Евгений Андреевич Пермяк. Сказка о сером волке
страница №2
...ахрушины, не видевшись сорок лет, найдут, о чем поговорить. Эта встречахотя и будет происходить не на столь высоком уровне и не в столь известном
населенном пункте мира, все же, - говорит далее Тейнер, - она может
представить широкий интерес для американских и советских читателей. Поэтому
я нахожу любопытным для себя сопровождать фермера мистера Трофима Т.
Бахрушина в Советский Союз, чтобы наблюдать несколько необычную встречу
двух братьев из разных миров".
- Все?
- Все, - ответил секретарь райкома.
- И никаких примечаний, ни сопроводилок - ничего?
- Да есть кое-что, но об этом потом. Вы лучше скажите, Петр
Терентьевич, какое впечатление производит на вас прочитанное?
- Шут его знает, Федор Петрович... Не нахожу, что и сказать, -
признался Бахрушин. - С одной стороны, будто все как на блюдечке...
Состарился человек. Стосковался. Решил под конец жизни приехать посмотреть
родные места. Совесть как будто тоже не надо сбрасывать со счетов. Может,
она мучит его... А если он в самом деле верующий, то и бога в ту же строку
пиши. Хочет очиститься... Но это с одной стороны.
- А с другой?
- А с другой, Федор Петрович, опять-таки этот Тейнер-контейнер...
Все-таки ехать из Нью-Йорка в Бахруши ради статейки в газете, мне думается,
дороговато.
- Это верно, но ради книги, может быть, и стоит терять время и тратить
доллары, - заметил Стекольников, будто помогая этим размышлять Петру
Терентьевичу.
- Ради какой книги? - спросил тот. - О чем?
- Как о чем? Об успехах вашего колхоза. О начале развернутого
строительства коммунизма. О прославлении нашего строя, - ответил с еле
заметной усмешкой Стекольников.
Петр Терентьевич опустил голову. Неожиданно под ним треснула и
накренилась кочка. Бахрушин, легонько выругавшись, пересел на другую кочку.
Погладил поясницу и спросил:
- Ты так сам по себе думаешь, Федор Петрович, или советовался с кем?
- Советовался с одним тут товарищем и тебе рекомендую поговорить с
ним.
- Кто это?
- Здравый смысл, Петр Терентьевич. Здравый смысл.
- А не подведет он меня?
- Да что ты! Это же наш проверенный, боевой партийный товарищ.
- Оно конечно... - Бахрушин снова задумался.
Стекольников посмотрел на солнце, потом на часы. Бахрушин, заметив
это, сказал:
- Значит, как бы сказать, Федор Петрович, время истекло и прием
окончен?
- Ну зачем же ты так?.. Беседа наша еще и не начиналась... Сегодня
вечерком запрягите свою Жимолость да часикам так к восьми приезжайте новый
телевизор посмотреть. Как раз про Америку передача будет. Нам теперь такие
передачи пропускать не следует...
- Само собой.
- Ну, коли так, жду. Вот и побеседуем.
Бахрушин, проводив Федора Петровича до машины, ожидавшей у дороги,
вернулся на прежнее место. Необходимо было собраться с мыслями.
IX
Перечитав еще раз оставленные листы из сводки ТАСС, Петр Терентьевич
решил прибегнуть к нескольким домыслам!
Первый из них был самый радужный. Заключался он в том: Трофим, впадая
в старческую набожность, в самом деле едет за отпущением грехов, а Джоя
Тейнер, вроде Джона Рида, написавшего хорошую книгу "Десять дней, которые
потрясли мир", тоже напишет сущую правду про колхоз "Коммунистический труд"
и будет этим способствовать лучшему пониманию американцами сущности
советского строя вообще и колхозного распорядка в частности.
Этому своему домыслу Бахрушин верил мало, но не исключал его, хотя бы
ради объективности и желания видеть лучшее.
Второй домысел состоял в том, что неизвестный ему опенок Джон, ловкач
и пройдоха, присосался к старому пню Трофиму ради того, чтобы с его помощью
больше увидеть, больше услышать, а потом лучше очернить увиденное.
Такое тоже было известно Бахрушину в истории встреч с заграничными
журналистами. Пока гостят - хвалят, превозносят, а как уедут - начинают
мазать дегтем, без стыда и совести выдумывать несусветное и обливать
грязью.
Третий домысел состоял в том, что и Тейнер и Трофим командируются
третьими лицами, которые сумели довольно правдоподобно обосновать подлую
цель поездки того и другого в Советский Союз.
Кем могли быть эти третьи лица? Какие-нибудь издатели или кто-то, кому
надлежит мутить чистую воду?
В этом, самом худшем, третьем варианте Джон Тейнер представлялся Петру
Терентьевичу хищным заморским рыбаком, а Трофим - хитрой наживой на
тейнеровском крючке.
Какой бы из этих домыслов ни оказался правильным, во всех случаях
приезжих нужно было расквартировать.
Где?
У себя в доме? Нет. Это означало бы, что Петр Терентьевич заранее
прощает Трофима.
Бахрушин примет Трофима и Тейнера в своем доме, потому что они "его
гости", но поселит их в другом месте.
Другим местом мог быть старый дягилевский дом, но там теперь
библиотека и читальня. Ее можно потеснить, но не много ли чести? Как
отнесутся к этому колхозники в Бахрушах?
В старом Доме приезжих американцев поселить тоже нельзя было. Дом
слишком стар и запущен. А новый дом не готов.
Ну и что? Кто мешает отделать три комнаты? Одну - для Трофима, другую
- для Тейнера, третью - для уборщицы, которая будет приставлена к ним.
Где они будут питаться?
Они будут питаться в колхозной столовой. Если в ней заменить клеенки
скатертями и велеть снабженцам купить новую посуду...
Нет, он этого не будет делать. И вообще он ничего не будет подновлять,
подкрашивать и подслащивать. Пусть видят все таким, какое оно есть.
Зачем ему, председателю колхоза, известному в области человеку, давать
повод для досужих разговоров, будто он боится показать жизнь своего колхоза
такой, какая она есть, каким-то там... неизвестно каким?
Он даже не будет теперь заваливать щебенкой лужу на главной улице
Бахрушей, засыпать которую хотел до покоса. Могут сказать: "Ага... струсил
чужого глаза". А зачем ему бояться чужого глаза! Если этот чужой глаз
дальновиден, он разглядит, как росло и как будет расти хозяйство колхоза. А
если чужому глазу нужна только "лужа", пусть она ему будет приятным
бельмом, закрывающим неприятные для него достижения.
Вообще говоря, в предстоящей встрече правда должна быть самым лучшим
союзником. А этой правды вполне достаточно, чтобы показать самому лютому
ворогу, что врать о колхозах нынче нужно тоже с оглядкой.
Конечно, жаль, что леший их приносит именно в этом году, а не позднее,
когда Бахруши станут железнодорожной полосой отчуждения и на южном склоне
Ленивого увала появится новое село Бахрушино, где будет на что
посмотреть... Но что поделаешь?.. Он же не может перенести их приезд. Да и
зачем? Они и в этом году могут увидеть застолбленные улицы, фундаменты
домов и некоторые здания, белеющие на отлогом склоне увала.
На этом можно было и порешить. Коли прояснилось главное,
второстепенное придет по ходу дела. Так бывало всегда.
Хватит. На носу покос. Травы нынче одно загляденье. И бюро погоды
обещает солнечные дни... Хватит, хватит, Петр Терентьевич, переживать да
строить догадки... Приедут - увидишь. Есть поважнее дела. Взять тот же снос
и переезд старых Бахрушей на Ленивый увал. Железная дорога хоть и своя
сестра, а деньгам знает счет. Не передаст на переезд села, а ущемить не
оплошает. Пусть в колхозе тоже не лыком шиты, не по-банному крытые
бухгалтера, но все же и самому надо считать. Другой дом на старом месте еще
постоял бы десяток лет, а вздумай его перевозить - и дом окажется дровами.
И это все надо железнодорожным оценщикам доказывать на деле, на
примере.
Не легки заботы Петра Терентьевича, но без них нет радостей, нет
счастья. Нет ничего...
Эх! Здравствуй, лето красное -
Горячая пора...
Бюро погоды только не подвело бы. А остальное все образуется.
X
В районной газете "Под ленинским знаменем" появилась краткая
информация, озаглавленная "Из Америки в Бахруши". В статье приводились
выдержки из сообщения нью-йоркского корреспондента о предстоящем приезде
Трофима Бахрушина и журналиста Джона Тейнера. Там же говорилось о том, как
разошлись пути двух братьев, выросших под одной крышей.
Информация заканчивалась словами: "Надо полагать, что колхозники с
должным русским гостеприимством встретят своего бывшего односельчанина и
господина Джона Тейнера, любезно выразившего желание описать встречу двух
братьев из двух миров".
Теперь приезд американцев, еще вчера казавшийся предположительным,
стал точно определенным. Их ожидали в воскресенье, о чем Бахрушин был
оповещен Трофимом телеграммой из Москвы.
Дарья Степановна, как и говорила, уехала из Бахрушей, наказав Петру
Терентьевичу передать Трофиму:
- Видеть его и показываться ему не желаю!
В новом Доме приезжих заканчивалась отделка и меблировка комнат.
Наскоро, но добротно был построен "персональный" тесовый туалет. Бахрушин
нашел его нормальным и благоустроенным.
Ходить за приезжими вызвалась старуха Тудоева. Как-никак молочная
сестра Трофима. Себе в помощь она предполагала вызвать внучку Соню из
Челябинска.
- Соня тем хороша, - заявила Тудоиха Бахрушину, - что она маракует
по-ихнему. И если этот Джон по-русски ни тыр ни пыр, она при мне как
толмач.
Главному механику колхоза, молодому "заочному инженеру", любимцу
председателя Андрею Логинову, было велено подвести телефонную
линию-времянку. Если захочет мистер Тейнер разговаривать с Нью-Йорком -
пожалуйста.
Холодильник Бахрушин отдал свой. Все равно его благоверная Елена
Сергеевна считала, что натуральный холод погреба лучше химического.
Установили и телевизор. Трофиму и Тейнеру не помешает для полноты картины
заглянуть в светлое телевизионное окошечко, через которое можно увидеть
многое в Советской стране.
Бахрушин не нашел предосудительным выделить для гостей карего жеребца
под многообещающей кличкой Вихрь. Пусть ездят. Трофим смолоду был
понимающим лошадником. Таких, как Вихрь, и поблизости от дягилевского двора
не бывало. Пусть посмотрит, какие кони теперь в Бахрушах. Ну а если гостям
будет удобнее машина - тоже пожалуйста. К их услугам не объезженный еще
горьковский вездеход с ведущим передком. Хочешь - сам управляй, хочешь -
тебя будут возить.
Коли уж газета рекомендует встретить их с "должным русским
гостеприимством", значит, так и нужно встречать. Проверив, нет ли пересолу
в этом "русском гостеприимстве", Петр Терентьевич не нашел ничего
умаляющего его председательское достоинство. А если что-то окажется не так,
ему не привыкать перестраиваться на ходу.
Теперь оставалось обдумать порядок приема гостей. Может быть, первый
раз в жизни Петр Терентьевич вмешивался в кухонные дела. Это удивило Елену
Сергеевну.
- Неужели ты думаешь, я не сумею накормить двух бутербродников, когда
чуть ли не все правительство перебывало в нашем доме?
А Бахрушин свое:
- Правительство - это одна статья. Оно наше. И всякое блюдо поймет,
как его надо понять. А эти будут искать во всем показной умысел. Поэтому ни
севрюги, ни осетра.
- А зачем же нам прибедняться? - возразила Елена Сергеевна.
А Бахрушин опять:
- А кто говорит - прибедняться? Я говорю, что в нашем доме нет
никакого праздника. Мы учтиво и любезно примем гостей. У нас нет оснований
принять их плохо. Но у нас также нет никаких поводов раскрывать свои
объятия. Про мистера Тейнера мы пока знаем только то, что он журналист. А
про Трофима нам известно, что он изменник. Правда, изменник, собирающийся
раскаяться. Собирающийся пока... А вот как он и в чем раскается, от этого и
будет зависеть все дальнейшее...
Петр Терентьевич прошелся по горнице, посмотрел на портрет отца,
недавно увеличенный со старинной карточки, и снова заговорил:
- Если бы не отец, Трофим бы прикончил меня тогда... Во всяком случае,
мог бы... И если этого не случилось, он не становится краше и светлее. Я не
собираюсь сводить с ним счеты. Партия научила стоять выше личных обид... Но
все же он искал тогда меня не просто как личность, а как красного, как
большевика...
Елена Сергеевна подошла к мужу и, погладив его волосы, сказала:
- Петруша, не надо так распалять себя. Ведь он все-таки не убийца...
- Но он мог бы стать убийцей. И если не стал по счастливому случаю,
это не очищает его. Ты добрая душа, Елена, - сказал Бахрушин, ласково глядя
в глаза жены. - И у меня есть что-то такое, ну как бы тебе сказать,
смягчающее, что ли, его провинности за давностью лет. Но этого смягчающего
так мало, что даже не знаю, как я подам ему руку... Однако ничего не
поделаешь. Придется подавать. Но в нашем доме мы будем их встречать, как
подсказывает сердце и как велит нам совесть. И никаких дипломатических
поправок ни на что.
Сказав так, Бахрушин занялся столом.
- Из питья - квас, водка, настойка шиповниковая. И никаких "Араратов",
"Двинов", "Грузвинов" и всего прочего, что подают дорогим и званым гостям.
Теперь "силос и фураж". Огурцы свежие всех сортов. Некрошеные. Помидоры с
луком, перцем и уксусом. Ни одного розового. Чтобы Галька сама все двадцать
семь теплиц обошла и выбрала самые красные. Цветную капусту. Отварить и
подать запросто. Без никаких. С боку стола. Лук-перо. Грибы малосольные.
Возьмешь у Тудоевых. Молодую картошку. И все.
- А для еды что? - спросила Бахрушина.
- Если приедут с утра - подать шаньги налевные или картофельные и
пирог окуневый. С луком, из серой пшеничной муки. Запомнила?
- Запомнила, Петр Терентьевич.
- Тогда дальше. А если явятся к обеду, начнешь с "фуража" и кончишь
пельменями. А если прибудут вечером, выберешь из всего этого по своему
усмотрению.
- А к чаю?
- К чаю сервиза гедээровского не выставлять. Нет в нашем доме никакого
выдающегося события. И не может его быть. Хлебосольным-то дураком легче
прослыть, чем на уровне...
- Ну вот, - снова с веселым притворством заговорила Елена Сергеевна, -
теперь я вижу, что в доме хозяин появился. Во все вникает. Может быть, ты и
мне, товарищ председатель, посоветуешь, что надеть, как к гостям выйти?
- Именно. Чуть не забыл. Платье наденешь это, которое на тебе. Не в
оперу едешь, дома сидишь. Никаких кружевов и московских нарядов. И если уж
без них потом тебе покажется неучтиво, слегка переоденешься, как бы из
некоторого уважения. Выйдешь к ним, как Галина Сергеевна Уланова в Америке.
Наше вам почтение... Если вы по-хорошему, мы в два раза лучше. Не
выспрашивать, не допытываться. Себя не выставлять и над собой не давать
возвышаться. С едой не набиваться. Поставлено - значит, ешь. Если совсем не
ест, скажешь: "Хелп еселф, мистер Тейнер..." Библиотекарша завтра тебе
преподаст эти слова. Штук десять будешь знать, и хватит. Как бы для
гостеприимства. А если забудешь - шут с ними. Скажешь по-русски: "На то и
на стол поставлено, чтобы ели и пили". Трошка ему переведет. Теперь
закончим на этом и не будем открывать прения.
Бахрушин чмокнул Елену Сергеевну в щеку и, вспомнив, что его давно уже
ждут послы от голубятников, крикнул:
- Я выхожу! Берите инструменты. Сходили за мелкими гвоздями?
В ответ послышалось:
- Сходили... Кладовщик нам и краски дал...
- Тогда лады.
Проводив глазами мужа, Елена Сергеевна решила по холодку заняться
прополкой огурцов на огороде.
Странно... Можно было бы и не сажать их. И вообще выращивать свое
обходится дороже... Но привычка и порядки, заведенные годами, - как старая
комолая корова Тютя, от которой не жди ни молока, ни мяса. Ни в колхоз ее
не сдашь и не прикончишь... Жалко старую.
Недолго уж осталось. Вот переедет Елена Сергеевна на Ленивый увал и
заведет на новом месте новые порядки. Дом - это жилье. Работа - это
птицеферма. И никаких при доме поросят, индеек, уток, кур и даже клубничных
гряд. Другое дело - сад. Цветы. Десяток яблонь. Тройку вишен. Грушу. Не для
плодов. Для красоты. Для цвета.
Надо же когда-то кончать с единоличными репьями в семье передового
председателя колхоза.
Это все тоже между прочим. Для лучшего знакомства с женой Бахрушина и
для завершения главы.
XI
Минуло еще два дня. Настало воскресенье. Накануне, в субботу, Петр
Терентьевич подстригся, выпарился в бане и чувствовал себя помолодевшим.
Прослушав обзор газет, а за ним утренний легкий концерт, пропустив для
равновесия воскресную рюмку шиповниковой, он готов был к встрече с
Трофимом.
Елена Сергеевна, хотя и надела то самое будничное платье, которое было
на ней в день вмешательства Петра Терентьевича в кухонные дела, все же
выглядела павой. Платье было так выстирано, подкрахмалено и отглажено, что
залюбовавшийся нарядной женой Бахрушин не удержался и сказал:
- Елена, когда ты постарше будешь?
- А зачем это мне? - ответила она, подсаживаясь к Петру Терентьевичу.
- Муж у меня молодой... Дети выращены, пристроены. Сейчас самая пора чайной
розой цвести. А там видно будет.
Бахрушин закрыл шторку. Нехорошо, если кто-нибудь, проходя мимо,
увидит, как немолодой председатель милуется со своей женой.
В эту минуту Бахрушин услышал, как остановилась машина напротив его
дома.
Глянув в окно, Петр Терентьевич увидел легковой автомобиль "Волгу" и
сидящего в автомобиле Трофима, которого он узнал сразу же, и крикнул ему:
- Дома я, дома... Сейчас выйду...
И вот он вышел за ворота. Трофим грузно вылез из машины и тяжелой
рысцой подбежал к Петру Терентьевичу.
Из окон смотрели соседи. Как-то они встретятся? Обнимутся или нет? Кто
первым подаст руку? Какие слова скажут?
Все это вдруг стало немаловажным.
- Здравствуй, брат, - сказал Трофим, протягивая руку.
- Здравствуй, Трофим, - ответил Петр Терентьевич и пожал ему руку.
Трофим, оглядев брата и вытерев платком вспотевшую шею, сказал:
- Никак дождь будет? Парит.
- Вчера тоже парило, а дождя не было, - поддержал разговор Петр
Терентьевич.
Трофим снова посмотрел на брата, потом перевел глаза на родительский
дом и, вздохнув, сказал:
- Стоит, как стоял.
- А что ему сделается?
- И нижние венцы не подопрели?
- Да нет, малость тронулись... Седьмой десяток как-никак дюжат.
- Седьмой! - снова вздохнув, сказал Трофим. - Давно стоит дом.
Опять помолчали. Опять поглядели друг на друга. Петр Терентьевич,
пряча волнение, решил прикрыть его шуткой:
- Если, Трофим, у тебя больше неотложных вопросов нет, то проходи в
избу.
- Да я ведь не один. - Трофим оглянулся на "Волгу". - Познакомься, -
указал он на вышедшего из машины и стоящего поодаль толстячка лет сорока. -
Это мистер Тейнер, о котором я писал.
- Вдвоем-то, как бы сказать, сподручнее ездить. Милости прошу, -
обратился Бахрушин к Тейнеру, слегка наклонив голову. - Переведи, Трофим,
мистеру, что я его приглашаю тоже...
- Я слышу, я слышу и благодарю вас, господин Бахрушин Петр
Терентьевич, - отозвался по-русски Тейнер. - Ваш брат в России не был
больше, чем я. И мне теперь многое из вашей жизни приходится переводить
русскому Трофиму.
Тейнер непринужденно подошел к Петру Терентьевичу и запросто
поздоровался с ним.
- Значит, и я и моя жена зря по двадцать английских слов выучили, -
сказал смеясь Бахрушин. - Но, чтобы не пропадать им полностью, камин в дом,
мистер Тейнер, камин.
Тейнер подпрыгнул, звонко расхохотался и, аплодируя, крикнул:
- Браво, дорогой Петр Терентьевич! Гип-гип ура!
В ответ на это послышался одобрительный смех из соседских окон.
- Вот видите! - воскликнул Тейнер. - Я всегда говорил, что на этом
уровне люди договариваются скорее.
Полное улыбающееся лицо Тейнера с бровями в виде двух рыжеватых точек
светилось. Зеленоватые зоркие глаза излучали веселье. Хохолок на его лысине
и тот обнадеживающе приятно дорисовывал портрет невысокого жизнерадостного
человека, заряженного безудержным весельем.
Петр Терентьевич вежливо улыбнулся и спросил, как быть с машиной.
- Она будет ждать, сколько необходимо ждать.
- В таком случае прошу быть гостями. - Петр Терентьевич открыл
калитку, затем сказал шоферу: - Свернул бы ты, парень, в холодок, под
тополя, а то изжаришься на обочине...
Трофим тем временем робко переступил подворотню калитки и оказался на
родном дворе. И первый шаг - только один шаг - вернул Трофима в ту пору,
когда ничто не разделяло его с этим домом. Сохранилась даже старая бочка
под навесом сарая, превращенная в конуру для черно-пестрой собаки Зорьки. И
теперь из конуры выбежала черно-пестрая сучонка, похожая на Зорьку.
Может быть, она была далекой правнучкой собаки, которую когда-то
подобрал и вырастил Трофим?
Двор был вымощен, как и многие уральские дворы, большими каменными
плитами. Время не коснулось их. Они лежали в том же безмолвии, сохраняя те
же извилины стыков, засыпанных золотистым песком, что натаскал маленький
Трофим в лукошке с речки Горамилки.
Трофим вдруг остановился и зарыдал.
Петру Терентьевичу были понятны эти слезы, но ему не хотелось - он не
мог - утешать Трофима.
Пока Трофим всхлипывал, закрывая обеими руками лицо, Тейнер, то
присаживаясь, то отходя, суетливо фотографировал его, приговаривая:
- Эта пленка не будет иметь цены. Все будут плакать, когда увидят, как
он плачет. Это великая драма встречи с родным двором.
Чтобы как-то принять участие, Петр Терентьевич накачал из колодца
ведро воды.
- Трофим, умойся холодненькой. Помогает.
Тот послушался. Умылся. Потом посидел на бревнышке под навесом и стал
оправдываться:
- Слезливый я какой-то стал. Над вашими газетами тоже другой раз реву.
Хоть и не верю напечатанному, а реву. Слова в них родные.
- Это бывает, - согласился Петр Терентьевич. - Ополоснись еще раз, да
пойдем позавтракаем с дороги... Оно и полегчает. А вы как, господин
корреспондент, пьете водку?
- О! - Тейнер причмокнул губами, целуя воздух. - Я алкоголик на двести
процентов.
- Ну, значит, контакт устанавливается полный. Прошу!
Первым Петр Терентьевич провел Трофима, показывая этим, что он хоть и
не столь желанный, но настоящий гость, а Тейнер, так сказать, во-вторых.
Встреча состоялась. Самое трудное для Петра Терентьевича миновало.
Пока все шло безупречно...
XII
Старый бахрушинский дом, срубленный крестом, то есть с двумя
внутренними взаимно пересекающимися стенами, оставался таким же, каким его
знал Трофим. Кое-что сохранилось из прежней отцовской утвари. Были живы
толстенные лавки, намертво прикрепленные к стенам. Стоял на тех же тяжелых
ногах обеденный стол. Видимо, и теперь находили удобным обедать рядом с
русской печью, чтобы поближе было подавать еду. Сохранилась и божница, на
которую подчеркнуто помолился Трофим до того, как поздоровался с хозяйкой.
Пусть на божнице вместо икон стояла приземистая глиняная ваза с ветками
папоротника - это не имело значения.
- Бог внутри человека, - объяснил он Елене Сергеевне, - а не в углу на
деревянной божнице.
- У кого где. Смотря по человеку, - не преминула вставить свое
словечко Елена Сергеевна.
Русская печь, как заметил Трофим, была переложена заново. Она стала
меньше и опрятнее. Лохань ушла. На месте ее встал франтоватый умывальник с
мраморной доской и зеркалом. Тут же Трофим увидел стиральную машину "Урал".
И это ему тоже показалось вполне нормальным. Как-никак прошло сорок лет.
Если за эти годы до стиральной машины не дойти, тогда о каких же успехах
можно говорить!
Осматривая горницы, Трофим не сумел скрыть улыбку. С потемневшими
бревенчатыми стенами и низкими дощатыми потолками так не вязались стулья из
орехового дерева затейливой работы, сервант, книжный шкаф, телевизор на
тумбочке тоже орехового дерева и тоже полированный. Эта городская начинка,
особенно в комнате Елены Сергеевны, выглядела не по избяному пирогу.
Бахрушина читала по лицу Трофима, какую критику он наводит в ее доме.
И ее сердило, что так затянулся переезд на Ленивый увал. Посмотрел бы он
тогда, в каких домах живут люди!
Она с первых же минут знакомства оценила его как поверхностно
цивилизованного человека. Весь он был на манер его медной или какой-то
другой часовой цепочки, выглядевшей золотой. Она не упустила и его глаз,
похожих на Петрушины. Цветом, но не выражением. Они грустны и пусты, как у
их коровы Тюти. В них не светится ум. Это были скорее стеклянные глаза,
какие ей доводилось видеть в окне охотничьего магазина. Их продавали там
для любителей набивки чучел. Она невольно сравнила его с ходячим чучелом.
А Тейнер продолжал щелкать своим на редкость большеглазым
фотографическим аппаратом.
Трофим задержался перед портретом отца. Петр Терентьевич, наблюдая за
братом, думал, что если бы Трофим отрастил бороду, то теперь, глядя на
отцовский портрет, он бы стоял как перед зеркалом. Наверно, только это и
скрашивало встречу.
Что там ни говори, а живое повторение отца пришло в старый отцовский
дом.
После того как сели за стол, Трофим спросил:
- А дети есть у тебя, Петрован?
- Есть, трое. Живут сами по себе, своими семьями.
- Тоже крестьянствуют?
- Один-то, пожалуй, крестьянствует, как и я. Другой - мастером в
Невьянске, а третья учительствует в Сергах.
- Это хорошо. А у меня никого, окромя падчерицы.
В это время в кармане Трофима послышался мелодичный и звонкий бой
часов.
- Люблю музыку, - сказал он, показывая часы, и, спохватившись, полез в
карман. - Совсем забыл про подарок. Как там никак, а устав блюсти надо.
Трофим вынул из кармана нечто похожее на карманный электрический
фонарик.
- Штука глупая, но забавная. У вас, наверное, таких еще не
напридумали.
Подарок оказался карманным радиоприемником. Он довольно громко
воспроизводил музыку и голос диктора, легко переключаясь с одной передачи
на другую.
- Пожалуй, что таких в продаже у нас еще нет, - сорвалось с языка у
Петра Терентьевича. - А может быть, и есть, да до Бахрушей не дошли, -
поправился он.
- А это позвольте хозяюшке. Заводить не надо. Сами собой заводятся.
Трофим вынул из футляра часы.
Елена Сергеевна посмотрела на мужа, потом позволила Трофиму надеть ей
на руку золоченые часики.
- Спасибо, Трофим, - поблагодарил Бахрушин. - От подарков, как бы
сказать, не отказываюсь. За отдарками тоже дело не станет. Дай срок. А
теперь кому что... Я лично предпочитаю шиповниковую.
- А я это! - Тейнер, попросив глазами разрешения позаботиться о самом
себе, налил из графина в лафитник водки. - Не удивляйтесь, темпы - это моя
особенность!
- Значит, со свиданьицем!
- Со свиданьицем, Петрован! - поддержал брата Трофим. Чокаясь стоя,
отвешивая поклон каждому, он, неторопливо расчавкивая настойку, выпил свою
рюмку глотками.
"Значит, ханжа", - подумал Петр Терентьевич, а Тейнер, будто подслушав
мысли Бахрушина, возразил:
- Нет, нет! Вы не думайте о нем плохо. Я видел, как он пьет дома
виски. Дайте ему привыкнуть к обстановке, он покажет вам "Ах вы, сени, мои
сени...".
"Словесное реле" Бахрушина переключало его речь то на Трофима, то на
Тейнера, но он не находил, что называется, тональности для разговора.
Речь Трофима была вчерашней русской речью. Он, видимо, не только
писал, но и разговаривал с "твердыми знаками" и с буквой "ять", отчетливо
произнося окончания слов, будто боясь быть непонятым. Сказалось долгое
пребывание на чужбине. Говорил он медленно, иногда с трудом вспоминая
родные слова, думая, видимо, наполовину на русском языке, наполовину на
английском.
Тейнер же хотя и разговаривал с заметным акцентом, но в речи его были
сегодняшние русские слова. И, заметя это, Петр Терентьевич спросил:
- Извините, мистер Тейнер, могу ли я спросить вас, откуда вам так
хорошо известен русский язык? Надеюсь, это уместный вопрос?
- Очень уместный. Он был бы неуместный тридцать минут позднее, когда
мне не будет известен никакой язык, кроме языка, который во всех странах
называется "хрю-хрю". А сейчас я еще могу о моем русском языке сказать
по-русски. Но для этого я должен освежить свою память русской водкой.
Тейнер снова налил в лафитник водки и, отпив из него глоток, стал
рассказывать:
- Я давно готовился стать переводчиком. Переводчик - это великая
профессия. Эта профессия - катализатор взаимного успеха и обогащения всех
профессий и всех народов. Мой отец еще в начале этого века понял, что
русский язык будет кормить его сына в Америке. Отец не ошибся. Я кормлю
теперь не только себя, но и его великим русским языком. И достаточно хорошо
кормлю. Достоевский умер не очень богатым человеком, но мне он оставил
хорошее наследство. И некоторые ваши советские писатели - не буду делать из
этого тайны - тоже хорошо помогают мне прилично содержать мою большую
семью.
Отпив из лафитника еще, как будто в нем был чай, а не водка, Тейнер
продолжил:
- Конечно, знать язык глазами - это мало. Я хотел узнать его ушами. И
мне это удалось. Я четвертый раз приезжаю в Россию. Первый раз я приехал
сюда со вторым фронтом. Это была не Россия, а Германия. Но солдаты были
русскими. Я очень много времени прожил среди русских солдат на Эльбе. Это
был мой первый класс изучения языка ушами. Потом я работал корреспондентом
в Москве. Но недолго. Меня отозвали за то, что я видел не то, что хотелось
видеть тем, кто начинал "холодную войну"... Сейчас я сделаю последние два
глотка, и все будет ясно. Потому что мне осталось сказать не более ста
слов.
Тейнер снова обратился к лафитнику и снова стал говорить:
- Потом я был интуристом. Это был третий класс моего обучения. Я уже
умел строить фразы так, что меня почти не поправляли русские. А сегодня я
учусь в четвертом классе. Какую вы мне можете поставить отметку, Елена
Сергеевна?
- Пятерку, мистер Тейнер. Пятерку с большим плюсом, - любезно и
непринужденно ответила Бахрушина.
- Нет, нет, это слишком гостеприимная отметка. Когда я прослушиваю
свой русский язык через магнитофон, в нем еще очень много посторонних
шумов... - Затем он обратился к Бахрушину: - Теперь я, надеюсь, имею право
применить свой рот по другому назначению?
Тейнер понравился Бахрушину и его жене. Но, может быть, по его
высказываниям им не следует делать поспешных выводов о нем. И все же пока
американский корреспондент выглядит сверх ожидания весьма приятным
человеком.
Чтобы в доме не было жарко, пельмени варила соседка в своей печи.
С появлением пельменей Трофим опять чуть не прослезился:
- Боже ж ты мой, боже ж ты мой... Значит, все-таки ждал ты меня,
Петрован, окаянного... Я ведь их во сне только видел в Америке. Ну, скажи,
в ребячьи годы возвернулся... Боже ж ты мой!
Трофим бережно стал класть на свою тарелку пельмень за пельменем.
Словно это было невесть какое лакомство.
А Тейнер привычно, будто он ел пельмени по крайней мере каждую неделю,
разыскал уксус, горчицу, перец, перемешал все это на своей тарелке, сгреб с
блюда сразу десятка два пельменей и принялся их есть, как заправский
уралец.
- Нет, нет, - не соглашался он с Трофимом. - В Нью-Йорке тоже можно
заказать пельмени... Но всякая трава растет на своей земле лучше... Сколько
я могу съесть еще?
- Да хоть двести, - отозвалась Бахрушина. - Их больше тысячи
настряпано.
- Елена Сергеевна, не сообщайте моей жене, что я сегодня счастлив
разлукой с ней. Она меня кормит тертой морковью и сухим творогом, чтобы как
можно дольше не лишать себя моего общества и оттянуть расходы по моему
переезду в ад. Это в Америке, уверяю вас, тоже стоит недешево.
Сказав так, Тейнер заметил, что его слова не были оценены должным
образом, и сделал оговорку:
- Не правда ли, Петр Терентьевич, водка и пельмени дают очень
болтливую смесь. Не кажется вам, что ее следует приглушить?
Тейнер снова наполнил лафитник. Затем он еще раз смешал уксус, горчицу
и перец, положил еще два-три десятка пельменей и сказал:
- Не пройдет и пяти минут, как развязный американец мистер Тейнер
будет храпеть на соломе под крышей вашего сарая... Потому что он всегда,
прежде чем сесть за стол, предусматривает место для сна...
- Мистер Тейнер, у нас раскладушечка найдется. Я ее живехонько разложу
вам в тенечке, вы и отдохнете...
- Как вам угодно, Елена Сергеевна... Во всяком случае, мое опьянение
вполне объясняет, а также извиняет мой уход и дает возможность братьям
Бахрушиным поговорить без свидетелей.
Тейнер учтиво откланялся и удалился под навес. Бахрушин, вынося ему
раскладушку, мягко заметил:
- Не стоило бы вам дипломатничать, мистер Тейнер. В моем разговоре с
Трофимом никто не может быть лишним... Тем более вы...
- Но все же... Я ведь чужой для вас человек, - ответил Тейнер,
располагаясь на раскладушке.
- Воля ваша.
Бахрушин, возвращаясь в дом и думая о Тейнере, вспомнил бабкину
поговорку: "О сказке не по присказке судят, а по концу".
XIII
Вернувшись в дом, Петр Терентьевич, не желая разговаривать с братом
один на один, придравшись к его фразе "люблю музыку", поднял крышку
радиоприемника и включил проигрыватель, затем взял коробку с граммофонными
пластинками, на которой было написано "Чайковский". Не выбирая, вынул одну
из них. Первый концерт.
- Ты сказал, что любишь музыку. Я тоже. В этом мы сходимся.
Зазвучал Первый концерт. Трофим, послушав с минуту, снова обратился к
пельменям. А потом спросил:
- Что это за музыка?
- Это музыка нашего земляка Петра Ильича Чайковского.
- Не слыхал, - отозвался Трофим, жуя пельмени.
- Чайковского или музыку?
- Обоих.
- Жалко.
- Всех не узнаешь, Петрован. У нас в Америке этих пластинок тучи. И
такие случаются, что нутро выворачивают. И шум и гром. Откуда что берется.
Не знаешь даже, на чем дудят, на чем гремят. Дойдут до этого и ваши.
Переймут. Беда как жалко, что не захватил пяток-другой пластинок. Послушал
бы. Мороз по коже ходит. Особенно когда на манер гончих залают трубы. Или,
что тебе недорезанные овцы, заблеют дудки. Что говорить, Америка - страна
чудес. Даже такая у нас есть пластинка, которую хоть сто раз слушай, и
каждый раз судорожит. Если ее название перевести по-русски, то будет "Март
на крыше". Чуешь! И кошки там мяучат так, что не надо слов. Все ясно. Кошек
слушаешь, а видишь герлс... девчонок...
Елена Сергеевна вышла из комнаты. Бахрушин снял пластинку.
- Давай лучше спрашивать о жизни друг у друга, - предложил Трофим.
- Давай, - сказал Бахрушин.
Сначала спрашивал Трофим. И Петр Терентьевич отвечал на все его
вопросы исчерпывающе точно, без всяких смягчений и поправок на то, что
Трофим был хоть и незваным, но гостем.
Когда речь зашла о Дарье Степановне, ответ был тоже прямым:
- Она не желает видеть тебя, Трофим. Ты все-таки, Трофим, придумывая
себе смерть, заботился только о себе. А не о ней и не о ребенке, которого
ты оставил после себя.
- У нее был ребенок? Мой ребенок?
Голос Трофима задрожал. На лице проступили белые пятна.
- Да, она родила дочь и назвала ее Надеждой... Может быть, не
случайно. У Надежды теперь трое своих детей. Как бы, ну, что ли, твои
внуки, если не принимать во внимание все прочее и тому подобное.
- Как звать внуков, Петрован?
- Тебе бы лучше об этом не спрашивать. Ни к чему... Одно дело - мы с
тобой, родились под одной крышей... Другое дело - они. Зачем им знать о
тебе или тебе о них!
- Петрован, - взмолился Трофим, - как же я могу не увидеть их! Ведь
они моя кровь...
- Ну, знаешь, Трофим, мы все-таки не на конном дворе, чтобы толковать
про кровь. Для лошади или коровы есть смысл вести учет крови, а для
человека принимаются во внимание другие данные. Не сердись на прямоту - ты
умер для них под городом Омском в девятнадцатом году.
- А чье отчество у Надежды?
- Опять двадцать пять - за рыбу деньги. При чем тут отчество? Вот ты
носишь отчество Терентьевич, и я Терентьевич. Оба мы Бахрушины. А что из
этого? Не по истоку о речках судят, а по тому, как и куда они текут. Может,
не так точно сравнил, зато понятно обеим сторонам. Ты лучше расскажи о
себе. Мне ведь тоже надо знать, как ты тек, куда вытек, в какое море впал.
- Это пожалуйста, Петрован. Только все сорок лет за один вечер не
перескажешь.
- А ты самое главное. Как в автобиографии пишут.
- Ась?
- Ну, словом, в кратком описании жизни. Понял?
- Понял. - Трофим кивнул головой.
И принялся рассказывать:
- Коротко, значит, будет так. Под Омском я поймал дезертира. Из
образованных. И хотел было, как полагается, доставить его куда следует, но
дезертир мне сказал, что этого делать не надо, и раскрыл положение на
фронте. Все как есть. Не поверить было нельзя. Так и так труба. К тому же в
нас начали стрелять с тылов. Сибирь трекнулась. Даже справные мужики,
которые держали работников, и те увидели, что Колчак не козырной туз, а
пешка в адмиральских погонах. Я подумал-подумал да и дунул вместе с
дезертиром в урман. Постранствовал сколько-то. Потом наткнулись на
беженцев. Из торговых. Подводы четыре-пять. Тоже не знают, куда податься.
Грабить не стали. Столковались по-хорошему. "Вам жизнь, господа хорошие,
дорога, и у нас она одна. Дайте нам перекусить и одежу почище. По
возможности с документами". Подобрали одежу беженцы. Переоделись мы,
переобулись... Побрились, почистились... Расстались по-хорошему. Заплатить
даже хотели... Не взяли. Не до денег, видно, было. Добрались мы до станции
Татарская. Прикупили что было надо и по железной дороге катанули до
Новониколаевска. Он решил там остаться и ждать красных. Где-то в этих краях
у него тетка была. А я двинул дальше. Простились мы с этим человеком,
который Николаем Николаевичем Сударушкиным себя называл. Тоже, думаю,
напридумано это все было. Да мне-то мало было дела до этого. Попросил я
его, когда все угомонится, переслать Даруне ее карточку и письмо, которое
он написал с моих слов, но как бы от моего товарища. Будто бы тот видел
меня убитым. Чтобы концы в воду и очистить Даруню моей смертью. Другого
выхода не было.
Голос Трофима снова дрогнул, навернулась слеза. Слезы, как заметил
Бахрушин, у него были близко.
И он пускал их запросто, как хворая сосна смолу.
- Не было другого выхода - только сказаться убитым, - повторил Трофим.
- Пожалуй, что и так, - согласился с ним Петр Терентьевич. - Она и без
того немало в белогвардейских женах ходила. А коли ты убит, значит, все ее
прошлое тоже как бы умерло. Давай дальше, Трофим.
- А дальше дедово золото помогло. Наверно, слышал об этом от Даруни.
- Знаю, рассказывала она.
- В Шанхае я пожил недолго. Схватить могли. Подумал-подумал...
Пересчитал остатнее... Да и махнул в Америку. Не из чего было выбирать...
Приехал и объявился, каким я и был, Трофимом Терентьевичем Бахрушиным.
Посидел сколько-то как бы в карантине... А потом видят - правду человек
говорит. И деться ему некуда. Выпустили. Дали временные бумаги. Иди на все
четыре стороны. Ну вот я и ходил то по портам, то по фермам.
- А разговаривал как? - перебил Петр Терентьевич.
- Когда приспичит, так заговоришь. Там слово, тут два... А до этого,
когда плыл в Америку, матросы меня натаскивали. В Америке не много надо
слов, чтобы не пропасть. Главное - денежки. Они на каком хочешь языке без
запинки разговаривают. Скопил их сколько-то... Одежонку справил. А потом
как-то слышу - две женщины по-русски говорят. Я к ним. Так и так. Дальше -
больше. Адрес дали... И попал я, братец, в американский Висим. К русским
кержакам. Кругом Америка, а у них русские печи топятся. Избы с крытыми
дворами стоят. Медные иконы. В огороде горох, бобы, репа - тоже русские.
Ну, думаю, женюсь я тут и в дом войду. Предвиделся такой... Одна там рано
овдовела. Марфой звали. Дом хороший... И она, хоть была далеко не ровня
покинутой Дарунюшке... Но ведь что сделаешь. Жить-то надо... Да рассохлось
дело.
- Не приняла?
- Что ты, Петрован! Слезьми обливалась. Ну а я, видно, к той поре
совсем звереть начал. Уж коли я столько потерял в Бахрушах, не хотелось на
малом останавливаться... Эльза в деревню приехала. На паре вороных...
Кержаков на свою ферму нанимать... Как увидел я ее, так и обмер...
В это время вернулась Елена Сергеевна и спросила, не пора ли подавать
самовар. Трофим оборвал рассказ на полуслове.
- Потом доскажешь, - попросил Петр Терентьевич. - А теперь, пожалуй,
не грех и чаю напиться.
XIV
Тейнер проснулся так же неожиданно, как и уснул. Войдя в дом, где
Бахрушины пили чай, он сказал:
- Я хочу спросить, не пора ли гостям домой, а затем узнать, где их
дом...
- Я провожу вас, мистер Тейнер. Давайте стаканчик чайку покрепче, для
освежения.
- Может быть, огуречного рассольцу? - предложила Бахрушина.
- Да! Я об этом читал много раз и никогда не пробовал сам. Но я верю
русской литературе.
Елена Сергеевна не заставила себя ждать. Видимо, огуречный рассол был
загодя налит в квасной жбан.
- Теперь я вижу, Елена Сергеевна, как высоко стоит в России народная
медицина, - поклонившись в пояс, сказал Тейнер, допив из жбана огуречный
рассол.
Покончив с чаепитием, Трофим тоже выразил желание отправиться, как он
сказал, "по принадлежности".
Вскоре машина покатила к Дому приезжих.
Любопытных оказалось больше, чем ожидал Петр Терентьевич. Дети - от
малолеток и до вышедших из пионерского возраста - окружили машину, когда в
нее садился председатель колхоза с "американцами". Глазели из окон. О
весельчаке Тейнере уже знала вся деревня.
- Тейнер - это который с шофером сидит, - указал на него мальчик лет
девяти.
И Тейнер помахал детям беретом.
Ребята это оценили должным образом. Оценили и то, что с ним при случае
можно поговорить по-русски.
А случай был уже наготове. Ребятам хотелось показать американцу
бобровое озеро, лосей на воле, хижину дяди Тома, сооруженную ими в лесу, и,
конечно, голубятню.
Мальчики перебежали короткой дорожкой на Ленивый увал к Дому приезжих:
им хотелось увидеть, как старуха Тудоева встретит американцев.
Тудоиха, наряженная в "к обеднешное", давно поджидала на крылечке
недостроенного дома для приезжих его первых постояльцев. И как только
подошла машина, старуха направилась к ней, чтобы, поздоровавшись с
Трофимом, произнести давно заготовленные ею слова.
Петр Терентьевич рассказал дорогой о Тудоевой, и Трофим сделал вид,
что узнал ее.
- Здравствуй, молочная сестрица, Пелагея Кузьминична. - Трофим
поклонился, а затем протянул ей свою большую пухлую руку.
- Здравствуй, батюшка серый волк, Трофим Терентьевич. - Старуха
поклонилась в ответ. - Далеконько ты от нас убежал, да, видно, вспомнил на
склоне своей жизни родимую сторонушку.
- Да как еще вспомнил-то, Пелагея Кузьминична! Ногам не верю, что они
меня по родной земле носят.
- Не разучился еще русскими словами говорить?
- Да нет пока. Конечно, попризабыл кое-что, - сознался Трофим, - но у
меня на ферме русские живут. Не дают родные слова забывать.
Поздоровался и Тейнер с Тудоевой:
- Очень приятно представиться такому почтенному директору отеля. Моя
мама меня называет Джонни. Вы можете называть меня Ванькой...
- Да зачем же Ванькой-то? Можно и Ванюшкой... - шуткой на шутку
ответила Пелагея Кузьминична и попросила поглядеть "никем еще не обжитые
горенки".
- "Широка страна моя родная..." - запел Тейнер и заявил, что если ему
продлят срок пребывания в Советском Союзе, то он согласен здесь жить до
конца пятилетки.
Петр Терентьевич приветливо улыбался и вникал в каждое слово,
сказанное Тейнером. "Уж очень он как-то чересчур политически грамотен и
чрезмерно осведомлен в наших делах", - подумал Бахрушин. И, подумав так,
решил пока не делать для себя никаких выводов. "Поспешность заключений
иногда уводит с истинного пути, и человек принимается не таким, каков он
есть, а в соответствии придуманному твоим торопливым разумом облику", -
вспомнил он сказанное Стекольниковым.
- Да так-то, пожалуй, лучше, Петрован, - будто продолжая начатый
мысленно разговор, сказал Трофим, поставив чемодан в отведенной ему
комнате. - И тебе буду не в тягость, и себя не стесню.
- Именно, Трофим. Чем прямее, тем лучше... Ты как, отдохнешь или
пойдешь куда?
- Пойти-то бы лучше... А то как-то сразу и один... Давай уж, Петрован,
пожертвуй денек для меня. Сходим на речку... Может, и окунемся по старой
памяти... Да и дорассказать надо про свою жизнь.
Тейнер, рассчитавшись с шофером, видимо желая опять оставить братьев
одних, сказал Петру Терентьевичу:
- А я хочу предоставить возможность огуречному рассолу и водке
выяснить свои отношения и тем временем проверить качество новой кровати.
На этом и порешили.
Трофим сразу же, как они вышли в поле, приступил к продолжению
начатого. Это был холодный рассказ, вовсе не похожий на ту исповедь,
которую он обещал Петру Терентьевичу в письме. И Петр Терентьевич, слушая
Трофима, не верил даже тому, что было правдой.
И когда братья подошли к речке, Петр Терентьевич сказал:
- Всего все равно не расскажешь... Давай лучше пойдем в воду.
Здесь они когда-то купались мальчиками. Здесь ловили рыбу. Здесь они
теперь снова, на склоне лет своей жизни. А речка течет, как прежде. Может
быть, она стала чуть-чуть мельче. А может быть, только казалось, что она
была глубже и шире в те далекие детские годы.
- Ну что же... Это можно, - ответил тихо Трофим, оглядывая знакомые
берега. - Как много утекло воды, Петрован!
- Порядочно, - подтвердил Петр Терентьевич и начал вслед за братом
неторопливо раздеваться.
XV
Вечером этого же дня Бахрушин зазвал к себе старика Тудоева и
секретаря парткома колхоза Дудорова.
- Не пропадать же пельменям, - пошутил Петр Терентьевич, довольный их
приходом. - Да и перекинуться надо о текущем моменте.
Жаркий день сменился теплым вечером. Солнце еще не село, а уже запахло
табаком, посаженным в палисаднике Еленой Сергеевной. Доносились далекие
песни воскресного гуляния молодежи.
Петр Терентьевич начал рассказывать о своих впечатлениях не сразу.
Надо же было расспросить о здоровье семьи, о том, как провели день, каков
был улов карасей у Дудорова на Тихом озере, где тот бывал каждое воскресное
утро.
- Ты, парень, давай не о карасях речь заводи, а о Трошке, - сказал
Тудоев, - о карасях он тебе завтра расскажет, а об этой "рыбе" желательно
бы знать сегодня.
Петр Терентьевич помедлил с минуту, а потом начал так:
- Один себе на уме, а другой не крепко запертый дуботол. Я говорю про
Трофима. Пустой он или, лучше сказать, опустошенный. Читал, видать,
маловато, а может быть, и вовсе ничего не читал. Но, видимо, свое дело на
ферме знает. Русские слова попризабыл, но говорит складно. Политических
убеждений никаких. Стыдно даже как-то за него. Люди у него все еще, как в
девятнадцатом году, делятся на белых и красных. Вот и все его политические
взгляды. Себя не обеляет, но и не раскаивается. О людях судит по одежде и
по стенам, в которых они живут. Деньги, я думаю, у него единственный и
главный аршин. Душонка, если она у него есть, - не больше луковицы. Словом,
серый мужик. Скуповат. Жаден. О себе высокого мнения. "Я" да "я"... Жену,
Эльзу, не любит. В бога едва ли верует, но козыряет им. Не он один так
поступает в Америке. И у нас такие деляги есть. В колхозе он мало что
сумеет увидеть и того менее - вынести. Тары нет. Голова хоть и велика у
него и порожняя, да в нее, как мне думается, ничего положить нельзя.
Наглухо она запечатана для всего нового. А старое в ней сгнило. И вообще он
замороженный человек.
- Какой, какой, Петр Терентьевич? - переспросил Дудоров.
- Законсервированный, - разъяснил Бахрушин. - Смолоду он хоть как-то
да мыслил. Отличал все-таки эсеров от коровьего хвоста. А потом его будто
взяли и замариновали в консервной банке и продержали в ней сорок лет. Потом
откупорили эту банку, и он явился к нам из маринада этаким овощем соления
двадцатых годов... Может быть, я в чем-то и ошибаюсь, что-то преувеличиваю,
наговариваю на него. Может быть. Ведь у меня с ним особые отношения... Но
каковы бы они ни были, он для меня мертвый.
- А тот как? - спросил Кирилл Андреевич Тудоев о Тейнере. - Ребятью он
приглянулся.
- Да и мы с Еленой Сергеевной пока худого не можем сказать про него.
Американец он. Я с ним будто встречался раньше много раз. Наверно, в
книжках. Там он бывал под другими именами, другой масти, а существо одно и
то же. Но это все, Григорий Васильевич, - обратился он к Дудорову, - первые
впечатления. И, я думаю, впечатления поверхностные. Но какие бы они
поверхностные ни были, можно сказать, что Тейнер - человек общительный,
прост в обращении с людьми. Острословен в разговоре. Понимает толк в
русской речи и, как мне показалось, любит ее до щегольства. Зорок.
Любознателен и откровенен. Или делает вид, что откровенен. О нас знает раз
в сто больше, чем Трофим. В машине мы перебросились с ним о пятилетке, и
оказалось, что он читал съездовские материалы и даже помнит наизусть
некоторые цифры. Сталь. Зерно. Рост производительности. Очень хорошо
отзывался об электрификации.
- Допускает ли он, что мы перегоним Америку? - спросил Дудоров.
- Мы не касались этого вопроса, но все же он сказал, что в мире нет
шагов шире, чем наши. Но он тут же, как бы мимоходом, вставил о том, что
мы, широко шагая, многое пер...
