Сельма Лагерлеф. Шарлотта Левеншельд
страница №6
... угля и древесины. Необходимобыло назначать людей на должности, ремонтировать дома, выплачивать по
счетам. Но Шагерстрем не слал ни денег, ни писем. Время от времени он
уведомлял, что письмо получено и ответ вскоре последует, но так и не
выполнял своих обещаний.
За несколько недель дела пришли в полное расстройство. Одни управляющие
бездействовали, скрестивши руки на груди, другие стали действовать на свой
страх и риск, что было, пожалуй, еще хуже. Всем стало ясно, что Шагерстрем
не тот человек, который способен управлять всем этим огромным богатством.
Больше других досадовал, пожалуй, заводчик Фреберг из Крунбеккена.
Шагерстрем всегда был его любимцем, и он многого ждал от него. Как ни
глубока была скорбь Фреберга по чудесной, жизнерадостной юной воспитаннице,
которой больше не было на свете, он все же несколько утешался мыслью, что
все эти красивые поместья, эти обширные лесные угодья, эти мощные водопады,
эти доходные рудники, заводы, кузницы попали в хорошие руки.
Он знал, что Шагерстрем превосходно подготовлен для роли крупного
промышленника. Первый год супружеской жизни Шагерстрем с женой по совету
опекуна провели за границей. Из писем, которые они ему слали, Фреберг знал,
что они не тратили время на беготню по картинным галереям и осмотр
памятников. Нет, эти благомыслящие люди изучали горное дело в Германии,
фабричное дело в Англии, сельское хозяйство в Голландии. В этом они были
неутомимы. Иной раз Шагерстрем жаловался. "Мы проезжаем мимо красивейших
мест,- писал он,- но у нас не хватает времени на то, чтобы осмотреть их. Мы
озабочены лишь тем, чтобы почерпнуть как можно больше полезных сведений. Это
делается по настоянию Дизы. Что до меня, то я, грешный, готов жить только
нашей любовью".
В последнее время они обосновались в Стокгольме. Они купили большой
особняк, устроились на широкую ногу, жили открыто, без конца принимая
гостей. Это также делалось по совету опекуна. Шагерстрем был теперь на виду.
Он должен был научиться обхождению с самыми важными сановными лицами в
государстве, приобрести светский лоск, завязать влиятельные знакомства,
заручиться доверием сильных мира сего.
Можно понять, что хотя хозяин Крунбеккена не имел больше никакого
касательства к делам Шагерстрема, он все же был весьма ими обеспокоен. Он
непременно хотел поговорить с Шагерстремом, спросить, что с ним стряслось,
побудить его взяться за дело.
В один прекрасный день он призвал к себе одного из своих конторщиков -
молодого человека, который появился в Крунбеккене почти одновременно с
Шагерстремом и был его близким другом и приятелем.
- Послушайте, душка Нюман,- сказал заводчик Фреберг,- с Шагерстремом,
должно быть, что-то неладно. Отправляйтесь тотчас же в Стокгольм и привезите
его сюда. Возьмите мою карету. Если вернетесь без него, вам будет отказано
от места.
Конторщик Нюман стоял, точно громом пораженный. Места в Крунбеккене он
не хотел бы лишиться ни за какие блага в мире. Собственно, он был весьма
способный малый, но до крайности ленивый, а тут ему посчастливилось стать до
такой степени необходимым дамской половине семьи хозяина, что он почти
совершенно забросил конторскую работу. Он должен был играть в вист со старой
госпожой, читать вслух молодым барышням, срисовывать для них узоры,
сопровождать их во время верховых прогулок и быть их преданным и послушным
кавалером. Без душки Нюмана не обходилась ни одна увеселительная затея. Он
был вполне доволен своей участью и не желал никаких перемен.
Итак, конторщик Нюман отправился в Стокгольм, чтобы спасти не только
Шагерстрема, но и самого себя. Он ехал день и ночь и утром, в восьмом часу,
прибыл на место. Он остановился на постоялом дворе, тотчас же заказал
лошадей на обратный путь, наскоро позавтракал и отправился к Шагерстрему.
Он позвонил и сказал отворившему дверь лакею, что хочет повидать
Шагерстрема. Слуга ответил, что господина Шагерстрема увидеть нельзя. Он
ушел со двора.
Конторщик назвал свое имя и просил передать, что послан с важным
поручением от заводчика Фреберга. Через час он зайдет опять.
Ровно час спустя Нюман снова был у Шагерстрема. Он подъехал к дому в
карете Фреберга, запряженной свежими лошадьми, с припасами на дорогу,
словом, совершенно готовый в обратный путь.
Но в передней его встретил лакей и сказал, что хозяин просил господина
Нюмана пожаловать позднее, так как он будет занят на важном заседании. В
голосе слуги Нюману послышались некоторая принужденность и смущение. Он
заподозрил, что лакей обманывает его, и спросил, где будет происходить
заседание.
- Господа собрались здесь, в большой зале,- ответил лакей, и Нюман
увидел, что в прихожей и вправду висит множество шляп и пальто.
Недолго думая, он также снял с себя пальто и шляпу и протянул их лакею.
- Надеюсь, в доме найдется комната, где я мог бы подождать,- сказал
он.- У меня нет охоты бродить по улицам. Я ехал всю ночь, чтобы прибыть сюда
к сроку.
Видно было, что слуга колеблется, впускать ли его, но Нюман не
успокоился, покуда не был введен в небольшой кабинет, находящийся перед
залой.
Вскоре через кабинет прошли два господина, которые должны были
присутствовать на заседании. Шедший впереди слуга распахнул перед ними
двери. Конторщик Нюман воспользовался случаем и бросил взгляд внутрь залы.
Он увидел множество почтенных сановитых старцев, сидящих вокруг большого
стола, заваленного документами. Он заметил также, что все эти документы
написаны на гербовой бумаге.
"Что за притча? - удивился он.- Эти бумаги похожи на купчие или
закладные. Шагерстрем, видно, затевает какое-то большое дело".
Тут же он заметил, что самого Шагерстрема среди сидящих за столом нет.
Что бы это могло значить? Ведь если Шагерстрем не принимает участия в
заседании, то он мог бы поговорить с ним, Нюманом.
Наконец из залы в кабинет вышел один из господ. Это был королевский
секретарь, которого Нюман встречал в Крунбеккене в те времена, когда тот в
числе других приезжал свататься к богатой невесте. Он поспешил к нему
навстречу.
- Ба! да это вы, душка Нюман... то есть, простите, господин Нюман,-
произнес секретарь.- Рад видеть вас в Стокгольме. Как дела в Крунбеккене?
- Не могли бы вы устроить так, чтобы я смог поговорить с Шагерстремом?
- спросил бухгалтер.- Я ехал день и ночь, у меня важное дело, а я никак не
могу его повидать.
Секретарь взглянул на часы.
- Боюсь, что вам, господин Нюман, придется на часок-другой запастись
терпением и подождать, пока не кончится заседание.
- Но о чем же они совещаются?
- Не уверен, что я имею право говорить об этом сейчас.
Конторщик подумал о приятной должности, которую он исправлял при старой
госпоже и барышнях, и осмелился высказать дерзкую догадку.
- Я знаю, что Шагерстрем намерен сбыть с рук все свои владения,- сказал
он.
- Вот как! Стало быть, у вас там уже известно об этом,- отозвался
секретарь.
- Да, это мы знаем, но нам неизвестно, кто их покупает.
- Покупает! - воскликнул секретарь.- Какое там покупает! Все свое
состояние Шагерстрем жертвует на богоугодные дела - в масонский приют,
вдовьи кассы и прочее. Однако прощайте, спешу! Я должен буду составить
дарственную после того, как господа в зале договорятся об условиях.
Бухгалтер, задыхаясь, разевал рот, точно рыба, выброшенная на берег.
Если он приедет домой с этакой вестью, старик Фреберг до того рассвирепеет,
что он, Нюман, и часу не останется на своей приятной должности в
Крунбеккене. Что же делать? Что бы такое придумать?
В тот миг, когда секретарь уже готов был исчезнуть в дверях, Нюман
схватил его за рукав.
- Вы не могли бы передать Шагерстрему, что мне непременно надо
переговорить с ним? Скажите, что это очень важно. Скажите, что сгорел Старый
Завод!
- Да, да, разумеется! Такое несчастье!
Спустя несколько минут в дверях появился маленький, смертельно бледный
человек, до крайности исхудалый, с покрасневшими глазами.
- Что тебе надо? - обратился он резко и коротко к Нюману, точно
раздосадованный тем, что ему докучают.
Конторщик снова разинул рот от удивления и не в силах был вымолвить ни
слова. Боже, что сталось с Шагерстремом! Разумеется, красавцем он не был
никогда, но в те времена, когда он бродил в Крунбеккене, томимый любовной
тоской, в нем было что-то неуловимо привлекательное. Теперь же Нюман
попросту испугался за своего бывшего приятеля.
- Что ты сказал? - снова заговорил Шагерстрем.- Старый Завод сгорел?
Конторщик прибегнул к этой маленькой вынужденной лжи лишь только затем,
чтобы встретиться с Шагерстремом. Но теперь он решил покуда в обмане не
признаваться.
- Да,- ответил он,- в Старом Заводе был пожар.
- И что же сгорело? Господский дом?
Конторщик Нюман пристальнее вгляделся в Шагерстрема и увидел его
потухший взгляд и поредевшие на висках волосы.
"Нет, тут господского дома мало,- подумал он.- Тут требуется
основательная встряска!"
- О нет; смею сказать, это было бы еще полбеды.
- Что же тогда? Кузница?
- Нет, сгорел большой старый заводской дом, где жило двадцать семей.
Две женщины сгорели заживо, сотня людей лишилась крыши над головой. Те, кто
спасся, выбежали в чем мать родила. Ужасная беда. Сам я этого не видел. Меня
послали за тобой.
- Управляющий ничего мне об этом не написал,- сказал Шагерстрем.
- А что толку писать тебе? Берьессон прислал нарочного к папаше
Фребергу за помощью, но старик решил, что с него довольно. Этим придется
тебе самому заняться.
Шагерстрем позвонил, вошел лакей.
- Я тотчас же еду в Вермланд! Вели Лундману приготовить карету.
- Позволь! - вмешался Нюман.- Со мною как раз карета Фреберга и свежие
лошади; они стоят у крыльца. Переоденься лишь в дорожное платье, и мы можем
сию же минуту отправиться в путь.
Шагерстрем готов был уже послушаться его, но внезапно провел рукой по
лбу.
- Заседание! - сказал он.- Это очень важно. Я смогу выехать не раньше,
чем через полчаса.
Но в расчеты конторщика Нюмана вовсе не входило позволить Шагерстрему
подписать дарственную на все свое состояние.
- Да, разумеется, полчаса - не ахти какой большой срок,- сказал он.- Но
для тех, кто лежит в осеннюю стужу на голой земле, он может показаться
чересчур долгим.
- Отчего они лежат на голой земле? - спросил Шагерстрем.- Есть ведь
господский дом.
- Берьессон, должно быть, не решился поместить их туда без твоего
позволения.
Шагерстрем все еще колебался.
- Думаю, что Диза Ландберг наверняка прервала бы заседание, получи она
подобную весть,- вставил конторщик.
Шагерстрем бросил на него сердитый взгляд. Он вошел в залу и вскоре
вернулся.
- Я сказал им, что заседание откладывается на неделю.
- Тогда едем!
Нельзя сказать, что Нюман был особенно приятно настроен, возвращаясь в
Вермланд в обществе Шагерстрема. Он терзался мыслью, что солгал о пожаре, и
порывался признаться Шагерстрему в своем вынужденном обмане, но не смел
этого сделать.
"Если я скажу ему, что никаких сгоревших и бездомных нет, он тотчас же
повернет назад в Стокгольм,- думал Нюман,- это у меня единственная зацепка".
Он попытался придать мыслям Шагерстрема иное направление и принялся без
устали молоть языком, рассказывая разные разности из быта
горнопромышленников. Тут были и меткие, забавные высказывания старых,
преданных слуг, и проделки хитроумных углепоставщиков, обводивших вокруг
пальца неопытных инспекторов, и слухи об открытии богатых залежей руды
вблизи Старого Завода, и описание аукциона, на котором обширные лесные
угодья пошли с молотка по бросовой цене.
Он не умолкал ни на минуту, точно от этой болтовни зависела его жизнь.
Но Шагерстрем, которому, должно быть, показалось, что Нюман слишком уж
неуклюже пытается пробудить его интерес к делам, прервал конторщика:
- Я не могу оставить себе это наследство. Я намерен раздать его. Диза
не поверила бы, что я о ней скорблю, если бы я его принял.
- Ты должен принять его не как благо, а как крест,- возразил Нюман.
- Я не в силах,- ответил Шагерстрем, и в голосе его было такое
отчаяние, что Нюман не решился больше прекословить.
Следующий день прошел так же. Конторщик надеялся, что когда они выедут
из города, Шагерстрем несколько приободрится, увидя себя среди полей и
лесов, но никаких улучшений в его состоянии не замечалось. Нюман начал не
шутя опасаться за своего старого друга.
"Он долго не протянет,- думал конторщик.- Вот только сбудет с рук
наследство, а потом ляжет и умрет. Он совершенно убит горем".
И теперь уже не только ради того, чтобы сохранить за собою место в
Крунбеккене, но и чтобы спасти от гибели своего друга, он снова попытался
придать его мыслям другое направление.
- Подумай обо всех, кто трудился в поте лица, создавая это богатство! -
сказал он.- Ты полагаешь, они лишь для себя старались? Нет! Они надеялись,
что под началом умелого хозяина дело приобретет широкий размах и пойдет на
пользу всему краю. А ты хочешь все это развеять по ветру. Я убежден, что ты
поступаешь не по совести. Мне кажется, ты не имеешь на это права. По-моему,
ты сам должен нести свое бремя; твой долг взять на себя заботу о своих
владениях.
Он видел, что слова его не оказывают ни малейшего действия, но отважно
продолжал:
- Возвращайся к нам в Вермланд и берись за дело. Тебе с твоим умением
не пристало каждую зиму развлекаться в Стокгольме, а летом приезжать в
заводские имения и бить баклуши. Тебе надо приехать и осмотреть свои
владения. Поверь мне, это необходимо!
Он упивался собственным красноречием, но Шагерстрем снова прервал его:
- Что за речи я слышу? Ты ли это, душка Нюман? - произнес он с легкой
иронией.
Лицо конторщика вспыхнуло.
- Да, я знаю, что не мне тебя наставлять,- отозвался он.- Но у меня за
душой ни единого эре, так что все пути для меня закрыты. И потому я полагаю,
что вправе сделать свою жизнь беззаботной и приятной, насколько это в моих
силах. Больше мне ничего не остается. Но будь у меня хоть клочок земли... О,
ты убедился бы, что уж я не выпустил бы его из рук.
Утром третьего дня они прибыли на место. Они въехали в господскую
усадьбу Старого Завода в шесть часов. Солнце весело сияло на желтых и
ярко-красных кронах деревьев. Небо было ослепительно синее. Маленькое озеро
позади усадьбы сверкало, точно стальной клинок под утренней туманной дымкой.
Ни один человек не вышел им навстречу. Кучер отправился на задний двор
искать конюха, и конторщик воспользовался случаем, чтобы повиниться перед
Шагерстремом.
- Тебе незачем спрашивать Берьессона о пожаре! Никакого пожара не было.
Просто мне необходимо было что-то придумать, чтобы привезти тебя сюда.
Фреберг пригрозил, что откажет мне от места, если я вернусь без тебя.
- Да, но как же сгоревшие, бездомные? - спросил Шагерстрем, который не
мог так сразу отрешиться от этой мысли.
- Да их и не было вовсе,- в полном отчаянии признался конторщик.- Что
мне оставалось делать? Я принужден был солгать, чтобы помешать тебе
раздарить свое имущество.
Шагерстрем посмотрел на него холодно и безразлично.
- Разумеется, ты сделал это из добрых побуждений. Но все это
бесполезно. Я возвращаюсь в Стокгольм, как только запрягут свежих лошадей.
Конторщик вздохнул и промолчал. Делать было нечего. Игра была
проиграна.
Тем временем вернулся кучер.
- На дворе ни одного работника не видать,- сказал он.- Я встретил
какую-то бабу, так она говорит, что управляющий и все фабричные на лосиной
охоте. Загонщики вышли со двора в четыре часа и так, видать, торопились, что
конюх даже корму задать лошадям не успел. Извольте послушать, как они
топочут...
И вправду, из конюшни доносились звуки глухих ударов: это голодные
животные били копытами.
Слабая краска выступила на щеках Шагерстрема.
- Будьте добры, засыпьте корму коням,- обратился он к кучеру и дал ему
денег на выпивку.
С пробудившимся интересом он огляделся вокруг.
- Доменная печь не дымит,- сказал он.
- Домна погашена впервые за тридцать лет,- ответил Нюман.- Руды нет.
Что тут будешь делать? Берьессон, как видишь, отправился на охоту со всеми
своими людьми, и я его понимаю.
Шагерстрем покраснел еще больше.
- И кузница не работает? - спросил он.
- Наверняка. Кузнецы ходят в загонщиках. Но тебе-то что за дело? Ты
ведь все это отдаешь.
- Разумеется,- уклончиво ответил Шагерстрем.- Мне до этого никакого
дела нет.
- Теперь это все перейдет к господам из правления масонского приюта,-
сказал конторщик.
- Разумеется,- повторил Шагерстрем.
- Не хочешь ли войти? - спросил Нюман, направляясь к господскому дому.-
Сам понимаешь, охотники сегодня поднялись на заре, и завтрак подали рано,
так что служанки и стряпухи спят после трудов праведных.
- Не надо будить их,- сказал Шагерстрем.- Я еду немедленно.
- Эй! - воскликнул Нюман.- Гляди, гляди!
Раздался выстрел. Из парка выбежал лось. Он был ранен, но продолжал
бежать. Передняя нога у него была перебита и волочилась по земле.
Спустя минуту из парка выскочил один из охотников. Он прицелился и
свалил лося метким выстрелом. Животное с жалобным стоном рухнуло на землю в
двух шагах от Шагерстрема.
Стрелок приближался медленно и словно бы нерешительно. Это был высокий,
молодцеватого вида человек.
- Это капитан Хаммарберг,- пояснил Нюман.
Шагерстрем поднял голову и пристально посмотрел на долговязого
охотника.
Он тотчас же узнал его. Это был тот самый краснолицый, белокурый
офицер, который имел столь удивительную власть над женщинами, и все они
боготворили его, хотя им было известно, что он мошенник и негодяй.
Шагерстрем никогда не мог забыть, как этот субъект волочился за Дизой, когда
она была на выданье, как он точно околдовал ее, и она позволяла ему
сопровождать ее на прогулках, кататься с ней верхом, танцевать с ней.
- Как смеет этот мерзавец являться сюда! - пробормотал он.
- Ты ведь не можешь ему этого запретить,- ответил Нюман далеко не
ласковым тоном.
Воспоминания нахлынули на Шагерстрема. Этот самый капитан, который
каким-то образом догадался о его любви к богатой наследнице, мучил его,
издевался над ним, похвалялся перед ним своими гнусными проделками, как бы
для того, чтобы Шагерстрему было еще горше от мысли, что у Дизы Ландберг
будет такой муж. Он стиснул зубы и помрачнел еще больше.
- Подойдите же, черт возьми, и добейте зверя! - крикнул он капитану.
Затем он повернулся к нему спиной и вошел в дом, громко хлопнув дверью.
Управляющий Берьессон и другие охотники также вернулись из парка.
Управляющий узнал Шагерстрема и поспешил к нему. Шагерстрем окинул его
ледяным взглядом.
- Я не упрекаю вас в том, что доменная печь погашена, что кузница не
работает, а лошади не кормлены. Моя вина тут не меньше вашей, господин
управляющий. Но то, что вы позволили этому мерзавцу Хаммарбергу охотиться на
моей земле - ваша вина. И потому вы сегодня же получите расчет.
После этого Шагерстрем принял на себя управление всеми своими
владениями. И прошло немало времени, прежде чем у него снова возникла мысль
отказаться от них.
ДИЛИЖАНС
I
Когда Шагерстрем покидал пасторскую усадьбу после вторичного
сватовства, ему было вовсе не до смеха. За день до этого он уезжал отсюда
воодушевленный, ибо полагал, что встретил натуру гордую и бескорыстную.
Теперь же, после того как Шарлотта Левеншельд обнаружила свою низость и
расчетливость, он ощутил вдруг глубокую подавленность. Огорчение его было
столь велико что он начал догадываться, что девушка произвела на него
гораздо более сильное впечатление, нежели он доселе подозревал.
- Черт возьми,- бормотал он,- если она оправдала мои надежды, то я,
чего доброго, влюбился бы в нее.
Но теперь, когда ему стал ясен истинный нрав Шарлотты, об этом не могло
быть и речи. Само собой, он принужден жениться на ней, но он себя знает.
Полюбить интриганку, женщину вероломную и своекорыстную он не сможет
никогда.
В этот день Шагерстрем ехал в небольшой карете, в которой обычно
совершал дальние поездки. Внезапно он опустил кожаные шторки на окнах.
Назойливое солнце и поля с выставленными точно напоказ огромными
скирдами утомляли его взор.
Но теперь, когда ему больше не на что было смотреть, в полутьме кареты
то и дело возникало пленительное видение. Он видел Шарлотту, стоящую в
дверях и глядящую на молодого Экенстедта. Едва ли чье-нибудь человеческое
лицо могло излучать такую любовь. Это видение снова и снова вставало перед
его взором, и в конце концов он вышел из себя.
- Будь ты неладна! Корчила из себя ангела небесного, а десять минут
спустя дала согласие на брак с богачом Шагерстремом!
Можно себе представить, что недовольство Шагерстрема собой все росло.
Он вспоминал о том, как глупо вел себя во всей этой истории, и глубоко
презирал себя за это. Поверить в девушку только ради ее хорошеньких глазок!
Боже, какая глупость, какое легковерие! Да и вся затея со сватовством была
непростительно безрассудной. Неужто правы были его родители? Неужто у него и
впрямь нет ни капли ума? Во всяком случае, в этой истории он вел себя
достаточно нелепо и опрометчиво.
Вскоре ему стало казаться, что приключившееся с ним несчастье послано
ему в наказание за то, что он изменил памяти умершей жены и вновь задумал
вступить в брак. Именно поэтому ему теперь предстоит соединиться с женщиной,
которую он не может ни любить, ни уважать.
Прежняя глубокая скорбь снова пробудилась в нем. И он понял, что в этой
скорби его прибежище, его истинный удел. Жизнь с ее заботами и
превратностями была ему поистине в тягость.
На этот раз Шагерстрем направлялся инспектировать свои рудники и
заводы. Ему предстояло просмотреть отчеты управляющих, проверить, в порядке
ли тяжелые молоты в закопченных кузницах с зияющими горнами, решить, сколько
угля и кровельного железа потребуется закупить на следующую зиму.
Это была, следовательно, сугубо деловая поездка. Он предпринимал такие
поездки каждое лето и никогда не откладывал их. Спустя несколько часов он
прибыл в Старый Завод, где управляющим был теперь его добрый друг Хенрик
Нюман. Можно понять, что как он, так и его жена, которой стала одна из милых
барышень Фреберг из Крунбеккена, приняли его наилучшим образом.
Здесь его встречали со всем радушием, не как грозного хозяина, а как
товарища и друга юности.
Шагерстрем едва ли мог попасть в более заботливые руки, но меланхолия,
овладевшая им в дороге, не исчезала. По правде говоря, Старый Завод был
отнюдь не тем местом, куда ему следовало отправиться после новой помолвки.
Каждая тропинка в парке, каждое дерево в аллее, каждая скамья у дома,
казалось, хранили память о нежных словах и ласках, которыми они обменивались
с женой. Здесь она все еще жила, юная, прелестная, сияющая. Он мог видеть
ее, слышать ее. Как же так вышло, что он изменил ей? Есть ли на земле другая
женщина, достойная занять ее место в его сердце?
Разумеется, его подавленность не укрылась от взора хозяев. Они не могли
понять, чем он так удручен, но раз он сам с ними не делился, то и они не
стали приставать к нему с расспросами.
Старый Завод находился всего лишь в нескольких милях от Корсчюрки, и
вести о сватовстве Шагерстрема и обо всех событиях, с ним связанных,
неизбежно должны были дойти сюда. И, таким образом, управляющий и его жена
вскоре поняли причину его меланхолии.
- Он раскаивается, и совершенно напрасно! - говорили они друг другу.-
Шарлотта Левеншельд была бы ему прекрасной женой. Она живо излечила бы его
от вечного уныния и задумчивости.
- Мне очень хотелось бы поговорить с ним,- сказала фру Нюман.- Я знаю
Шарлотту с давних пор и уверена, что все эти россказни о ее двоедушии и
корыстолюбии - сплошная выдумка. Шарлотта - сама честность.
- Я бы на твоем месте не стал вмешиваться в это дело,- посоветовал ей
муж.- Взгляд у Шагерстрема снова погас, как тогда, шесть лет назад, когда я
хитростью увез его из Стокгольма. Говорить с ним сейчас опасно.
Молодая женщина вняла совету мужа и сумела воздержаться от
вмешательства, пока Шагерстрем оставался у них в доме. Но в пятницу вечером,
когда ревизия была окончена и гость должен был на другое утро покинуть их,
она не смогла больше совладать со своим добрым, участливым сердцем.
"Просто бесчеловечно отпускать его в таком унынии я грусти,- подумала
она.- Зачем ему чувствовать себя несчастным, если для этого нет никаких
причин?"
И наиделикатнейшим образом, словно бы по чистой случайности, завела она
за ужином разговор о Шарлотте Левеншельд. Она рассказала множество историй,
ходивших в округе о молодой девушке. Она не забыла и о щелчке в нос, которым
Шарлотта наградила экономку пасторши, и о том нашумевшем случае, когда она
свалилась в церкви со скамьи. Она рассказала о сахарнице, о скачках на
пасторских лошадях и о многом другом. Ей хотелось, чтобы у Шагерстрема
сложилось впечатление о гордой, жизнерадостной, сумасбродной, но при всем
том умной и преданной женщине. Что до его сватовства к Шарлотте, то она
делала вид, будто даже не подозревает о нем.
Но вдруг, в самый разгар убедительной речи фру Нюман в защиту своей
подруги, Шагерстрем вскочил с места и далеко отшвырнул от себя стул.
- Это очень мило с твоей стороны, Бритта,- сердито промолвил он.- Я
понимаю, ты хочешь утешить меня, позолотить пилюлю. Но я-то предпочитаю
смотреть правде в глаза. И раз я оказался столь бесчувственным, что забыл о
Дизе и задумал жениться вновь, то будет только справедливо, если в жены мне
достанется лицемерка и интриганка, каких свет не видывал.
Выкрикнув эти слова, Шагерстрем бросился вон из комнаты. Испуганные
хозяева услышали, как он хлопнул дверью в передней и выбежал во двор.
Шагерстрем бродил в густом лесу, раскинувшемся к востоку от Старого
Завода. Он блуждал здесь уже несколько часов, сам не сознавая, где
находится.
И прежние замыслы, похороненные шесть лет назад, снова стали
пробуждаться в его душе. Это богатство, бремя которого он влачит, его крест,
его несчастье,- почему бы не избавиться от него?
Он подумал, что Бритта Нюман, быть может, была до известной степени
права. Шарлотта не хуже других. Просто она оказалась не в силах устоять
перед соблазном. Так для чего же ему вводить людей в соблазн? Почему не
раздать свои богатства? С тех пор как он принял наследство, неслыханная
удача сопутствовала ему. Он почти удвоил свое состояние. Тем больше причин
избавить себя от этого непосильного бремени.
И вот еще что! Таким путем он, быть может, сумеет избежать и новой
женитьбы. Фрекен Шарлотта Левеншельд не пожелает, наверно, идти замуж за
бедняка.
Он блуждал во тьме, спотыкался, падал, останавливался, не находя выхода
в густых зарослях, как не находил его в собственной душе.
Наконец он выбрался на широкую, покрытую щебнем дорогу и понял, где
находится. Это был большой почтовый тракт на Стокгольм, пересекавший Старый
Завод с востока.
Он зашагал по дороге. Не было ли это знамением свыше? Нет ли некоего
смысла в том, что он вышел на Стокгольмский тракт в ту самую минуту, когда
решил раздать свои богатства?
Он ускорил шаги. Он не собирался возвращаться в Старый Завод. Он не
желал пускаться ни в какие объяснения. Деньги у него с собою есть. Он сможет
нанять лошадей на ближайшем постоялом дворе.
Карабкаясь на высокий холм, Шагерстрем услыхал позади себя стук
экипажа. Он обернулся и разглядел в полутьме большую карету, запряженную
тройкой лошадей. Стокгольмский почтовый дилижанс! Еще один знак! Теперь он
быстро доберется до Стокгольма.
Здесь, в Вермланде, никто и оглянуться не успеет, как он вновь созовет
заседание, прерванное шесть лет назад, и выдаст дарственную на все свои
владения.
Он остановился, поджидая дилижанс. Когда карета поравнялась с ним, он
закричал:
- Эй, стойте, погодите! Есть у вас свободное место?
- Место-то есть! - закричал в ответ форейтор.- Да только не для всяких
бродяг.
Дилижанс продолжал свой путь, но на вершине холма остановился. Когда
Шагерстрем нагнал карету, форейтор поклонился и снял шапку.
- Кучер уверяет меня, что узнал по голосу господина Шагерстрема.
- Да, это я.
- Тогда пожалуйте в карету, господин заводчик. Там только две дамы.
II
Любой здравомыслящий человек должен согласиться с тем, что старым,
почтенным людям, заботящимся о своей репутации, не совсем удобно
признаваться в подглядывании через оконце в столовой и в отыскивании
выброшенных в печку писем. Неудивительно поэтому, что пасторская чета ничего
не сказала Шарлотте о своих открытиях.
Но, с другой стороны, не желая признаваться в своих тайных проделках,
они в то же время не могли допустить, чтобы девушка и дальше сидела в
буфетной за своей утомительной работой. Едва только карета полковницы
Экенстедт отъехала от ворот, как пасторша заглянула к Шарлотте.
- Знаешь что, душенька моя? - сказала она, расплывшись в
благожелательной улыбке.- Когда я увидела отъезжающую карету полковницы, я
подумала, до чего приятно было бы прокатиться куда-нибудь в такую славную
погоду. Ведь у меня в Эребру есть старушка сестра, с которой я не виделась
целую вечность. Она наверняка рада будет, если мы ее навестим.
Шарлотта слегка изумилась в первую минуту, но она только что ощущала на
своих щеках маленькие мягкие руки полковницы и слышала ее торопливый шепот.
Можно понять, что мир показался ей теперь совсем иным.
Ехать куда угодно - именно это больше всего пришлось бы ей сейчас по
душе. Обрадовалась она и тому, что пасторская чета снова благоволит к ней.
Весь остаток дня она была весела, как птичка, болтала без умолку, напевала.
Шарлотта, казалось, позабыла и о своей отвергнутой любви и о ненавистных
пересудах.
Они наспех собрались в дорогу и в десять часов вечера уже стояли у
ворот, поджидая стокгольмский дилижанс, который должен был проехать мимо.
Любой человек почувствовал бы дорожную лихорадку, завидев громоздкую
желтую карету, запряженную тройкой свежих лошадей, которых только что
сменили в деревне, заслышав веселый перестук колес, звон упряжи, щелканье
кнута и радостное пение почтового рожка. Шарлотта же была вне себя от
радости.
- Ехать! Ехать! - восклицала она.- Я могла бы ехать день и ночь вокруг
света!
- Ну, девочка, ты бы скоро утомилась,- возразила пасторша.- Впрочем,
кто знает? Может, это твое желание сбудется гораздо раньше, чем ты думаешь.
Места были заказаны на постоялом дворе, и дилижанс остановился, чтобы
взять пассажиров. Форейтор, который не решался выпустить вожжи, оставался на
козлах и оттуда приветливо сказал дамам:
- Добрый вечер, госпожа пасторша! Добрый вечер, барышня! Пожалуйте в
карету. Места хватит. Там нет ни единого пассажира.
- Вот как! - воскликнула веселая старушка.- И вы думаете нас этим
обрадовать? Ну нет, мы предпочли бы увидеть в карете парочку красивых
кавалеров, чтоб было с кем поамурничать.
Присутствующие - кучер, форейтор и обитатели усадьбы, которые все,
кроме Карла-Артура, вышли проводить отъезжающих,- разразились громким
хохотом. Затем пасторша, веселая и довольная, уселась в правом углу.
Шарлотта поместилась рядом с нею, форейтор затрубил в рожок, и карета
тронулась.
Некоторое время пасторша и Шарлотта продолжали болтать и шутить, но
вскоре случилось нечто в высшей степени досадное: старушка уснула. Шарлотта,
которой хотелось еще поговорить, попыталась разбудить ее, но безуспешно.
"Ну да, у нее был тяжелый день,- подумала девушка.- Не мудрено, что она
утомилась. Но как жаль! Нам было бы так весело! А вот я могла бы болтать
хоть всю ночь".
По правде говоря, ей было чуточку страшно оставаться наедине со своими
мыслями. Надвигалась темнота. Карета ехала густым лесом. Недовольство и
сомнения дожидались своего часа, готовые накинуться на Шарлотту.
После нескольких часов езды она услышала, что какой-то путник окликнул
дилижанс. Спустя короткое время дилижанс остановился, и новый пассажир,
поднявшись в карету, сел на переднюю скамью как раз напротив Шарлотты.
Несколько минут в карете не слышно было ничего, кроме ровного дыхания спящих
людей. Первым побуждением Шарлотты было прикинуться спящей, чтобы не
вступать в беседу с Шагерстремом. Но после нескольких минут растерянности ее
озорной нрав снова дал себя знать. Какой превосходный случай! Его нельзя
упускать. Быть может, с помощью какой-нибудь хитрой проделки ей удастся
заставить Шагерстрема отказаться от брака с нею. А если она к тому же
сыграет с ним шутку, то это, уж верно, ничему не повредит.
Шагерстрем, который все еще пребывал в глубочайшем унынии, вздрогнул,
услышав голос из противоположного угла кареты. Он не мог видеть сидящего и
различал во тьме лишь светлый овал лица.
- Прошу прощения! Но мне показалось, что форейтор назвал имя
Шагерстрема. Неужто вы тот самый заводовладелец Шагерстрем из Озерной Дачи,
о котором я столь много слышала?
Шагерстрем почувствовал легкое раздражение оттого, что был узнан, но
отрицать этого не мог. Он приподнял шляпу и пробормотал несколько слов,
которые могли означать все что угодно.
Из темноты послышался голос:
- Любопытно было бы узнать, как чувствует себя человек, обладающий
таким богатством. Я никогда прежде не бывала в обществе миллионщика. Мне,
верно, не подобает оставаться на своем месте, в то время как господин
Шагерстрем сидит спиной к движению. Я охотно поменяюсь с вами.
Попутчица говорила льстивым, масленым голоском, чуть пришепетывая. Если
бы Шагерстрему когда-либо довелось иметь дело с жителями Корсчюрки, он
тотчас понял бы, что перед ним жена органиста, фру Тея Сундлер. Как бы то ни
было, он сразу решил, что никогда в жизни не слышал более несносного и
деланного голоса.
- Нет, нет, ни в коем случае! - запротестовал он.- Сидите себе!
- Я, видите ли, приучена к тяготам и неудобствам,- продолжал голос,- и
ничего со мною не станется, если я займу место похуже. Но вы-то, господин
заводчик, должно быть, привыкли сидеть на золоченых стульях и есть на
золотом блюде золотой вилкой!
- Позвольте вам заметить, милостивая государыня,- сказал Шагерстрем,
который начал сердиться не на шутку,- что большую часть своей жизни я спал
на соломе и ел деревянной ложкой из оловянной миски. У меня был хозяин,
который однажды, разозлясь, так оттаскал меня за волосы, что я после собрал
целые клочья и набил ими подушку. Вот какая была у меня перина!
- Ах, как романтично! - воскликнул угодливый голосок.- Как удивительно
романтично!
- Прошу прощения, милостивая государыня,- возразил Шагерстрем,- это
вовсе не романтично, но это было полезно. Это помешало мне сделаться
болваном, за которого вы меня как будто принимаете.
- Ах, что вы говорите, господин заводчик! Болваном! Могу ли я в моем
положении считать болваном миллионера! Мне просто любопытно узнать, как
чувствует и мыслит столь высокопоставленное лицо. Могу ли я спросить, что вы
ощутили, когда счастье наконец улыбнулось вам? Не почувствовали ли вы... ну,
как бы это сказать... не почувствовали ли вы себя на седьмом небе?
- На седьмом небе! - повторил Шагерстрем.- Я охотно бы отказался от
всего, если б мог!
Шагерстрем надеялся, что женщина в углу кареты поймет, что он не в
духе, и прекратит разговор. Но льстивый, масленый голосок неутомимо
продолжал:
- Как чудесно, что богатство не попало в недостойные руки. Как чудесно,
что добродетель была вознаграждена.
Шагерстрем промолчал. Это был единственный способ уклониться от
обсуждения его персоны и его богатства.
Дама в углу кареты, должно быть, поняла, что была чересчур назойливой.
Но она не умолкла, а лишь переменила тему разговора.
- Подумать только! И теперь вы, господин заводчик, намерены вступить в
брак с этой гордячкой Шарлоттой Левеншельд.
- Что такое? - вскричал Шагерстрем.
- О, простите! - произнес голос еще более льстиво и вкрадчиво, чем
прежде.- Я человек маленький и не привыкла общаться с сильными мира сего. Я,
быть может, выражаюсь не так, как должно, но что поделаешь, если слово
"гордячка" так и просится на язык, когда я заговариваю о Шарлотте. Впрочем,
не стану более употреблять его, если оно вам не по вкусу, господин заводчик!
Шагерстрем издал нечто вроде стона. Дама в углу могла при желании
принять это за ответ.
- Я понимаю, что вы, господин Шагерстрем, сделали свой выбор по зрелом
размышлении. Говорят, господин заводчик всегда тщательно обдумывает и
взвешивает свои действия. Надеюсь, так было и с этим сватовством. А впрочем,
я хотела бы спросить, известно ли вам, господин заводчик, что на самом деле
представляет собой эта гор... о, простите, эта красивая и очаровательная
Шарлотта Левеншельд? Говорят, вы, господин заводчик, до своего сватовства не
обменялись с нею ни единым словом. Но тогда вы, верно, каким-либо иным
способом удостоверились, что она вполне достойна быть хозяйкой Озерной Дачи.
- Вы хорошо осведомлены, милостивая государыня,- сказал Шагерстрем.-
Вы, верно, принадлежите к близким знакомым фрекен Шарлотты?
- Я имею честь быть близким другом Карла-Артура Экенстедта, господин
Шагерстрем.
- А, вот как! - отозвался Шагерстрем.
- Но вернемся к Шарлотте. Простите, что я говорю вам это, но вы не
кажетесь счастливым, господин Шагерстрем. Я слышала, как вы вздыхаете и
стонете. Быть может, вы, господин заводчик, раскаиваетесь в том, что дали
согласие на брак с этой... ну, как бы сказать... безрассудной молодой
девушкой? Надеюсь, подобное выражение не коробит господина Шагерстрема?
Слово "безрассудная" ведь может означать все что угодно. Да, я знаю,
Шагерстремы не берут назад данного слова, но пастор и пасторша - люди
справедливые. Они должны бы вспомнить, что им самим пришлось вытерпеть от
Шарлотты.
- Пастор и пасторша весьма привязаны к своей питомице.
- Скажите лучше, что они поразительно терпеливы, господин Шагерстрем!
Этак будет вернее! Вообразите, господин Шагерстрем, у пасторши была когда-то
превосходная экономка, но Шарлотте она пришлась не по нраву. Она щелкнула ее
по носу в самый разгар предрождественских хлопот, и бедняжка, не стерпев
обиды, отказалась от места. И вот несчастной тетушке Гине, больной и старой,
пришлось самой заняться приготовлениями к рождеству.
Шагерстрем недавно слышал эту же историю, только рассказанную на иной
лад, но не счел нужным возражать.
- И вообразите, господин Шагерстрем, пастор, который до такой степени
любит своих лошадей, что...
- Я знаю, она устроила скачки на них,- прервал Шагерстрем.
- И вам это не кажется ужасным?
- Мне говорили, что животные застоялись в конюшне и чуть не погибли.
- А вы слышали, как она обошлась со своей свекровью?
- Это когда она перевернула сахарницу? - спросил Шагерстрем.
- Да, когда она перевернула сахарницу. Я полагаю, что особа, которая
станет хозяйкой Озерной Дачи, должна уметь вести себя за столом.
- Совершенно верно, сударыня.
- Вы ведь не хотели бы, чтобы ваша жена отказывалась принимать ваших
гостей?
- Разумеется, нет.
- Но тогда вы очень рискуете, женясь на Шарлотте. Подумайте только, что
она натворила в Хольме у камергера Дункера! Она должна была сидеть рядом с
капитаном Хаммарбергом на званом обеде, но заявила, что не желает этого. Она
сказала, что скорее предпочтет вообще уехать домой. Вы, должно быть,
слышали, господин Шагерстрем, что репутация у капитана Хаммарберга не из
лучших, но у него есть свои хорошие стороны. Я сама говорила с капитаном по
душам и знаю, как несчастлив он оттого, что не может встретить женщину,
которая поняла бы его и поверила бы в него. Как бы там ни было, но ведь не
Шарлотте его судить, и раз его принимает сам камергер, то ей вовсе не
подобает выражать недовольство.
- Что до меня,- сказал Шагерстрем,- то я не намерен приглашать к себе в
дом капитана Хаммарберга.
- Возможно, возможно,- произнес голос.- Тогда дело иное. Я вижу, что
господин Шагерстрем привязан к Шарлотте гораздо больше, нежели я
предполагала. Это весьма благородно, это истинно по-рыцарски. Вы, господин
заводчик, верно, берете под свою защиту всякого, кого преследует худая
слава. Но в душе-то, я полагаю, вы вполне согласны со мной. Вы, господин
Шагерстрем, знаете, что брак между лицом, занимающим столь высокое
положение, и столь безрассудной особой, как Шарлотта, совершенно немыслим.
- Так вы полагаете, сударыня, что я с помощью пастора и пасторши
могу... Но нет, это невозможно!
- Невозможно другое! - возразил масленый голос самым вкрадчивым тоном.-
Невозможно жениться на опозоренной женщине.
- Опозоренной?
- Простите, но вы, верно, ничего не знаете, господин заводчик. Вы так
добросердечны! Карл-Артур Экенстедт рассказал мне, как вы поручились за
Шарлотту. И хотя вы убедились, что обвинения справедливы, вы все-таки взяли
ее под свою защиту. Но не все такие, как вы. Полковница Экенстедт вчера и
сегодня гостила в пасторской усадьбе. Она отказалась видеть Шарлотту. Она не
пожелала даже спать с ней под одной крышей.
- В самом деле? - спросил Шагерстрем.
- Да,- ответил голос.- Это истинная правда. И знайте, господин
Шагерстрем, что некоторые мужчины были настолько возмущены поведением
Шарлотты, что решили устроить кошачий концерт около ее дома, как это обычно
делают упсальские студенты, когда они недовольны каким-нибудь профессором.
- Ну и что дальше?
- Молодые люди собрались у пасторской усадьбы и подняли шум, но им
помешали. Это сделал Карл-Артур. В ту ночь у него во флигеле спала его мать.
Она не потерпела бы подобного скандала.
- А иначе молодой Экенстедт, разумеется, не вмешался бы?
- Об этом я судить не смею. Но в интересах справедливости, господин
Шагерстрем, я надеюсь, что молодые люди вернутся следующей ночью. И я
надеюсь, что слепец Калле долго еще будет ходить по округе и распевать
сложенную про нее песню. Ее сочинил капитан Хаммарберг, и она довольно
занятна. Ее поют на мелодию песенки "По небу месяц плывет". Услышав эту
песню, господин Шагерстрем, вы поймете, что вам невозможно жениться на
Шарлотте Левеншельд.
Внезапно рассказчица умолкла. Шагерстрем забарабанил в стенку
дилижанса, желая, как видно, дать кучеру знак остановиться.
- В чем дело, господин заводчик? Вы собираетесь выйти?
- Да, милостивая государыня,- ответил Шагерстрем. Он был так же
разъярен, как и несколько часов назад, когда Бритта Нюман попыталась
заговорить с ним о Шарлотте.- Не вижу иного пути избавиться от выслушивания
клеветы на девушку, которую я уважаю и на которой намерен жениться.
- Ах, что вы! Я вовсе не хотела...
Карета остановилась. Шагерстрем рванул дверцу и вышел.
- Понимаю, что вы не хотели! - сказал он гневно и с громким стуком
захлопнул дверь.
Он подошел к форейтору, чтобы расплатиться.
- Вы уже покидаете нас, господин Шагерстрем? - сказал форейтор.- Дамы,
верно, будут недовольны. Когда пасторша садилась в карету, она была на меня
в претензии за то, что там не было кавалеров.
- Пасторша! - удивился Шагерстрем.- Какая пасторша?
- Да пасторша из Корсчюрки. Разве вы не побеседовали с попутчицами и не
узнали, что в карете едут пасторша и фрекен Левеншельд?
- Шарлотта Левеншельд! - повторил Шагерстрем.- Так это была Шарлотта
Левеншельд!
Было уже далеко за полночь, когда Шагерстрем вернулся в Старый Завод.
Управляющий Нюман и его жена еще не ложились. Они в большой тревоге
дожидались возвращения Шагерстрема и уже подумывали о том, чтобы послать
людей на розыски. Оба в волнении ходили по аллее, когда он наконец
показался.
Они увидели коренастую, несколько приземистую фигуру на фоне ночного
неба и узнали Шагерстрема, но им все еще не верилось, что это он. Человек,
который приближался к ним, весело напевал старинную народную песенку.
При виде их он расхохотался.
- Да ложитесь вы спать! Завтра все расскажу. Но вы были правы. Тебе,
Нюман, придется готовиться в дорогу. Утром ты отправишься в инспекционную
поездку вместо меня. Сам же я должен завтра вернуться в Корсчюрку.
ОГЛАШЕНИЕ
I
В субботу утром Шагерстрем появился в пасторской усадьбе. Он хотел
поговорить с пастором о начавшемся преследовании Шарлотты и посоветоваться о
том, как лучше положить ему конец. По правде говоря, приезд его пришелся как
нельзя более кстати. Бедный старик был вне себя от возмущения и тревоги.
Пять тонких морщин, пересекающих его лоб, снова ярко рдели.
Этим же утром его посетили трое господ из деревни - аптекарь, органист
и коронный фогт. Они явились единственно за тем, чтобы от своего имени и от
имени всей общины просить пастора удалить Шарлотту из своего дома.
Аптекарь и коронный фогт держали себя весьма учтиво. Видно было, что им
не по душе подобная миссия. Но органист был в высшей степени раздражен. Он
говорил громко и запальчиво, совершенно забыв о почтении к своему духовному
пастырю.
Он заявил пастору, что если Шарлотта и впредь будет оставаться в его
доме, то это может повредить ему во мнении паствы. Мало того, что она
постыдно обманула своего жениха; мало того, что она уже не однажды вела себя
самым неподобающим образом,- ко всему этому она вчера набросилась на его
жену, которая, разумеется, никак не ожидала, что с ней может приключиться
что-либо худое в этом почтенном доме, где она была гостьей.
Пастор сразу же объявил им, что фрекен Левеншельд останется у него в
доме, пока его старая голова еще держится на плечах. С тем посетители
вынуждены были удалиться. Но легко понять, сколь неприятна была вся эта
история миролюбивому старику.
- Трезвону этому конца не видно,- сказал он Шагерстрему.- Всю неделю
мне не дают покоя. И можете не сомневаться, господин заводчик, что органист
не отступится. Сам-то он весьма безобидный малый, но его подстрекает жена.
Шагерстрем, который сегодня был в наилучшем расположении духа,
попытался было успокоить старика, но безуспешно.
- Уверяю вас, господин заводчик, что во всей этой истории Шарлотта
виновна не более, чем новорожденный младенец, и я, разумеется, и не подумаю
отсылать ее из своего дома. Но мир в общине, господин заводчик, мир, который
я оберегал целых тридцать лет, теперь будет нарушен.
Шагерстрем понял, что старик опасается, как бы не пошли прахом его
многолетние старания сохранить мир в общине. И он начал серьезно сомневаться
в том, что у старого пастора достанет сил и мужества устоять перед новыми
домогательствами прихожан.
- По правде говоря,- сказал Шагерстрем,- до меня также дошли толки о
начавшемся гонении на фрекен Левеншельд. Я и приехал сегодня затем, чтобы
посоветоваться с вами, господин пастор, о том, как положить этому конец.
- Вы умный человек, господин заводчик,- ответил старик,- но я
сомневаюсь, сумеете ли вы обуздать злые языки. Нет, нам остается лишь молча
готовиться к самому худшему.
Шагерстрем пытался возразить ему, ко старый пастор повторил все тем же
унылым тоном:
- Надо готовиться к самому худшему... Ах, господин заводчик, если бы вы
с Шарлоттой были уже повенчаны!.. Или хотя бы оглашение было сделано!
При этих словах Шагерстрем вскочил со стула.
- Что вы сказали, господин пастор? Вы полагаете, что оглашение помогло
бы?
- Разумеется, помогло бы,- ответил старик.- Если бы в приходе знали
наверняка, что Шарлотта станет вашей женой, ее оставили бы в покое. По
крайней мере она могла бы тогда находиться у меня в доме до свадьбы, и никто
не проронил бы ни слова. Уж таковы люди, господин заводчик. Они не дерзнут
оскорблять тех, кого ожидают богатство и власть.
- В таком случае я предлагаю, чтобы оглашение было сделано завтра
утром,- сказал Шагерстрем.
- Весьма благородная мысль, господин заводчик, но это невозможно.
Шарлотта в отъезде, а у вас ведь нет с собою необходимых бумаг.
- Бумаги находятся у меня в имении, и их можно привезти. И, как вам
известно, господин пастор, фрекен Шарлотта положительно обещала мне свою
руку. Кроме того, ведь вы ее опекун, и от вас зависит дать согласие на ее
брак.
- Нет, нет, господин заводчик! Не будем принимать поспешных решений.
И старик перевел разговор на другое. Он показал Шагерстрему несколько
наиболее редких экземпляров растений из своей коллекции и рассказал о том,
как ему удалось их раздобыть. Он снова сделался оживлен и разговорчив. Он,
казалось, позабыл обо всех своих огорчениях.
Но затем он опять вернулся к предложению Шагерстрема.
- Оглашение ведь еще не венчание. Если Шарлотта будет недовольна, то
вовсе не обязательно венчаться.
- Речь идет лишь о вынужденной мере,- сказал Шагерстрем,- к которой мы
прибегнем для того, чтобы восстановить мир в общине и прекратить оскорбления
и клевету. Я, разумеется, не намерен тащить фрекен Шарлотту к алтарю против
ее воли.
- Да, да, кто знает? - проговорил пастор, должно быть вспомнив о
письме, которое он прочел без спросу.- Должен вам сказать, господин
заводчик, что Шарлотта - девица с норовом. Так что для нее самой было бы
лучше, если б эта история прекратилась. А не то в дальнейшем она, пожалуй,
не удовольствуется парой отрезанных локонов.
Они долго еще обсуждали это дело.
Размышляя об оглашении, они все больше убеждались, что оно было бы
наилучшим выходом из всех затруднений.
- Убежден, что старуха моя тоже согласилась бы с этим,- сказал пастор,
который под конец преисполнился самых радужных надежд.
Шагерстрем же думал о том, что едва только будет сделано оглашение, он
получит право сделаться защитником Шарлотты. И уж тогда...
