - заявил сторож. - Нет, брат, будет
мудрить! Шабаш!
- Што-о?!. Да как ты смеешь, кислая шерсть?
- А вот и смею... Не те времена. Подавайте жалованье, и конец тому
делу. Будет мне терпеть.
Писарь выгнал Вахрушку с позором, а когда вернулся домой, узнал, что и
стряпка Матрена отошла. Вот тебе и новые порядки! Писарь уехал на мельницу
к Ермилычу и с горя кутил там целых три дня.
Сестры в течение двух месяцев совместной жизни успели перессориться и
помириться несколько раз, стараясь не доводить своих размолвок до
Галактиона. Обе побаивались его, хотя он никогда не сказал ни одного
грубого слова.
- Высидела ты себе мужа, Сима, - корила Анна сестру. - Пожалуй, и не
по чину тебе достался. Вон какой орел!
- А тебе завидно? Не чета твоему писарю.
- Смотри, матушка, не прохвались. Боек уж очень.
Счастье влюбленной в мужа Серафимы кололо глаза засидевшейся в деревне
Анне. Вместе росли, а судьба разная. Анна начинала теперь придираться к
мужу и на каждом шагу ставила ему в пример Галактиона.
- Ты посмотри на себя-то, - поговаривала Анна, - тебе водку пить с
Ермилычем да с попом Макаром, а настоящего-то ничего и нет. Ну, каков ты
есть человек, ежели тебя разобрать? Вон глаза-то заплыли как от пьянства...
Небойсь Галактион компании не ломает, а всегда в своем виде.
- Отстань, смола! Галактион, Галактион, - дался вам этот Галактион!
Еще посмотрим: летать летает, да где сядет.
- У вас с Ермилычем не спросит.
- Молчать! Ты вот лучше училась бы у сестры Серафимы, как следует
уважать мужа... да! И по домашности тоже все запустила... Вон стряпка
Матрена ушла.
- Все из-за тебя же, изверг. Ты прогнал Вахрушку, а он сманил Матрену.
У них уж давно промежду себя узоры разные идут. Все ты же виноват.
Писарь Замараев про себя отлично сознавал недосягаемые совершенства
нового родственника, но удивлялся ему про себя, не желая покориться жене.
Ну что же, хорош - и пусть будет хорош, а мы и в шубе навыворот проживем.
Слухи о новой мельнице в Прорыве разошлись по всей Ключевой и подняли
на ноги всех старых мельников, работавших на своих раструсочных мельницах.
Положим, новая мельница будет молоть крупчатку, а все-таки страшно. Это
была еще первая крупчатка на Ключевой, и все инстинктивно чего-то боялись.
- О девяти поставах будет мельница-то, - жаловался Ермилыч. - Ежели
она, напримерно, ахнет в сутки пятьсот мешков? Съест она нас всех и с
потрохами. Где хлеба набраться на такую прорву?
- Были бы деньги, а хлеба навезут.
Чтобы отвести душу, Ермилыч и писарь сходились у попа Макара и тут
судачили вволю, благо никто не мог подслушать. Писарь отстаивал новую
мельницу, как хорошее дело, а отец Макар задумчиво качал головой и
повторял:
- Увидим, увидим, братие... Все увидим.
- Нечего и смотреть: дело ясное, - сказал писарь.
- Первое, не есть удобно то, что Колобовы староверы... да. А второе,
жили мы без них, благодаря бога и не мудрствуя лукаво. У всех был свой
кусок хлеба, а впредь неведомо, что и как.
- И ведать нечего, отец, - уныло повторял Ермилыч. - Раздавят нас, как
лягушек. Разговор короткий. Одним словом - силища.
- А вы того не соображаете, что крупчатка хлеб даст народам? - спросил
писарь. - Теперь на одной постройке сколько народу орудует, а дальше -
больше. У которых мужичков хлеб-то по три года лежит, мышь его ест и
прочее, а тут на, получай наличные денежки. Мужичок-то и оборотится с
деньгами и опять хлебца подвезет.
- Деньги - весьма сомнительный и даже опасный предмет, - мягко не
уступал поп Макар. - Во-первых, деньги тоже к рукам идут, а во-вторых, в
них сокрыт великий соблазн. На что мужику деньги, когда у него все свое
есть: и домишко, и землица, и скотинка, и всякое хозяйственное обзаведение?
Только и надо деньги, что на подати.
- А ежели у нас темнота? Будут деньги, будет и торговля. Надо же и
купцу чем-нибудь жить. Вот и тебе, отец Макар, за требы прибавка выйдет, и
мне, писарю. У хлеба не без крох.
- Вот главное, чтобы хлеб-то был, во-первых, а во-вторых, будущее
неизвестно. С деньгами-то надобно тоже умеючи, а зря ничего не поделаешь.
Нет, я сомневаюсь, поколику дело не выяснится.
А Галактион точно не хотел ничего замечать и продолжал свою работу.
Если бы все те, которые теперь судили и пересуживали его крупчатку, могли
видеть, что он думал! Начать с того, что мельницу он считал делом так себе,
пока, а настоящее было не здесь. Сколько хлопот с мельницей, а дело
все-таки мертвое. Пришит к своему месту, как пуговица, и никуда не
сдвинешься. Его тянуло дальше, на широкий простор. Наблюдая работы, он
часто вспоминал свой разговор с немцем Штоффом и крепко задумывался. Умен и
оборотист немец, вообще - ловкач. Выжидает, выжидает, да к настоящему делу
и приспособится. Немало огорчало Галактиона и то, что не с кем ему было в
Суслоне даже поговорить по душе. Всем им и мельница-крупчатка в диковину.
"Эх, если бы не отец! - с какою-то злобой иногда думал Галактион. - А
то сиди в Суслоне".
К жене Галактион относился попрежнему с сдержанною ласковостью. Он
даже начинал ее любить за ее безответность и за страстную любовь. Правда,
иногда ему делалось совестно, что он по-настоящему не может ответить на ее
робкие ласки, но в нем накипало и крепло хорошее чувство к ней. Молодость
брала свое, а потом сознание, что сделанного не переделаешь. Не раз глядя
на нее, он вспоминал красавицу Харитину, - у той все бы вышло не так.
Странно, что безответная Серафима каким-то чутьем слышала эти его тайные
мысли, стихала и точно делалась меньше. Такая несчастная вся, и ему вдруг
станет ее жаль. Чем же она виновата, что так судьба вышла? А вот с
Харитиной он мог бы и поговорить по душе, и посоветоваться, и все пополам
разделить. Разве она стала бы скучать, как Серафима? Небойсь нашла бы дело
и всех бы постановила.
Впрочем, Галактион упорно отгонял от себя все эти мысли. Так, глупость
молодая, и больше ничего. Стерпится - слюбится. Иногда Серафима пробовала с
ним заговаривать о серьезных делах, и он видел только одно, что она ровно
ничего не понимает. Старается подладиться к нему и не умеет.
- Ты уж лучше молчи, Сима, - ласково шутил он.
- Может, привыкну и буду понимать, Глаша. Все девицы сначала ничего не
понимают, а потом замужем и выучатся.
Ему не нравилось, что она зовет его Глашей, - какое-то бабье имя.
Но все эти сомнения и недосказанные мысли разрешились сами собой,
когда Серафима, краснея и заикаясь, призналась, что она беременна. Муж
посмотрел на нее непонимающими глазами, а потом так хорошо и любовно обнял
и горячо поцеловал... еще в первый раз поцеловал.
- Милая... Милая!..
- Ты меня любишь, да? Немножечко? - шептала она, сгорая от
нахлынувшего на нее счастия.
Потом она расплакалась, как плачут дети, а он взял ее на руки и носил
по комнате, как ребенка.
- Милая... Милая!..
XI
Пропавший на время из Суслона Михей Зотыч был совсем близко, о чем
никто не подозревал. Он успел устроить кое-какие дела у себя на заводе и
вернулся на Ключевую, по обыкновению, в своем бродяжническом костюме. Он
переходил из деревни в деревню, из села в село, все высматривал, обо всем
разузнавал и везде сохранял самое строгое incognito. Это уже была такая
крепостная привычка делать все исподтишка, украдом. Никто не знал, что
старик Колобов был в Суслоне и виделся со старым благоприятелем Вахрушкой,
которого и сманил к себе на службу.
- За битого семь небитых дают, - шутил он, по обыкновению. - Тебя в
солдатчине били, а меня на заводской работе. И вышло - два сапога пара.
Поступай ко мне на службу: будешь доволен.
- А какое твое жалованье, Михей Зотыч?
- Вот и вышел дурачок, а еще солдат: жалованье по жалованью. Что
заслужишь, то и получишь.
- А ежели ты меня омманешь?
- А ты старайся.
Вахрушка почесал в затылке от таких выгодных условий, но, сообразив,
согласился. Богатый человек Михей Зотыч, и не стать ему обижать старого
солдата.
- Поглянулся ты мне, вот главная причина, - шутил Михей Зотыч. - А
есть одна у тебя провинка.
- Ну, говори, какая?
- А такая, дурачок. Били тебя на службе, били, а ты все-таки не
знаешь, в какой день пятница бывает.
- Ну, пошел огород городить... Так не омманешь?
- Сказано: будешь доволен. Главное, скула мне у тебя нравится: на
ржаной хлеб скула.
Сказано - сделано, и старики ударили по рукам. Согласно уговору Михей
Зотыч должен был ожидать верного слугу в Баклановой, где уже вперед купил
себе лошадь и телегу. Вахрушка скоро разделался с писарем и на другой день
ехал уже в одной телеге с Михеем Зотычем.
- Ах, служба, служба: бит небитого везет! - смеялся мудреный хозяин,
похлопывая Вахрушку по плечу. - Будем жить, как передняя нога с задней, как
грива с хвостом.
- Страсть это я люблю, как ты зачнешь свои загадки загадывать, Михей
Зотыч. Даже мутит... ей-богу... Ну, и скажи прямо, а то прямо ударь.
- А ты головой, дурашка, головой добивайся, умишком раскинь,
обмозгуй... хе-хе!..
Эти хозяйские шуточки нагоняли на Вахрушку настоящую тоску, и он
начинал угрюмо молчать. В корень изводил его хитрый старичонко, точно песку
в башку насыпет.
- Ты вот что, хозяин, - заявил Вахрушка на другой день своей службы, -
ты не мудри, а то...
- Ну, ну, испугай!
- Уйду!.. Вот тебе и весь сказ!
- Это ты загадку загадываешь, мил человек? Ах, дурашка, дурашка!
Никуда ты не уйдешь, потому как я на тебя зарок положил великий, и при этом
задаток четыре недели на месяц ты уж получил вперед сполна...
Цель старика Колобова была объехать тот хлебный район, который должен
был поставлять пшеницу на будущую мельницу. Ему хотелось на месте
познакомиться с будущими производителями и поставщиками сырья. Пусть
мельницу строит Галактион - ему и книги в руки, а Михей Зотыч объезжал
теперь свое будущее царство. Нужно было создать целый рынок и вперед
сообразить все условия. Это было поважнее постройки мельницы, и он не мог
доверить такого ответственного труда даже Галактиону. Молод еще и ничего не
понимает, да и яйца курицу не учат.
В лице Вахрушки хитрый старик приобрел очень хорошего сотрудника.
Вахрушка был человек бывалый, насмотрелся всячины, да и свою округу знал
как пять пальцев. Потом он был с бедной приуральской стороны и знал цену
окружавшему хлебному богатству, как никто другой.
- Вахрушка, ты у меня в том роде, как главнокомандующий!
- Похоже, Михей Зотыч, ежели считать по заплаткам.
- Ну, вот, вот... Выговорил-таки хоть одно умное слово.
Приезжая куда-нибудь в село, Михей Зотыч сказывался работником, а
Вахрушку навеличивал хозяином. Эта комедия была только продолжением
предыдущего шутовства, и Вахрушка скоро привык. "Что ж, хозяин так хозяин!"
По пути они скупали у баб коноплю, лен и дешевые деревенские харчи, а эта
купля служила только предлогом для подробных расспросов - что и как. Чем
дальше они таким образом ехали, тем ярче выступала картина зауральского
крестьянского богатства. Хорошо здесь жил народ, запасливо, и не боялся
черного дня.
Всего больше приводил в восторг Михея Зотыча аршинный зауральский
чернозем.
- Вот так земля! - восхищался старик. - Овчина овчиной!
- Уж я тебе говорил, што удобрять здесь землю и не слыхивали, -
объяснил Вахрушка. - Сама земля родит.
А какие попадались деревни и села - одно загляденье. Хоть картину
пиши. Справно жил народ, с тугим крестьянским достатком. Всего было вволю -
и земли, и хлеба, и скотины. Правда, мужик-пшеничник сильно поленивался, но
от достатка и вор не ворует. У большинства крестьян были запасы на год, на
два вперед. Сбывали только столько, сколько было нужно на подати, а
остальное все шло впрок. Так хозяйство ставилось еще отцами и дедами,
отнимавшими благодатный край у неумытой орды. Башкирские волости
раздвинулись как-то по краям и не имели никакого экономического значения в
общем хозяйстве богатейшего края.
В Вахрушке, по мере того как они удалялись вглубь бассейна Ключевой,
все сильнее сказывался похороненный солдатчиной коренной русский пахарь. Он
то и дело соскакивал с телеги, тыкал кнутовищем в распаханную землю и
начинал ругаться.
- Разе это работа, Михей Зотыч? На два вершка в глубину пашут... Тьфу!
Помажут кое-как сверху - вот и вся работа. У нас в Чердынском уезде
земелька-то по четыре рублика ренды за десятину ходит, - ну, ее и холят. Да
и какая земля - глина да песок. А здесь одна божецкая благодать... Ох, бить
их некому, пшеничников!
Путешественники несколько раз ночевали в поле, чтобы не тратиться на
постой. Михей Зотыч был скуп, как кощей, и держал солдата впроголодь. Зачем
напрасно деньги травить? Все равно - такого старого черта не откормишь.
Сначала солдат роптал и даже ругался.
- Ах ты, дурашка, брюхо-то не зеркало, да и мы с тобой на ржаной муке
замешаны. Есть корочка черного хлебца, и слава богу... Как тебя будет
разжигать аппетит, ты богу молись, чревоугодник!
Солдат никак не мог примириться с этой теорией спасения души, но
покорялся по солдатской привычке, - все равно нужно же кому-нибудь служить.
Он очень скоро подпал под влияние своего нового хозяина, который расшевелил
его крестьянские мысли. И как ловко старичонко умел наговаривать, так одно
слово к другому и лепит, да так складно.
Хорошо было со стариком ночевать у огонька. Осенние ночи такие темные,
огонек горит так весело.
- Земля - все, понимаешь? - говорил Михей Зотыч. - А остальное
пустяки... И заводы, и фабрики, и машины.
- Это ты правильно.
- А почему земля все? Потому, что она дает хлеб насущный... Поднялся
хлебец в цене на пятачок - красный товар у купцов встал, еще на пятачок -
бакалея разная остановилась, а еще на пятачок - и все остальное село.
Никому не нужно ни твоей фабрики, ни твоего завода, ни твоей машины... Все
от хлебца-батюшки. Урожай - девки, как блохи, замуж поскакали, неурожай -
посиживай у окошечка да поглядывай на голодных женихов. Так я говорю,
дурашка?
- Тоже вот и насчет водки, Михей Зотыч... Солдату плепорция казенная,
а отставному где взять в голодный-то год?
Иногда на Михея Зотыча находило какое-то детское умиление, и он готов
был целовать благодатную землю, точно еврей после переселения в обетованную
землю. Уж очень хорошо было кругом. Народ жил полною чашей, - любо
посмотреть. Этакого-то угодного места по всей Расее не сыщешь с огнем.
Народ еще не "испотачился" и жил по-божески. Все свое, домашнее, - вот и
достаток, потому что как все от матушки-земли жили и не гнались на
городскую руку моды заводить. Прикидывая в уме хлебный район по одной
Ключевой, Михей Зотыч видел, что сырья здесь хватит на двадцать таких
крупчаток, какую он строил в Прорыве.
- Всем хватит, Вахрушка, и еще от нас останется, да.
- Как не хватить, Михей Зотыч?
Другой вопрос, который интересовал старого мельника, был тот, где
устроить рынок. Не покупать же хлеб в Заполье, где сейчас сосредоточивались
все хлебные операции. Один провоз съест. Мелкие торжки, положим, кое-где
были, но нужно было выбрать из них новин пункт. Вот в Баклановой по
воскресеньям бывал подвоз хлеба, и в других деревнях.
- Эх, повернуть бы торжок в Суслон! - мечтал старик.
Он прикинул еще раньше центральное положение, какое занимал Суслон в
бассейне Ключевой, - со всех сторон близко, и хлеб сам придет. Было бы кому
покупать. Этак, пожалуй, и Заполью плохо придется. Мысль о повороте торжка
сильно волновала Михея Зотыча, потому что в этом заключалась смерть
запольским толстосумам: копеечка с пуда подешевле от провоза - и конец. Вот
этого-то он и не сказал тогда старику Луковникову.
Это путешествие чуть не закончилось катастрофой. Старики уже
возвращались домой. Дело происходило ночью, недалеко от мельницы Ермилыча.
Лошадь шла шагом, нога за ногу. Старики дремали, прикорнув в телеге. Вдруг
Вахрушка вздрогнул, как строевая лошадь, заслышавшая трубу.
- Михей Зотыч, родимый, не ладно!
- А! Что? - бормотал спросонья хозяин.
- Слышишь?
Где-то вдали тонко прозвонили дорожные колокольчики и замерли, точно
порвалась струна.
- Исправник навстречу гонит! - в ужасе прошептал Вахрушка, проникнутый
смертным страхом ко всякому начальству.
- Ну, и пусть гонит. Мы ему не мешаем.
- Ах, ты какой, право!.. Лучше бы своротить с дороги. Неровен час...
Ежели пьяный, так оно лучше не попадаться ему на глаза.
- Давай сюда вожжи, дурашка.
Вахрушка так и замер от страха. А колокольчики так и заливаются.
Ближе, ближе, - вот уж совсем близко.
- Михей Зотыч, своротим от греха, - молил Вахрушка.
- Молчи, дурашка.
Ночь была темная, и съехались носом к носу.
- Эй, кто там дорогу загородил? - рявкнул голос из исправничьего
экипажа.
- Черт с репой! - спокойно ответил Михей Зотыч.
- Сворачивай с дороги, каналья!
- Ты сворачивай, порожнем на тройке едешь, а я с возом на одной!
Кто-то соскочил с козел исправничьего экипажа и накинулся с неистовым
ревом на непокорную телегу. В воздухе свистнула нагайка.
- Бей каналью! - кричал сам Полуянов, сидя в экипаже.
- Илья Фирсыч, да ты никак с ума спятил! - крикнул Колобов, ловко
защищаясь кнутиком от казачьей нагайки. - Креста на тебе нет... Аль не
узнал?
- Да кто там? - сердился исправник.
- Сказано: черт с репой! Бит небитого везет.
- Тьфу! Дурак какой-то... Ну, подойди сюда.
- Ох, не подходи! - в ужасе шептал Вахрушка, ухватывая хозяина за
рукав.
Но Колобов смело подошел к экипажу. Полуянов чиркнул спичку и с
удивлением смотрел на бродягу.
- Не признаешь? Хе-хе. А еще на свадьбе вместе пировали в Заполье.
- Да это ты, Михей Зотыч? Тьфу, окаянный человек! - засмеялся грозный
исправник. - Эк тебя носит нелегкая! Хочешь коньяку? Нет? Ну, я скоро в
гости к тебе на мельницу приеду.
- Милости просим.
Когда исправничий экипаж покатил дальше, Вахрушка снял шапку и
перекрестился. Он еще долго потом оглядывался и встряхивал головой. С этого
момента он проникся безграничным удивлением к смелости Михея Зотыча: уж
если исправника Полуянова не испугался, так чего же ему бояться больше?
XII
Как Галактион сказал, так и вышло: жилой дом на Прорыве был кончен к
первопутку, то есть кончен настолько, что можно было переехать в него
молодым. Серафима торжествовала. Ей так надоело жить в чужих людях, у всех
на виду, а тут был свой угол, свое гнездо. Она больше не робела перед мужем
и с затаенною радостью чувствовала, что он начинает ее любить. Это
высказывалось в тысяче тех обыденных мелочей, которые в отдельности даже
назвать трудно. Муж теперь предупреждал ее малейшие желания и следил за
каждым шагом. Но ей решительно ничего было не нужно. Боже мой, как она была
счастлива, а новый дом на Прорыве казался ей раем.
- У нас теперь свое гнездо, - повторяла она, ласкаясь к мужу. - И
никто, никто не смеет его тронуть. Да, Глаша?
- Кому же это нужно, Сима?
- Нет, я так, к примеру. Мне иногда делается страшно. Сама не знаю
отчего, а только страшно, страшно, точно вот я падаю куда-то в пропасть. И
плакать хочется, и точно обидно за что-то. Ведь ты сначала меня не любил.
Ну, признайся.
- Перестань болтать глупости!
- Как же ты мог любить, когда совсем не знал меня? Да я тебе и не
нравилась. Тебе больше нравилась Харитина. Не отпирайся, пожалуйста, я все
видела, а только мне было тогда почти все равно. Очень уж надоело в девицах
сидеть. Тоска какая-то, все не мило. Я даже злая сделалась, и мамаша
плакала от меня. А теперь я всех люблю.
Это счастливое настроение заражало и Галактиона, и он находил жену
такою хорошей и даже красивой. От девичьей угловатости не осталось и следа,
а ее сменила чарующая женская мягкость. Галактиону доставляло удовольствие
ухаживать за женой.
Серафиме нравилось и самое место, выбранное Галактионом под мельницу.
Ключевая была здесь такая быстрая да глубокая, а напротив каменным гребнем
поднималась большая гора. Из-за горы, вниз по Ключевой, виднелась Шеинская
курья, а за ней белою свечой поднималась церковь в Суслоне. Место под
мельницу было выбрано на левом берегу, на каменном мысу, вдававшемся в
Ключевую. Правда, уже теперь чувствовалась некоторая теснота, но когда
будут кончены постройки, сделается совсем свободно. Серафима по-своему
мечтала о будущем этого клочка земли: у них будет свой маленький садик, где
она будет гулять с ребенком, потом она заведет полное хозяйство, чтобы дома
все было свое, на мельничном пруду будет плавать пара лебедей и т.д. Эти
лебеди снились Серафиме даже во сне, как символ семейного счастия. Да, она
была счастлива и чувствовала, что все ее любят, даже старик Михей Зотыч.
Она понимала, что он любит собственно не ее, а тех будущих внучат, которых
она подарит ему.
- Так, невестушка, так, милая... - повторял старик, глядя на нее
любящими глазами. - Внучка мне нужно.
- Будет внучек, папаша.
- То-то, смотри, Серафима Харитоновна, не осрамись, да и меня не
подведи.
Такие откровенные разговоры заставляли Серафиму вспыхивать ярким
румянцем, хотя она и сама была уверена, что родится именно мальчик. Даже
молчаливый Емельян теперь как-то особенно подолгу заглядывался на невестку
и начинал ухмыляться. Ему тоже нравилась ласковая и старавшаяся всем
угодить сноха. Приехал и третий брат, Симон, совсем еще молодой человек,
состоявший в семье на положении мальчика. Он был самый красивый и походил
на мать, но отец как-то недолюбливал его за недостаток характера. Мальчик
был такой ласковый, и Серафима полюбила его с первого раза, как родного
брата.
- У нас вся семья сердитая, - потихоньку рассказывал мальчик. - И я
всех боюсь.
Это была первая женщина, которую Симон видел совсем близко, и эта
близость поднимала в нем всю кровь, так что ему делалось даже совестно,
особенно когда Серафима целовала его по-родственному. Он потихоньку обожал
ее и боялся выдать свое чувство. Эта тайная любовь тоже волновала Серафиму,
и она напрасно старалась держаться с мальчиком строго, - у ней строгость
как-то не выходила, а потом ей делалось жаль славного мальчугана.
- Симон, не смотри на меня так! - строго говорила она.
- Я... я ничего.
- Если Галактион увидит, он тебе задаст.
Вообще в новом доме всем жилось хорошо, хотя и было тесновато. Две
комнаты занимали молодые, в одной жили Емельян и Симон, в четвертой - Михей
Зотыч, а пятая носила громкое название конторы, и пока в ней поселился
Вахрушка. Стряпка Матрена поступила к молодым, что послужило предметом
серьезной ссоры между сестрами.
- Жили-жили, да в благодарность и стряпку сманили, - корила жена
писаря.
- Никто и не думал сманивать, - оправдывалась Серафима. - Сама пришла
и живет. Мы тут ни при чем. Скажешь, что и солдата тоже мы сманили?
- И солдата... Умны уж очень.
Между зятьями временно пробежала черная кошка, и недоразумения
возникали из-за всяких пустяков. Впрочем, они скоро помирились благодаря
политике Галактиона. По первопутку приехал в гости дорогой тестюшка Харитон
Артемьевич вместе с любимой дочерью Харитиной, - вернее сказать, не
приехал, а его привезла Харитина. Старик с самой свадьбы не переставал
кутить и начал заговариваться. Анфуса Гавриловна решительно ничего не могла
с ним поделать и отправила на поправку к новому зятю, на которого надеялась
теперь, как на каменную стену. Очень уж умный и почтительный зять и все
устроит. Из писем Серафимы Анфуса Гавриловна знала их жизнь и заочно
восторгалась новым зятем. Галактион воспользовался появлением гостей, чтоб
устроить новоселье, как того требовали деревенские порядки. Был приглашен в
первую голову писарь Замараев.
- Да ты с ума сошел, Галактион? - удивилась даже смелая на все
Харитина.
- Нисколько. Он такой же зять, как и я. Родне не приходится считаться.
Нечего нам делить.
- А тятенька?
- Ничего и тятенька. В гостях воля хозяйская.
Поведение Галактиона навсегда примирило Анну с добрым и умным новым
зятем. Писарь тоже не мог не согласиться, что Галактион все по-умному
делает.
Были приглашены также мельник Ермилыч и поп Макар. Последний долго не
соглашался ехать к староверам, пока писарь не уговорил его. К самому
новоселью подоспел и исправник Полуянов, который обладал каким-то чутьем
попадать на такие праздники. Одним словом, собралась большая и веселая
компания. Как-то все выходило весело, начиная с того, что Харитон
Артемьевич никак не мог узнать зятя-писаря и все спрашивал:
- Да ты кто таков, человек, будешь?
- Не чужой человек, тятенька. Прежде зятем считали.
- Зятем? Тьфу!.. Тоже и скажет человек. Разе у меня такие зятья? Ах
ты, капустный зверь!
Молодая хозяйка была счастлива, как никогда, и сияла своим молодым
счастьем. Она походя обнимала Харитину и целовала ее от избытка радости.
Бойкая и взбалмошная Харитина против обыкновения держала себя как-то
особенно солидно и казалась даже грустной. Ее только забавляли
преследовавшие ее глаза Симона. Мальчик совсем увлекся, увлекся сразу и
ничего больше не видел, кроме запольской красавицы с ее поджигающим смехом,
вызывающею улыбкою и бойкою речью. Он так ел ее глазами, что даже заметил
Галактион и сказал жене:
- Ты скажи Симону, что так нельзя... Мне самому неловко сказать.
Совсем дурак мальчишка.
- Что же тут мудреного? Харитину как увидят, так и влюбятся. Уж такая
уродилась... Она у меня сколько женихов отбила. И ты тоже женился бы на
ней, если бы не отец.
- Перестань болтать глупости! Как тебе не стыдно?
- Я ведь не ревную, а так, к слову сказала.
Веселье продолжалось целых три дня, так что Полуянов тоже перестал
узнавать гостей и всех спрашивал, по какому делу вызваны. Он очувствовался
только тогда, когда его свозили в Суслон и выпарили в бане. Михей Зотыч, по
обыкновению, незаметно исчез из дому и скрывался неизвестно где.
Больше всего доставлял хлопот дорогой тестюшка, с которым никто не мог
управиться, кроме Галактиона. Старших дочерей он совсем не признавал, да и
любимицу Харитину тоже. Раз ночью с ним сделалось совсем дурно. Стерегший
гостя Вахрушка только махал руками.
- Я боюсь, - заявила Серафима разбуженному мужу. - Иди ты... Ах,
господи, вот согрешенье-то!.. Мамаша тоже послала гостя.
Галактион накинул халат и отправился в контору, где временно помещен
был Харитон Артемьич. Он сидел на кровати с посиневшим лицом и страшно
выкаченными глазами. Около него была одна Харитина. Она тоже только что
успела соскочить с постели и была в одной юбке. Плечи были прикрыты шалью,
из-под которой выбивалась шелковая волна чудных волос. Она была бледна и в
упор посмотрела на Галактиона.
- Пошли скорее Вахрушку за нашатырным спиртом, - тихо и повелительно
приказала она. - Да чтобы живо. Потом принеси снегу и воды.
Девушка знала, как нужно отваживаться с пьяницей-отцом, и
распоряжалась, как у себя дома. Старик сидел попрежнему на кровати и тяжело
хрипел. Временами из его груди вырывалось неопределенное мычание, которое
понимала только одна Харитина.
- Ммм... моч... рю... ку... ррюмочку.
- Подожди, будет и рюмочка, - сурово говорила Харитина, щупая голову
ошалевшего родителя. - Вот до чего себя довел.
- Мм... не ббуду... не ббуду...
Лицо его искривилось, глаза страшно выкатились, и он повалился на
постель. В этот момент вбежал Галактион со снегом и водой. Холодные
компрессы сделали свое дело, а поданная рюмка водки на время успокоила
пьяницу. Он теперь лежал на постели с закрытыми глазами, опухший, налитый
пьяным жиром, а над ним наклонилась Харитина, такая цветущая, молодая,
строгая. Днем у нее глаза были серые, а ночью темнели, как у кошки;
золотистые волосы обрамляли бледное лицо точно сиянием. Галактион стаял в
изголовье кровати и невольно любовался ею, любовался не так, как прежде, а
как мужчина, полный сил, который видит красивую женщину. Все эти дни он
почти совсем не обращал на нее внимания и даже не замечал, хотя они и были
по-родственному на "ты" и даже целовались, тоже по-родственному. В комнате
горела одна сальная свечка, и при ее красноватом свете Харитина походила на
русалку. Она не смотрела на Галактиона, но чувствовала на себе его
пристальный взгляд и машинально поправила под шалью спустившийся рукав
рубашки. Потом она смело посмотрела прямо в лицо Галактиону, посмотрела
почти с ненавистью, плотно сжав губы. Потом он видел, как она медленно и
спокойно подошла к нему, обняла его ...
